- -
- 100%
- +
1
Пчела ползла по старой деревянной оконной раме. Взад-вперёд, по одной и той же траектории. Лишь изредка останавливалась, всматривалась в пустоту, а потом снова билась в грязное треснутое стекло. Её хватало ненадолго – секунд на пять-шесть. Затем она вновь принималась ползать по своей бесконечной дороге. Очередная попытка выбраться наружу терпела крах.
Возможно, она так и осталась бы здесь – день, два, пока не обессилела бы и не остановилась навсегда. Но чья-то рука вдруг легла на ту же раму, преградив пчеле бессмысленный, изнуряющий путь.
Окровавленные пальцы дрожали, хаотично сгибаясь и разгибаясь. Пчела замерла на мгновение, а затем, бесцеремонно переползая по руке, продолжила свой путь.
Кристальную тишину пронзил протяжный стон. Рука дёрнулась – пчела упала на соломенный настил, где лежало почти обездвиженное, обнажённое женское тело. Несколько мгновений пчела ещё жужжала, тщетно хватаясь лапками за соломинки, пытаясь найти тот самый, единственно верный маршрут к оконной раме. Тело лежало рядом, издавая грудные стоны.
В унисон с очередным стоном громко заскрипела дверь. Рядом с телом появилась худощавая фигура девочки-подростка с деревянным ведром в руках. На девочке было длинное поношенное платье – сшитый и подпоясанный кусок мешковины. Из-под подола торчали босые ноги.
Девочка пристально разглядывала неподвижное тело. На груди, животе, плечах, руках – везде кровоподтёки, царапины, ссадины. Лица не было видно – его закрывали спутанные золотистые волосы.
Девочка никогда не видела такого цвета волос. Свой тонкий мышиный хвостик показался ей ужасно безобразным. Она тотчас спрятала его под косынку – неровный отрез всё той же мешковины. Ей вдруг отчаянно захотелось прикоснуться к волосам женщины. Она осторожно протянула руку, дотронулась до пряди. Удивлению не было предела – волосы оказались мягкими. Девочка инстинктивно потрогала свои под косынкой – жёсткие, иссушенные, похожие на сено.
Секунду спустя взгляд привлекло нечто яркое на запястье женщины. Оно переливалось разными цветами, напоминая крупные семена мака – только цветные. Девочка опустила ведро и поспешила к двери. Остановилась у порога, принялась что-то искать. Наконец, облегчённо выдохнув, достала небольшое лезвие от сломанного ножа. Зажав в руке, вернулась к женщине и дрожащей рукой отрезала локон золотистых волос. Спрятала в рукав и потянулась к разноцветной нитке на запястье.
Женщина зашевелилась. Девочка отпрянула, схватила ведро и вылила всю воду на лежащую незнакомку. Неистовый крик заполнил каморку. Женщина дрожала всем телом. Лицо больше не скрывали волосы. Она в панике озиралась по сторонам.
Девочка стояла поодаль, инстинктивно прикрываясь ведром. Она и сама не понимала, что так пугает в этой женщине: израненное тело, немощь (которая могла оказаться притворной) – или просто её непохожесть на всех, кого она знала. Для девочки эта женщина была чужой. А чужой всегда опасен.
Женщина попыталась приподнять голову. Руки не слушались, голова была тяжёлой и туманной, каждое движение отдавалось болью. Остановив расфокусированный взгляд на перепуганной девочке, она тихо прошептала:
– Где я?
Девочка замерла. Она впервые в жизни слышала голос. Впервые с ней кто-то говорил.
2
По утрам Тома обычно занималась крайне популярным, но неэффективным видом спорта. Потому что, кроме эффекта накачанных икр, утренний забег «детский сад – школа – работа» никаких других плюсов не приносил. За последние пять лет Тома почти превратилась в марафонца: десятки километров, ограниченное время, любые погодные условия. И главное – удобная обувь, чтобы ноги не развалились на полпути к очередному пункту назначения и продержались хотя бы до вечерней дистанции: офис – детский сад – магазин – дом.
Обычно дистанции разбавляли детские кружки, спортивные секции, поликлиника, просьбы: «Мама, пойдём сегодня на ту площадку, что у черта на куличках», «Томочка, подружка, можешь забрать очень важную вещь из пункта выдачи? У меня запись на массаж, а вещь нужна позарез». Ну конечно, Тома могла. Идти с истерящим ребёнком и пакетами -во второй и третьей руке. Ничего необычного – с рождением детей у всех мам вырастает та самая всемогущая третья рука.
