Х-пирамида

Часть первая

Любимую сегодня дай мне ночью!

Текст пирамид

Эсме

Год то спала на Великой Зелени, то, как нынче, тряслась в волнах, в тьме кромешной, красная барка, больше которой не было в мире: барка в сто вёсел и в двести сорок амов в длину, в ширину же почти в сто амов; барка с гребцами, избранными в Египте. Год почти, целый год властелин Двух Почв, богоравный Хеопс, плавал в море.

Слышались всплески волн; дул ветер; палуба падала, а потом взлетала. Взмелькивал Фараонов маяк вдали да болталась лампадка, мутно светившая сквозь хрусталь близ двери в царский салон. Весь свет. А больше ― ни там, где суша, ни в мглистом небе и ни на барке – света не виделось.

Дождило; качка усилилась.

– Царь! – звал кормчий.

Тот подле борта молча стоял, не слыша.

– Царь наш пресветлый! Дай отойти к земле. Шторм ширится! Нун, бог вод, угрожает нам гибелью!

– Действуй, – бросил Хеопс и шагнул к салону.

В светлом, сплошь в лампах, узеньком зале были арфистки, плохо игравшие. Чернокожие их тела мотались, пальцы со струн слетали, взоры косились страхом. Царь сел на чёрный, в крупных смарагдах, трон с краю чёрного небольшого стола. На другом же конце стола в кресле виделась дама, возраст за тридцать; волосы, – светлые, как пшеница, под диадемой – россыпью крыли светлую обнажённую грудь её. Вина с яствами уставляли стол.

– О, Эсме! – произнёс он, сняв мокрый клафт1. – Мы к берегу поплывём от шторма.

– Хор живой, царь людей! Критянка, я прожила у моря. Дважды с тобою я проплыла до Крита, места богов. Нет, моря я не боюсь. Но берег нас разлучает.

– С барки я не сойду, – изрёк фараон. – Зол Мемфис, гадок Египет. Если он не изменится, мы с тобой уплывём. На Крит. Там тоже люди и боги. Вдруг они лучше наших богов – всей мемфисской Эннеады? Спой-ка мне песню.

Слышались всплески вёсел; барка со скрипами развернулась.

Женщина пела:

Мой сладкий бык, бык критский!

Мы на лугах минойских.

Лилии пахнут морем,

розы дышат любовью.

Я тебя обнимаю,

лоно я подставляю:

лей, бык мой, млечность

семенем жизни!

Царь улыбнулся, вспомнив, как встретил эту критянку, деву со светлой шёлковой кожей, светлыми волосами.

Чтó он любил в ней? Славный Египет щедр на красу тел женских с их узкой талией, длинной шеей, ладными бёдрами, с их изящными раменáми, с их манким взглядом. Женщин – шумерских, кушских, ливийских и азиатских – вдосталь. Он любил не за тело. Он любил за иное. С ней душа расцветала, с ней он был в мире, где красота и воля. В ней жил дух воли – вот что влекло царя… Раз из Нубии Нил принёс орхидею, белую, хрупкую, дивно пахшую далью, где он не будет и где рождаются вот такие цветы, им названные «Эсме».

Она всё пела под всплески вёсел и скрипы балок.

– Как нам быть вместе? – громко спросил он. – Вечно.

Песня утихла. Смолкли арфистки.

Он щёлкнул пальцем; выскочила плясунья с систрами. Он сначала следил за ней; а потом, глянув вбок, увидел собственный образ в чаше из серебра: лик с длинным широким ртом, чуть жабий, как у отца, у Снóфру… и, если встанет, то невысок, пузастый; да и немолод… жалкий негроид с тёмною кожей.

– Я не прославлен, – взял он сосуд с вином. – Не воин, не покорял ливийцев, также Синай и Нубию до вторых порогов. Мемфис не мной построен. Также не рыл я русел, не обводнял поля. Но тобой я любим. За что, о, Эсме? Не знаю.

Та говорила: – Ты необычный. Ты не как все, ты странный. Ты не живёшь, а грезишь. Так грезят боги. Ты, бросив всё, – здесь, в море, рядом со мною. Мне ль не любить тебя?.. И ты сделал наследником плод наш, принца Хефрена, всех обманув… Ты странный. Ты что-то ищешь, ищешь и ищешь. А это значит – ты свершишь небывалое, о, мой Хор, бык критский!

