- -
- 100%
- +
— Предположение? — Виктория отпила молоко и поставила кружку на прикроватную тумбу.
— Просто я лег спать достаточно поздно, — невозмутимо продолжил Лукан. — После полуночи я был в гостиной у камина и отчетливо чувствовал запах воска. Казалось, кто-то только что затушил свечу
— Ты говорил, слуг нанял, — не сдавалась Виктория, стараясь придать голосу спокойствие. — Видимо, им и не спалось.
— Точно... — Лукан наигранно задумался. — Странно, что я об этом не подумал. Должно быть, это был кто-то из прислуги. Тот, кто прятался за шкафом...
Виктория вспыхнула еще сильнее, но нашла в себе силы посмотреть на него с ледяным спокойствием.
— Ладно. Я хочу принять ванную и переодеться. Оставь меня одну.
— Как прикажете, госпожа.
Лукан поклонился с той самой безупречной грацией, которая была ему свойственна, и покинул комнату, бесшумно притворив за собой дверь.
Виктория осталась одна. Она перевела дух, прижимая ладонь к груди, где бешено колотилось сердце.
— Неужели он знал о моем присутствии? — прошептала она, и лицо ее вновь залилось краской.
Она откинулась на подушки и уставилась в потолок, пытаясь унять смущение.
— И зачем я только туда пошла? — проворчала она себе под нос. — Надо было просто лежать в кровати и спать.
Но где-то в глубине души она знала: даже если бы ей предложили вернуться в прошлую ночь, она снова пошла бы туда. Снова спряталась за шкаф. Снова увидела его.
Более того, Лукан подыграл ей. Ведь прислуга должна была прибыть только утром, а это значит, что он знал — в доме никого нет, кроме них двоих. Знал и все равно вышел в гостиную полуобнаженным, да еще и подбросил дров в камин, чтобы она точно его заметила.
Виктория сердито отбросила одеяло и направилась в ванную, стараясь не думать о том, что произошло.
Но мысли упрямо возвращали ее к мраморной коже, к влажным волосам, к отблескам камина на его лице.
— Глупости, — сказала она своему отражению в зеркале. — Просто глупости.
Отражение смотрело на нее с той же смесью смущения и решимости, что она чувствовала внутри себя.
Лукан спустился вниз и застал на кухне молодую девушку — Мэри, которую он нанял на время пребывания в Лондоне. На вид ей было около двадцати лет, с рыжеватыми волосами и веснушчатым лицом, одета в скромное серое платье и белоснежный передник. Рядом с ней хлопотал пожилой мужчина по имени Томас, который должен был помогать по хозяйству и выполнять поручения.
Мэри, увидев Лукана, покраснела и принялась усердно протирать и без того чистую столешницу. Томас же, человек бывалый, спокойно кивнул и продолжил возиться с кастрюлями.
— Доброе утро, — сказал Лукан, завязывая фартук. — Госпожа проснулась. Скоро спустится. Как продвигается завтрак?
— Всё готово, сэр, — ответил Томас, снимая пробу с соуса. — Яйца, бекон, свежий хлеб, только что из печи. Мэри сварила кофе.
— Отлично. — Лукан взялся за тесто для пирожных, которые Виктория любила по утрам.— Сегодня у нас важный день. Госпожа будет знакомиться с домом, возможно, понадобится помощь с разбором оставшихся вещей.
— Мы всё сделаем, сэр, — выпалила Мэри, покраснев еще сильнее.
Лукан едва заметно улыбнулся.
Виктория грациозно спустилась по лестнице, окинула взглядом окружающую обстановку и направилась в столовую. Лукан уже ожидал ее у накрытого стола. Белоснежная скатерть, серебряные приборы, фарфоровые тарелки с тончайшим золотым ободком — все было продумано до мелочей.
Он отодвинул стул, приглашая графиню садиться, затем налил ей горячий кофе из изящного серебряного кофейника. Аромат свежего напитка наполнил комнату, смешиваясь с запахом свежеиспеченного хлеба и бекона.
Виктория взяла вилку и нож и принялась нарезать яичницу. Отрезав кусочек, она украдкой кинула взгляд на Лукана. Тот, заметив это, самодовольно ухмыльнулся, отодвинул стул и сел по правую руку от графини.
— И как вам? — спросил Лукан, отпивая кофе из своей кружки.
Виктория едва не поперхнулась.
— О чем ты?
— Вы так раскраснелись... — он сделал паузу, наслаждаясь ее смущением. — Хотел было услышать вашу оценку.
Лукан отставил кружку в сторону и облокотился на обе руки, всем своим видом показывая, что никуда не торопится.