В тот ничем не примечательный понедельник Тома прибежала в офис на пять минут позже. Опаздывать ей было не впервой. Конечно, она старалась не допускать такого – пренебрежительного отношения к трудовым обязанностям, к шумно попивающим кофе коллегам и к миссии компании-семьи. Но логистика порой давала сбои, предотвратить которые можно было лишь сев на асфальт и подняв руки: «Я в домике», – отрешиться на пару минут от очередного забега-провала.
В тот самый обычный понедельник, проснувшись в шесть утра и глядя в зеркало, Тома заставила себя кривовато, но всё же улыбнуться. Она решительно собиралась достойно пройти очередной утренний марафон, а вечером наградить себя неспешной прогулкой в парке – в гордом одиночестве. Всё, разумеется, пошло не по плану.
Приведя себя кое-как в порядок по программе-минимум (это когда ты уже вполне свежа, но ещё не настолько, чтобы не заметить серые круги под глазами и взгляд «мученика-терпилы»), Тома на цыпочках вошла в детскую. Почему на цыпочках – она и сама не понимала: через несколько секунд раздастся её «Доброе утро, дети, пора вставать!» А пока… эти несколько секунд, чтобы полюбоваться сонными личиками.
– Кирюш? – сына в кровати не было. – Сынок, ты проснулся?
Ответа не было. Она прошла вглубь комнаты, где в своём отгороженном королевстве жила принцесса Кира – обожающая всё нежно-розово-воздушное, пони и единорожек. Принцесса, как и подобает особе с величественным статусом, была не в настроении. Увидев маму, надула губки и отвернулась к стенке – разглядывать единорожку на радуге.
– Доченька, доброе утро. – Тома потянулась поцеловать дочь, но та юркнула под одеяло.
– Не доброе!
– Это почему же? – попыталась отшутиться Тома. – Солнышко добрый-предобрый поцелуйчик тебе передаёт.
– Не пойду в садик!
– Но я не могу оставить тебя дома, потому что…
Тома замешкалась. Потому что – что?
Потому что маме нужно на работу, которую она терпит? Потому что так принято - отдавать детей «на воспитание», пока родители зарабатывают на ипотеку? Потому что принцессе нужна социализация, о которой твердят мамочки на площадках, бабушки, вырастившие своих в лихие годы, и папы, уставшие тянуть бюджет в одиночку во время декретного «отпуска»? И не надо придираться: отпуск - значит отпуск, нечего ныть. Стиральная машина стирает, плита готовит, пылесос пылесосит. Памперсы, мультиварка, видеоняня, пюрешки, кашки - с чего там уставать в этом отпуске?
– Раньше вообще в поле рожали, – прошептала Тома.
Кира высунула удивлённое личико из-под одеяла.
– В каком поле?
– Картофельном… Или пшеничном… Боже, что я несу!
– Мам, ну можно не ходить? Там суп кислый, и Ирина Витальевна будет заставлять его есть…
– Я попрошу её не кормить тебя без желания.
– Максим опять будет называть меня копушей!
– Я поговорю с его мамой.
Тома находила возражение на любой каприз. Она встала с кровати, подошла к розовому шкафу, открыла дверцы.
– Давай наденем платье с жирафиком? Ты же его так любишь!
Кира поняла: это последний шанс.
– Я его больше не люблю! Я надену с единорожкой!
Тома растерянно оглядела вешалки и поняла: фиаско.
– Доченька, платье с единорожкой ты вчера надевала и испачкала мороженым. Оно ещё не постирано.
Горючие слёзы полились по щекам принцессы.
– Я хочу платье с единорожкой!
И принцесса снова спряталась в замке из одеяла. Тома устало вздохнула и, оставив дочь наедине с горем, вышла. В коридоре успела увидеть лишь силуэт сына, впопыхах закрывающего дверь в ванную перед её носом.
– Кир, умоешься – приходи завтракать.
– Э-э-э… Хорошо, мам…
– Как же быстро растут дети, – усмехнулась Тома, направляясь на кухню готовить бутерброды.