– В Мемфисе свой бык, – фыркнул Хеопс. – Бык Áпис. Ваш бык – любви бык, бык наслаждений. Áпис – бык власти; он образ Птаха, бога богов. „Велик бык Áпис в Стойле златистом, что в храме Птаха, что в Граде Мемфис!“, – так говорят у нас. Твой, милая, „на лугах бык критский“ – дюжинный. В праздник Áпис ходит по Мемфису – и все падают ниц с мольбой. Знай, Áпис символ Египта. Он – государство… Я, Эсме, – встал Хеопс близ критянки, – бог, и мне сходство с Áписом-Птахом льстит сильнее, чем с вашим пылким критским быком, увы.

Мимо пляшущей с систром девушки, он повёл Эсме в спальню. Ложе их было в льнах, окрашенных в цвет небес. Он снял с неё поясок, на коем вис анх – крест жизни.

– Ты разве жрица? Что носишь знаки, словно ты жрица?

– Наша любовь как чудо, – произнесла критянка. – Ты здесь со мною. Это не хвалит ни люд Египтов, ни ваши боги, сколько ни есть их. Нас защищает вовсе не власть твоя. Хоть она велика, но она – в Египтах. Мы же в стихии, ибо конца нет морю! Крест есть знак жизни; жизнь же стихийна. Жизнь и власть – разное. Ты от власти бежал, царь, к жизни, а её бог – любовь. Анх значит, что я раба её. Знак, любовь моя, значит многое! Даже то, что ты „критский бык“, как я пела, – даже и здесь знак.

– Что за знак?

Дама села на ложе и пояснила: – Вышел на критский и́скристый берег некогда бык, мой царь. Он был бел, и могуч он был! Пасифая сошлась с быком. Плод любви их был спрятан в грот под землёю… Страсть наказуема, ибо страсть свободна. Так и у нас, возлюбленный: под крылом стихий бережём любовь, коей мало места в Египтах. Если в дни празднеств ты кормишь Áписа в вашем Мемфисе – ты не мой, ты общий. Мой ты – если мы в море!

Он к ней приник.

А утром с первым лучом проснулся и улыбнулся. Он не хотел сражаться, строить дороги и совершать молебны. Он хотел небывалого: повернуть вспять Нил, например, а Дельту, Нижний Египет, сдвинуть к истокам Верхнего Нила. Или царить в Шумере, в области столь же старозаветной, как и Египет… Или летать, как птица… Он смотрел на нагую, в льнах цвета неба, женщину и любил её так, что плакал. Грезить он мог лишь с нею.

Слуги его одели: клафт на лоб и урей (знак власти), схéнти (на бёдра ленточный пояс в три где-то слоя и плиссированный) да сандалии. В парике он на барке не щеголял. Вдруг сняв урей, он надел его на рабыню. Та умерла от страха. Он, фыркнув, вышел. Разом маджаи около входа выпрямились. Маджаев-телохранителей героический Снóфру, славный отец его, нанял в Нубии, когда там воевал. Огромные, под два метра, эти маджаи жили с тех пор при дворе царя. Юбки красного цвета их отличали.

Давешней бури след простыл; солнце жарило. Барка двигалась к мысу с маленьким маяком.

Царь щёлкнул в борт пальцами, – кедр, ливанский; ценное дерево… Дали барку критяне, первые мореходы, что подплывали к краю вселенной, где копошится мерзостный Áпоп – Зло, Мрак и Хаос в облике змея. Смелые люди!.. Барка двухпалубна: низ её – для гребцов и для слуг; там вёсла, по пятьдесят их с каждого борта; верхняя палуба помещала клеть кормчего на корме и комфортный царский салон близ мачты под красно-белым скошенным парусом.

Ветерок охлаждал зной. Мыс с маяком плыл слева; там же был порт Ра-Кéдит, маленький, пыльный и захолустный. Пахло Египтом: эммером на полях, песками и – чем-то затхлым. Так пахнет ил из Нила. Но фараон считал, что так пахнет чин Двух Египтов, сосредоточенный на загробном. Может быть, ил – смесь гнили – вытворил тягу к мёртвому? Снóфру, мудрый отец его, полукровка, полу-нубиец, сказывал, что, мол, в Нубии больше радостей жизни. Верно, Египет чужд Хеопсу из-за нубийской в том числе крови.