Она намазала маслом один кусок батона, сверху положила сыр. На второй – лист салата и сыр. Над третьим решила поколдовать: обрезала корочку, сделала ушки, выдавила немного клубничного джема – получились глазки, носик, рот. Вуаля – мордочка собачки для принцессы, которая не ест сыр, масло и чаще всего отказывается от завтрака.
Тома присела на стул. Отчего-то почувствовала сильную усталость, которая просто притянула её к стулу. Состояние разбитости ранним утром в понедельник – особенное. Тело оживает медленно, по сантиметру, будто накануне пробежало марафон. Голова бойкотирует мысли. Остатки разума душераздирающе кричат: у тебя есть совесть?
Да, совесть, собственно, всех и разбудила. Угомонитесь уже.
Тома задумчиво смотрела на чайник, вернее – сквозь него, еле слышно бормоча:
– Кирилл… Кира… Придумали же имена… А ведь когда-то казалось забавным: Кир, зови Киру обедать… Или, когда зовёшь одного «Кирюш!» – а прибегают оба: «Что, мам?» Странно… Я уже почти не помню их малышами. И не помню, какой была моя жизнь до них. Какой была я до них.
Закипающий чайник неистово забурлил. Вместе с ним, казалось, забурлило у Томы внутри.
– Кир, Кира… – черт, язык можно сломать! – Идите завтракать! Опоздаем!
Дверь ванной медленно отворилась. В узком коридорчике показалась голова сына. Тома открыла рот, чтобы в очередной раз начать поучительный монолог о том, как нехорошо опаздывать, но смогла только выдавить тихое «Кирюш». Сын смотрел на мать одним глазом. Второго не было видно – вместо него сильнейший отёк на пол-лица, верхняя губа разбита. Он попытался улыбнуться: «Не пугайся, мам, всё хорошо». Получилось плохо – губы перекосило кривой беззубой улыбкой. Вчера вечером в неравном бою Кирилл потерял два зуба, мобильник и друга.
Немую сцену прервал счастливый возглас вбегающей на кухню Киры. Девочка остановилась рядом с братом и с гордостью продемонстрировала своё творение: вышитый на платье жираф стал полосатым, вислоухим, серо-буро-малиновым чудищем в круглых очках.
– Мама! Я надела платье с жирафиком! Я его улучшила! И теперь снова люблю!
Тома попыталась изобразить неописуемую радость. Получилась натянутая полуулыбка с примесью застывшего ужаса.
– Чудесно…
Она осторожно села, протянула руку к бутербродам, не разбирая, какой берёт, и начала быстро, усердно жевать, не глядя на детей. В этот момент бутерброд казался спасением. К такому неоригинальному спасению в последние годы Тома прибегала всё чаще.
Дети смотрели на жующую мать секунд десять.
– Опять ест! – осуждающе выпалила Кира.
– Мам, ты ешь мой бутерброд с маслом, – неловко произнёс Кирилл.
Но мама не слышала. Она мысленно ушла туда, где было хоть немного хорошо – в неконтролируемое поглощение еды.
Не доев, Тома потянулась за новым, всё так же не глядя, что берёт.
– Мама, ты всё съешь! – запричитала дочь, подскочила к столу и выхватила из материнской руки свой бутерброд – мордочку собачки.
Тома наконец оторвалась от еды, перевела взгляд на дочь, потом на сына.
– Я вас так люблю…
Больше она ничего не сказала. Молча встала и направилась в ванную. Прикрыв дверь, она включила воду, посмотрела на своё отражение – будто пыталась что-то вспомнить. И зарыдала.
3
На дистанции «дом – детский сад» Тома оступилась, чуть не вывернув лодыжку. Кира упала с самоката, разбив коленку. А Кирилл всё время плёлся позади, делая вид, что он не с ними. Тома передала свою маленькую четырёхлетнюю принцессу воспитательнице – ответственной за сохранность детишек и за их животики.
– Ирина Витальевна, пожалуйста, не кормите Киру, если она не…
Тома не успела закончить. Ирина Витальевна скрылась в миниатюрном пространстве садика – где-то между накрытыми к завтраку столами и спальней.
Кира обнимала маму и просила остаться с ней на всю жизнь. Кирилл стоял на крыльце, что-то просматривая в телефоне своим вторым, не отечным глазом. Спустя двадцать минут уговоров и объяснений Кира согласилась войти в группу – при условии, что вечером мама разрешит много сладостей и много мультиков.