Молча смотрел он, как вдруг от мыса двинулась лодка; чин в ней стал кланяться, а подплыв, прокричал вверх:

– Примешь ли главного из чиновников: сéров, хáтиев и семéров, ― царь и Хор жизни? Я, Хамуас, твой чáти!

– Знай, Хамуас, мой чáти, я не сойду на берег. И не надейся. Может, сойду… – Царь фыркнул. – Если случится чудо?

Царь, не ответив, скрылся, вынудив высшего из чинов Египта маяться в лодке да и уплыть затем.

Петефхапи разбил врагов. Позади рудники и копи, а впереди, в песках, бедуины, что убегали, бросив оружие и ослов под грузами. Рать вломилась в долину утром, чтобы управить битву до зноя… Вóйны здесь были быстрыми рейдами против местных владетелей. Шейхи всем здесь владели, рыли руду и камни и продавали. Мемфис отважился на захват. Царь Снóфру дело закончил, и много лет уже как Синай считался частью Египта. Нравится шейхам? Вряд ли. Прежде всё было их; нарытое (бирюзу, алмазы, медь, известняк) они продавали в Мемфис, в Тир, в Библ, в Мегиддо в Азии, плюс в Эрéду и Киш…

Устав, Петефхапи сел в тень подле круч, любуясь, как мчатся воины в белых льнах (линотóраксах) на трусливого недруга.

Генералу чуть не полвека ратных трудов давали себя почувствовать. Он снял шлем освежить свой выбритый круглый череп, вытянул мощную, в шрамах, руку. Пальцы дрожали… Как не дрожать им, пальцам рубаки? Он проходил Синай напролом раз девять, здесь ему проломили нос, что, скошенный вбок, смешит теперь самого его, Петефхапи, Главного Дома Войны Египта, лучшего полководца… Воины опустили рядом с ним клетку с длинными ручками, где сидел Небти-Чебти, символ военных преодолений, нынче старик уже, рыжий кот. Считалось, что, если кот при войске, будут победы. Клетку открыли, кот прыгнул к скалам и их пометил, после влез в клетку и задремал.

Вонь крови, органов, вывернутых в резне, окрепла, и Петефхапи бросил свой серповидный меч в раскалённый песок. Денщик, стащив с него линотóракс, наспех полил его из огромного бурдюка водой. На осле был ещё бурдюк с местным простеньким пивом, и генерал пил пиво, слушая звуки яростной битвы за косогором, видя палимую Ра пустыню с горным отрогом. В воздухе плыли грифы, но не решались снизиться к трупам.

– Снóфру велик! – изрёк Петефхапи. Хмыкнув, он снова начал пить пиво, сидя на кресле меж адъютантов, вынужденных стоять в броне и терпеть… Не помнят славного Снóфру, знал он. Ишь, обленились в мирное царство отпрыска Снофру, то есть Хеопса, странного нравом!.. Но это Снофру сделал Египет сильным, великим, лёгшим от Ливии до Аравии и от моря до Нубии, защищаемым фортами и известным прочим народам! Дай десять тысяч, вздумал вдруг генерал, да резерв пять тысяч, вместе пятнадцать, – и он дойдёт до Тира либо до Библа. Но не со зла дойдёт – а явить мощь Нила!..

Словно мираж, тряслись перед взором цепи идущих воинов, что вели пленных шейхов в шкурах да азиатов в ярких одеждах. Военачальник, встав, облачился вновь в линоторакс2 и повернулся, дабы стать профилем, маскирующим сильно вдавленный нос. Но, впрочем, кто бы смеялся над Петефхапи?

– Меч царя! – крикнул главный отряда, юноша властный, гороподобный и темнокожий. – Вот, все вожди их!

Тех повалили.

– Храбр принц Джедефра, храбр! – произнёс Петефхапи и обратился к пойманным: – Шейхи кто из вас?

Трое выползли на коленях, пахшие смрадно, и заявили: им, дескать, врали, что, мол, в Египте более «нет царя», и пришли они, если нет царя, «за своим, чем владели прежде».