Выбежав на крыльцо и бросив взгляд на часы, Тома торопливо попросила сына не отставать. Она понимала: практически опаздывает на работу. Но ещё нужно как-то объясняться с классным руководителем по поводу внешнего вида сына.
Анна Степановна, педагог со стажем, повидавшая на своём веку многое, чуть приподняв брови, спокойно констатировала:
– Ну что, Кирилл, пересаживаем тебя на первую парту. Самое время подтянуть знания.
И, усмехнувшись, добавила:
– Вернуть глаз и авторитет в классе.
Тома понимающе улыбнулась, помахала сыну и понеслась дальше. У неё оставалось сорок минут. Внутри сжимался комок страха. Страх не успеть, страх быть виноватой, страх получить очередное замечание, страх потерять работу. Страх – всеобъемлющий и неконтролируемый.
4
– Тома! Тома!
Тома вздрогнула. На неё удивлённо и осуждающе смотрела подруга Вика – по совместительству коллега из офиса продаж страховой компании «Рога и копыта».
Название компании, в которой работала Тома, было, конечно, другим. Более вычурным и благозвучным. Но специфика деятельности была такова, что «Рога и копыта» очень ей подходило.
Что-то в духе:
- Ты ж работаешь в этой… как его…
- Рога и копыта.
- Да не суть! Оформи мне по дружбе полис со скидкой, Том?
- Угу.
- Как там у вас планы в этой вашей компашке? Всё время забываю её название!
- Рога и копыта.
- А, ну да, похоже. Ну так как? Совсем жестят с планами?
- Да не без этого.
– Ты меня совсем не слушаешь! – возмущённо констатировала Вика.
Тома посмотрела на подругу отстранённо и безучастно.
– Что случилось?
– Что случилось⁈ Это я тебя спрашиваю уже в сотый раз: что с тобой происходит, в конце концов⁈ Ты не ответила на мой звонок, не перезвонила! Ты забрала вчера мой заказ из пункта выдачи?
Не отрывая взгляда от монитора, Тома потянулась правой рукой к дверце стола, открыла её, что-то достала и, не глядя на подругу, протянула небольшую коробку.
– Вот.
Вика, не поблагодарив, спешно принялась открывать коробочку.
– Ты только посмотри на неё! О май гад! Она великолепна! У-и-и! – запищала от восторга Вика.
Тома экстренно сверяла данные в таблице. Через десять минут ей предстояло отчитываться о работе за месяц перед директором. Поддержать восторг подруги – физически и эмоционально – она не могла.
– Томка, ну глянь, какая красота! Она отлично дополнит мой образ на конкурсе!
Вика достала из миниатюрной красной кожаной сумочки компактную пудру. Отработанным до автоматизма движением щёлкнула крышечкой – маленькое зеркальце тут же зафиксировало безупречный макияж: чётко очерченные помадой губы, густые ресницы, безукоризненный тон. Боевая готовность – сто процентов!
Тома навела курсор на значок «Сохранить», откинулась на спинку стула и наконец взглянула на подругу. Вика была стройной, высокой блондинкой с большими нарощенными ресницами и алыми, как те самые паруса, губами. На голове красовалась диадема, усыпанная искусственными камнями. Тома внимательно посмотрела на неё.
Что ей сказать? Что диадема ей не к лицу? Впрочем, как и ресницы, и яркие губы.
Но вслух выдавила только:
– Какой конкурс?
– Мисс офис! Вот вечно ты так, всё пропускаешь мимо ушей! – воскликнула Вика.
От неожиданности у Томы пересохло в горле. Она хотела бы ответить, что ничего не пропускает мимо ушей, что вчера бегала с плачущей Кирой в пункт выдачи под дождём и стояла там двадцать минут в очереди – ради этой безделушки! Ради подруги? Подруги ли? Но Тома никогда не говорила ничего подобного – ни Вике, ни кому бы то ни было. Тома была хорошей.
Ну, собственно, в этом-то вся и соль.