– Как это „нет царя“? – вёл воин. – Глупые шейхи! Вторгнувшись в земли бога живого, вы обрекли себя. Я вас живо казню, проклятых… – Он помолчал, вздохнув. Казни жуть не хотелось, кровь надоела. Он после битвы быстро терял свирепость и оставлял правёж палачам, которых, жалко, здесь сейчас не было, и казнить за разбой предстояло ему. – Ступайте… – буркнул он. – Убирайтесь, ради богов! Идите… Знаю, кто вас подбил на зло.

Шейхи встали, попятились, побежали в пески, бесхитростные, как звери или как дети.

– О, это племя нам досадит ещё! – Петефхапи вздохнул.

Остались лишь азиаты, мстительные и корыстные. Генерал их не мог простить.

– Из Тира? – начал он. – Не ответите, вырвут вам языки, нос сплющат, будет страшней, чем мой, – шутил он.

– Меч царя! – взвыли люди города торгашей. – Мы к вам шли!! Ибо дошло до нас, что Хеопс смежил очи. Шли мы почтить его! Шейхи нас захватили… Славься, бесценный! Дарим невольниц моавитянок и лазурита короб огромный, о, наш спаситель, спасший от шейхов бедных торговцев!

– Лжёте. – Военачальник сел нахмурясь. – С вас спустят шкуры, – проговорил он. – Кара вам от царя Хеопса, рубит выи подлым смутьянам! Вижу насквозь вас! Вы урезонили шейхов выступить и вернуть рудники да копи, чтоб по дешёвке брать руду и самим продавать её в Киш, в Мемфис либо в Меггидо… Ради Молóха, вашего бога, и ради мемфисской Эннеады, вы пожалеете. В путах двинетесь в Мемфис. Прав суд царя и страшен!

Тирцев примкнули к длинной жердине и отстегали под хохот войска.

– Дальше, – вёл генерал, – в честь бога, в честь фараона, чей шаг, как Нил, широкий! Кто держит в длани сердце вселенной! Кто вырывает бивни слонов! Чей глас повергает в ужас! Мы отдохнём – и в путь. Направимся к рудникам Атéка и к Стене Снóфру, коей он обособил Азию от Двух наших Египтов. Мы возвратим царю, чем владел он! Грозен урей его! Отдыхайте.

Воины, кланяясь клетке с дремлющим Небти-Чебти, двинулись в тень. С ослов раздавали воду и пищу. Вместе со всеми ел и Джедефра, принц, сын Хеопса. Лекари сели к раненым.

Генерал встал с кресла и обошёл кругом азиатов, брошенных на пески поодаль. Он был доволен.

Вдруг, потеснив всех, в маленьком схéнти, взялся гонец со свитком (двести их мчались в разные номы, области то есть, если нужда была). Текст прислал Хамуас, который был Главный Царского Дома, чáти, или же канцлер, сходственно «Друг Царя» (был к у них и такой ранг). Он заклинал вернуться из-за «немыслимых неприятностей», взяв с собой также «Сéнмута», офицера. Он мог настаивать, первый после царя по сану, – кроме цариц и принцев; но – он упрашивал. Рангом, ратною славой Главный Дома Войны и «Единственный Друг Царя» Петефхапи – выше… Снова сняв линотóракс, взяв чашу с пивом, он удалился к скальным уступам, спрятался в тень. На солнце хоть жарь яичницу – а в тени дул сквозняк, бодривший ум. В общем, надо бы в копи, занятые врагами, чтобы прогнать их. Но Хамуас – неглупый и, вызывая вдруг Петефхапи, он, видно, чует: лучше Синай отдать, чем утратить нечто бесценное в самоё Египтах… Определённо, корень всех бунтов, вроде синайских, – в царских чудачествах, в царских странностях.

Генерал написал: «Я понял тебя. Часть войска шлю я в Атéк, где враг в рудниках их грабит. Пленников, тысячи, бирюзу, но и медь, раздобытую в копях, шлю я в Египет. Сам буду в Мемфис с малым отрядом наихрабрейших, с принцем Джедефрой, с Сéнмутом».