5
Тома поспешила к двери – нужно быть у босса с минуты на минуту. Обсуждение диадемы и попутно выслушивание очередных претензий от подруги не входили в её рабочий график. Нажав кнопку, она с волнением ожидала лифт. Двери наконец распахнулись на втором этаже. Тома неуверенно вошла, нажала на кнопку двадцать пятого и закрыла глаза. Ей предстояло прожить минуту страха, боли и отчаяния – с закрытыми глазами становилось чуточку легче. Нужно думать о хорошем, вспоминать счастливые моменты – тогда это наказание длиной в вечность (в минуту) казалось выносимым. Тома улыбалась. Вспомнила первенца совсем крошкой: первый смех, первое «агу», первые шаги. Следом полетели слайды со скоростью света: Кирюша пошёл в детский сад, первый школьный звонок, рождение дочки-принцессы, появление розовых платьев и рыжих косичек в их доме.
Тома тяжело задышала. Крепко вцепилась в поручень, прислонилась лбом к стене, потянулась было нажать любую кнопку – лишь бы остановить это мучение. Воспоминания нахлынули снежной лавиной, пронизывая дрожью каждый сантиметр тела.
Ей десять лет, совсем ещё девчонка. Тома вошла в лифт на девятом этаже, нажала чуть стёртую кнопку. Двери со скрипом, неуверенно закрылись - будто давали шанс передумать и выйти. Лифт начал спускаться: восьмой, седьмой… На шестом громко остановился, но двери не открылись. Через несколько секунд погас свет. Она постучала - снаружи тишина. Одна, в темноте, на холодном полу, застрявшая между этажами. Спустя минут десять послышался протяжный стон - будто лифт решил в последний раз обозначить тяжесть своего бытия. Сердце заколотилось с бешеной скоростью. Дальше всё происходило как в тумане: перед глазами поплыло, дыхание стало тяжёлым, свистящим. Лифт издал пронзительный скрежет и помчался вниз. Сидя на полу, зажмурившись до боли, Томе показалось - она летит в чёрную бездну.
Почему я? За что? - пронеслось в голове. - Я не хочу так рано. Это было последнее, о чём она успела подумать. Тома потеряла сознание. На втором этаже лифт резко остановился. Взволнованные соседи ещё несколько минут пытались открыть двери: стучали, нажимали кнопки, пытались разжать створки. Яркая мигающая лампа дневного света на потолке, белые стены, капельница, мамины заплаканные глаза… Мама? Тома услышала облегчённые всхлипы матери.
Сквозь туман воспоминаний бархатным голосом послышались строчки популярной песни:
What have I got to do to make you love me,
What have I got to do to make you care…
Всё ещё упираясь лбом в стену лифта, Тома настолько близко поднесла к лицу зажатый в трясущейся руке телефон, что казалось – хочет разглядеть в нём душу. На экране высветились три знакомые буквы.
– Только не сейчас, – прошептала она.
Лифт остановился. Тома вздрогнула. На двадцатом этаже вошёл молодой человек. Повернувшись к ней спиной, он что-то писал в смартфоне и слушал музыку. Тома выдохнула.
Этому парнишке нет никакого дела до меня и моих фобий. Можно перестать тяжело дышать и больше не закрывать глаза. Да и лбом подпирать стену как-то некрасиво. Куда интереснее разглядывать его. Рэпчик какой-то слушает, ничего не разобрать.
Примерно такой внутренний диалог-аутотренинг Тома устраивала себе раз в месяц, когда поднималась с отчётом к боссу. Начальник, гендиректор страховой компании «Рога и копыта», не любил сидеть в кабинете – весь день проводил в лаунж-зоне уютного кафе на двадцать пятом, панорамном этаже. На переговоры, отчёты, деловые беседы он приглашал партнёров и сотрудников именно туда.
Казалось бы – век цифровых технологий, присутствие на рабочем месте необязательно. Отчёт можно отправить по почте, позвонить, написать в мессенджер. Но боссу Томы было важно общаться с сотрудниками с глазу на глаз. Нет, не так – глаза в глаза. Циферки посмотреть на хрустящем белом листочке, кофейку попить, узнать, как дела, семья, здоровье, планы на будущее. В общем, с виду – душевный руководитель, не напрягающий, заботливый.
Двери лифта отворились. Приехали. Молодой человек, не отрываясь от смартфона, быстро пошёл в сторону кафе. Тома выскочила следом, оглядела свой белый костюм и громко выдохнула.
Полчаса. Просто полчаса на кофе с начальником. Неуверенным шагом Тома побрела к кафе. У стеклянных дверей остановилась в нерешительности.