Припечатав воск, дав письмо скороходу, тут же умчавшему, генерал, собрав ветеранов, двинулся с ними в Нижний Египет, далее в Мемфис по Пути Снóфру: прежний царь много сделал великого, и в ходу была присказка: «Такового не знали даже при Снофру»… Крайний форт, Джáру, был на исконных землях страны… В портшезе Главный Дома Войны не ехал, то есть месил пыль пешью вместе со всеми. А Небти-Чебти, Победодарителя, в клетке сменно несли солдаты. Рядом шагал Джедефра, чёрный, будто нубиец, с длинным мечом на поясе. Сéнмут, среднего роста, с рубленым волевым лицом фиванец, тоже с тяжёлым длинным мечом, шёл следом.

В дивной усадьбе к югу от Мемфиса, на о. Ихи (острове), сильно сгорбленный, беспокойный, с хитрым лицом чин шастал подле дворцов своих. В схéнти (юбку-передник) били колени, острые и кривые, а с парика нистекало масло для благовоний; взоры метались. Зной был жуткий.

Лишь зазвучал гонг, чин юркнул в финиковую аллею, вспугивая там птиц, к портшезу с маленькой свитой. Он поклонился, только сандалия выступила из дверцы.

– Чистая! Дева Чести! Славься, царица! Да проведёт над тобой Нут вечность! Склонит Хатóр пред тобою стать свою!

Из портшеза вылезла дама, кожей светлей Хеопса, хоть и сестра ему, с ликом под макияжем. Очень зелёный длинный парик её, алость губ, алость щёк, браслеты, серьги в ушах, одежда, длинные ногти – всё было царски сверх элегантно. Се была Хенутсен, царица.

– О, Хамуас! Напрасно ль я претерпела зной ? Для чего ты позвал меня? Что затеял в час, когда вянут цветы и листья в пламени Ра с небес? – закапризила женщина, между тем как уже опахальщик начал её овеивать. – Ты великий богач, я вижу… – Дама осматривалась гордо. – И у царя нет не сыщешь чýдных садов таких; у царя нет дворцов таких… Остров Ихи весь твой?

– Блеск неба, благоухание тысяч лилий, всю прелесть мира, о, величайшая, на твой лик и на перси и раменá твои!! – восклицал Хамуас на древнем говоре Дельты, чтобы не поняли остальные. – Звал тебя, да простится мне! Зной, царица, коим ты маешься, зной не так вредит, как беды, что, верно, стались бы, кабы ты не пришла. Царь…

– Хватит! – вдруг взорвалась она, зашагав аллеей; свита пошла за ней. – Рок смирит царя! Он… Знать видит, чернь тоже видит, как он торчит там с этой поганой мерзкой критянкой… Мне что, чёрт? Что мне?! Пусть он торчит там! пусть даже шторм снесёт его к Нуну в бездну!!

– Чистая! Воплощение Трона! – нёсся вслед канцлер. – Дело неладно! Вызван мной Петефхапи.

– Это не он идёт? – замерла Хенутсен.

Навстречу шли копьеносцы, ноги их шлёпали по дорожке. Остановились. Друг в друга вперились: грязные после марша, в шрамах, в пыли и в поту рубаки – и в белых схéнти свита хлыщей царицы с явно незнавшими битв мечами. В мрамор дорожки стукнула клетка с муркнувшим Небти-Чебти, Богом Победы. Воины пали ниц, а вожак их, резко шагнув вперёд, поклонился, сыпля с плеч пыль.

– Царица! Крепкой подмогой от Небти-Чебти взят был Синай. Не весь пока. Ибо вызван я в Мемфис к нашему чáти… Знал бы, ты будешь, я бы оделся, как подобает.

Дама сказала с лёгкой улыбкой: – Меч царя! Небти-Чебти, внуку Львиноголовой яростной Сóхмет и внуку Бáстет, кошек-богинь, испошлют с моего стола сыр и рыбу. Ну, а тебе дар – вечный Египет, мышцей твоей сберегаемый много лет.

– Я раб твой, Матерь Египтов! – Воин повёл своим искалеченным страховидным носом и отвернулся, ей поклонившись, к канцлеру. – Пищи бы, Хамуас, ― отряду. Где разместиться им? – Сняв с себя шлем и меч, он сунул их денщику.