Может, в другой раз. Позвоню, скажу - не здоровится, отоспаться бы. Неубедительно, конечно. Переносить встречу второй раз подряд - ненадёжный сотрудник. Господи, но мне на самом деле не здоровится. Последние несколько лет - с момента трудоустройства в эту компанию. Ага, так и скажу: знаете, каждое утро я с трудом поднимаю себя с кровати, голова раскалывается, мутит, тошнит от неизбежности начала рабочего дня. Мне бы отоспаться, Петард Петардович.
Тома прыснула со смеху. Она так и не смогла привыкнуть к оригинальности имени и отчества своего босса.
Какие креативные бабушка с дедушкой, родители тоже не отстали - запустили цепочку петард. Тома засмеялась в голос.
Говорят, отец босса родился в новогоднюю ночь, на две недели раньше срока. А дальше - дело за малым. И вот уже два взрывоопасных поколения в роду. Петард Петардович, правда, пока не пошёл по этой стезе - супруга запретила называть дочь Петардой, угрожая разводом и проклятиями в адрес всей его креативной семьи. Но то дочь. А если ещё сын родится? Как знать, как знать.
Слегка приободрившись, Тома толкнула дверь кафе, сделала пару шагов и застыла. Уже через секунду она стояла, спрятавшись за пальмой, громоздко воцарившейся у входа. Вцепившись в ствол покрепче, чем обезьянка из сказки «Про девочку Веру и обезьянку Анфиску», Тома осторожно выглянула – чтобы ещё раз убедиться: ей не померещилось.
Это было не то кафе, в котором она раньше пила латте, сдержанно отчитываясь боссу о выполненном плане продаж, украдкой поглядывая на серую высотку, подпирающую шпилем облака. В этом кафе не было ничего, кроме пустующей барной стойки и одного-единственного стола в центре помещения. На столе лежал букет белых кустовых роз.
Неужели я перепутала место? Может, кафе перенесли на другой этаж? Или в соседнее крыло? Тома испуганно посмотрела на стеклянную входную дверь. В коридоре никого. Нет, я точно помню: кафе было тут. В полной растерянности она пошла к столу. Шла настолько тихо и осторожно, насколько это возможно в туфлях на шпильках в пустующем пространстве.
Какие красивые розы,– подумала она. Но было в них что-то странное. Как и во всём этом кафе. Чёрный блестящий стол, белые кустовые розы – неестественные. Как белый галстук-бабочка на чёрном смокинге: красиво, элегантно, приковывает взгляд – но без него лучше.
Тома протянула руку, взяла букет, инстинктивно потянулась вдохнуть аромат. Странно – никакого запаха. Да что там – во всём кафе не было ни одного запаха.
What have I got to do to make you love me, What have I got to do to make you care…– пронзительно и неожиданно разрезало тишину.
– Алло…
– Привет! – на другом конце провода знакомый мужской голос.
– Привет, Саш.
– Том, я… – голос замолчал, взял паузу.
– Ты не сможешь сегодня приехать? Начальник зверь, проект горит, ещё недельку?
– Ну, почти так, – ухмыльнулся собеседник.
– Хорошо, я поняла.
– Что, просто вот так? «Хорошо» – и всё?
– Да нет. Конечно, не всё хорошо. Что хорошего в том, что мы с детьми видим тебя раз в пару месяцев?
– Том, ты же знаешь – такая работа. Я для вас стараюсь!
– Знаю, – почти шёпотом произнесла Тома.
В трубке повисло молчание.
– Ну прости, потерпи ещё немного.
– Сколько? – сухо спросила Тома.
– Думаю, ещё дня три – и всё закончим. И я сразу к вам, первым же рейсом. Хорошо?
Где-то на фоне прогрохотал безличный голос: «Рейс SU-144…»
– Угу, – ответила Тома.
– Всё в порядке? Ты не сердишься?
– Нет, я разучилась сердиться на тебя. Года три назад. Когда поняла, что осталась практически одна с двумя детьми, будучи замужем.
– Ну, опять одно и то же! Я знаю, что тебе не нравится моя работа – разъездная. Ну извини! Ты знала, за кого выходила!
– Знала. Ладно, Саш, пока. Хорошо, что предупредил.
– Постой!
– Что?
– Мало ли завтра не получится выйти на связь… Поздравляю тебя! Желаю здоровья, чтоб дети только радовали, чтоб у нас всё было хорошо…