– Где? Вон, лужайка… – Чáти увидел, как солдатня кидается в пруд купаться, вместо того чтоб идти к лужайке. – Славно… – цедил он, скрыв в душе, что хотел бы перепороть мерзавцев или отдать их в рабство. Глянув на Сéнмута, офицера, он произнёс: – Племянник, здравствуй! – и предложил: Идёмте же в дом, в прохладу, знатные гости. Чтó я скажу – тревожит.

– Здесь скажи… А вы прочь. Все! – так повелела царица свите, осознавая важность встречи и не желая лишних доглядов.

Канцлер воскликнул: – Здесь? Ну, что же… О, цвет Египта! Был я на море, дабы царь внял мне, – будет он, вечный Хор и Хорáхти, на горизонте денно и нощно…

– Хватит! – вскинулась дама, звякнув браслетами. – Пусть он будет живым, и точка, или не кончим за славословием.

– Правильно! – отступил в тень пальм Хамуас. – Как было? С порта Ра-Кéдит плавал я к барке. Но мне не внял царь. Он сказал, что сойдёт на берег, только увидев явное чудо… А почему я был? Почему расточал я время, нужное для правления? Хоть мой чин и велик высочайшею милостью, но и гнев царский страшен будет безмерно, коль обвинят меня в нерадивости!

– Да! – кивнул Петефхапи, стоя в сторонке пахнущим пóтом воинским телом, чтоб не смущать царицу. – Сотник плошает – горе. Чати3 плошает – может пасть царство.

– Истинно! – Канцлер тронул плечо его. – Очень мудро сказал ты… Ра клянусь, что дела в застое! Птахом клянусь я, знатные! Без царя одиноки мы, беззащитны, сиры!

– Вздор. – Хенутсен сломила висшую с пальмы ветку. – Он сделал выбор: он выбрал море и эту… шлюху, эту Эсме… Поёт она там? Пускай! Египет как-нибудь проживёт. Чернь вырастит хлеб, как раньше, жрец даст богам что нужно, а Петефхапи быстро разгонит всяческих недругов… Чати, правь страной. Со своей стороны, я скажу Хефрену, сыну-наследнику; пусть он правит вместе с тобою. Ибо его трон. Царь же… Что, он покинет чёртову барку, коль будет чудо? Так говоришь ты?

– Так! – Хамуас оглядел тайком и её, и воина и поморщился, слыша визг Небти-Чебти, моемого солдатнёю в пруду, где плавали золотые рыбки, что, верно, сдохнут от взбитой грязи. Челядь несла солдатне закуски и, ясно, пиво. В зной солдатня, знал канцлер, любит пить пиво, после же мочится и рыгает… Он подавил злость, в том числе на гостей: ум детский и у царицы, и у вояки, ибо не видят далее глаз своих. Им плевать, что Хеопс уже год на барке. Боги! Не видят, что происходит?! А – происходит.

– Враг вечной жизни! – выпалил он рабу, что вкривь обрезáл кусты. – Режь выше!.. – Он поклонился. – Гости, простите! Погорячился. Частности – образ общего. Кавардак в стране… Нам бы в дом; в доме сесть обсудить дела… Или, может, в аллею нильских акаций? либо в аллею миртов? Там павильоны. И тамариск цветёт: в тамарисковую аллею, может, пройдёмте?

– Мудрый сановник! – встрял Петефхапи. – Эти сады твои и аллеи дивны, прекрасны! Но, друг, не медли. Я, бросив войско, шёл к тебе день и ночь. В чём дело?

– О, цвет Египта! – начал тот. – Сказывают о сходках в Мемфисе. Чернь и знать неспокойны. Минули Дни Кормлений Áписа в Стойле. Но царя нет; бык голоден. Бык сей – зрак бога Птаха, бога богов, известно. Царь же есть длань богов! Птах злится, мнит люд Египтов, коль брошен Áпис. Царь, и никто иной, кормит Áписа. Малость, мелочь ли – пропустить обряд? Капля, ведомо, камень долбит, – горбился и оглядывался на шумливую солдатню хозяин. – Мелочи ценны. Каждый шаг важен. Цепь шагов вяжет путь. Цепь правил вяжет традицию как путь жизни. Ты, о, царица, вздрогнешь, коль ясный день затмится, ибо привыкла к солнцу дневному. Ты, меч царя, заплачешь, если исчезнет твой Небти-Чебти. Чернь же слабей нас. Если сто лет, и триста царь сытил Áписа и не стал – люд в ужасе. Ибо принятый путь пресёкся… Мир – цепь обрядов. Нет одного – цепь рушится, люд не чувствует крепость жизни, видя провал в ней. Люд задаёт вопросы, люд тщится мыслить; мысль отнимает прочие силы, мысль возбуждает люд… – Канцлер кашлянул, приложив к губам плат. – Я вижу, как без царя страх крепнет, чернь колобродит, сякнет порядок. Эти, что на пруду, – сдержался он от упрёков много грубее, – эти солдаты, завтра проснувшись, спросят: что с фараоном? он пропустил обряд Дня Кормлений? Жив ли он вообще? Кто правит? – спросят солдаты. Толки витают, множатся. Без царя слабнет Мемфис, мнят иноземцы. Вот и отпал Синай, где бьёмся, годы воюем. Рейды ливийцев к нам участились. В Нубии смуты. Всё – оттого что царя нет. Мемфисский Двор как зеркало, в коем видит себя Египет. Двор – корень древа. Корень слабеет – рушится древо.

– Из-за Эсме! – воскликнула Хенутсен. – Джедефра тоже поганый, сын её чёртов! Эти критяне нас атакуют, грабят, вредят нам и интригуют.

– Нет, – брякнул воин. – Род Эсме – он с далёкого Крита. Крит с нами в дружбе Грабят нас из оазисов ближней Ливии. А Джедефра храбрый, мы воевали с ним на Синае.

– Да, – вставил канцлер. – С Критом понятно… Это ливийцы нам досаждают… С Нубии весть: там засуха, все бегут к вождю Бсу Кофанскому, кой нам недруг. Южные крепости видят варваров. Племена их бьются за власть, скоты! Князь князей в этой Нубии, царь Восточной Донголы, очень боится Бсу, ищет помощи, просит войск у царя, – вёл канцлер. – Царь – да живёт он! – наш щит от хаоса.

– Зной, Хамуас. Быстрей говори что хочешь! – встряла царица, крикнув, чтоб дали веер.

Небо сияло. Ни ветерка, увы. Запах мирта, роз, мальвы густ был, удушлив; слышался звон цикад, кряк уток. Мысленно Хамуас клял знатную гостью, вынудившую быть в пекле, а не пойти в дом, там, где прохладнее. Благовонья на Хамуасе прели, и он смердел почти. У царицы ведь тоже из-под зелёного парика текут благовонья! Что ей? Выслушает – и отправится в Мемфис краситься…

– Для чего я позвал вас? Пишут мне из Фаюма: там хают Мемфис, сбавили подать. Также и в Дельте, где Себени́тский ном. Ведь Фаюм с Себени́том – номы формально, а не по сути. Это два княжества, и их сила явна. Снóфру великий – пусть да пребудет счастлив он в склепе! – в дни, когда утверждался, взял власть уступкой. Ведь себени́тский Дэн мог вредить ему: себени́тский Дэн грезит прошлою волей Дельты. А Сехемхет из Фаюма стал бы законный царь как наследный принц прежней Третьей Династии. Снофру дал статус княжеств этим двум номам, дабы польстить им. Внутренний враг страшней, клянусь, чем ливийцы с нубийцами! Нет царя – появляется мысль сменить царя. Взять, Фаюм протяжён, как царство. Нижний Египет слушает Дэна, внука царей своих. Также есть и Джедефра…

– Выродок?! Что с ним? – замер царицын веер. – Что этот плод Эсме совершил, скажи? Он ведь был на Синае!

Канцлер замялся. Зной путал разум, сердце стучало; он колебался, стоит ли говорить о принце. Да, принц бастард, бесспорно; да, принц без прав на трон. Но зато он силён, скор, мстителен. Он везде, где дело, он вечно с планами. Он воюет, был с Петефхапи в яростных битвах, нравится войску… Да, он не то что сын Хенутсен, растяпистый принц Хефрен, наследник… Канцлер решился.