— Ты издеваешься? — Виктория строго взглянула на него, отложила столовые приборы и скрестила руки на груди.
— Ни в коем случае, госпожа, — с наигранной невинностью ответил он. — Я лишь хочу услышать ответ на свой весьма скромный вопрос.
— К чему ты клонишь?! — не сдавалась Виктория, чувствуя, как щеки заливаются предательским румянцем.
— Ночью в гостиной вы так долго на меня смотрели, — произнес Лукан, и голос его стал тише, почти мурлыкающим. — Оторвали глаза лишь когда я
— Прекрати! — Виктория встала из-за стола, едва не опрокинув стул.
Она кинула гневный взгляд на Лукана и спешно направилась к лестнице. Обернувшись через плечо, она убедилась, что он не следует за ней. Однако, как только она повернулась обратно к лестнице, Лукан уже стоял перед ней — бесшумный, как тень, невозмутимый, с той самой хитрой улыбкой на губах.
— Я вас чем-то обидел? — тихо спросил он.
— Не нужно делать вид, что тебя это цепляет, — проворчала Виктория, стараясь говорить как можно более равнодушно, но голос предательски дрожал.
Она обошла дворецкого и поднялась вверх по лестнице. Дойдя до своей комнаты, она вновь обернулась. Его не было.
Виктория вздохнула с облегчением, вошла в комнату и закрыла дверь изнутри, прислонившись к ней спиной.
— Вот черт, — прошептала она.
Она осталась одна. Подойдя к туалетному столику, Виктория всмотрелась в свое отражение и никак не могла понять, почему его вопрос так ее зацепил. Почему она так бурно отреагировала? Ведь могла ответить равнодушно — и он бы сразу отстал.
— Ну же, Виктория, — сказала она своему отражению. — Соберись. Подумаешь, голый мужчина. Что в этом такого?!
Она приложила ладони к щекам. Жар постепенно отступал, и цвет лица возвращался к привычному, благородному оттенку.
— Так-то лучше. — Она выпрямилась, поправила сбившуюся прядь. — Осталось подобрать наряд для прогулки.
Графиня подошла к огромному массивному шкафу из темного дуба, который Лукан уже успел заполнить ее вещами, и принялась осматривать одежду. Сегодняшний день она хотела посвятить прогулке — впервые за долгое время просто гулять без дела, вдыхать лондонский воздух, смотреть на знакомые с детства улицы.
«Больше он к этой теме не должен вернуться...»— думала про себя Виктория, перебирая платья.
А может, просто успокаивала сама себя.
Она остановила выбор на темно-синем платье из тонкой шерсти — наряд, достаточно строгий для прогулки, но с изящной вышивкой серебряной нитью по вороту и рукавам.
Платье было сшито по последней парижской моде: лиф плотно облегал фигуру, юбка мягко расширялась к низу, не требуя громоздких фижм. К нему полагалась короткая накидка из того же материала, отороченная мехом, и изящная шляпка с вуалью.
Виктория провела пальцами по гладкой ткани, вспоминая, как в России она носила более теплые наряды, как привыкла к русским морозам и пушистым снегам. А теперь снова Англия, с ее сырым ветром и капризным солнцем.
— Ничего, — сказала она себе. — Я здесь ненадолго. Только разберусь с делами и вернусь.
Она сняла платье с вешалки и аккуратно разложила на кровати, готовясь к выходу.
Внизу, в столовой, Лукан убирал со стола. Он двигался бесшумно, но мысли его были далеко. На губах его играла легкая, самодовольная улыбка.
«Интересно, сколько времени ей понадобится, чтобы успокоиться? — думал он. — И сколько — чтобы признаться себе, что ей было приятно на меня смотреть?»
Он усмехнулся и понес посуду на кухню, где вовсю хлопотали Мэри и Томас.
— Госпожа скоро выйдет, — объявил он. — Приготовьте все к прогулке. Карету подадите через час.
— Слушаемся, сэр, — ответил Томас.
День обещал быть насыщенным и интересным.
Глава 3 Тени прошлого
Виктория вышла из поместья в сопровождении Лукана, на которого она старалась даже не смотреть. Тот же едва скрывал ухмылку, но держался с безупречной учтивостью, подавая госпоже руку, чтобы помочь сесть в карету.
Они устроились напротив друг друга, и карета тронулась, мягко покачиваясь на мощеных улицах Челси. Виктория смотрела в окно, делая вид, что целиком поглощена видами. Лукан сидел с непроницаемым лицом, но в уголках его губ все еще таилась легкая, едва заметная улыбка.
— Куда мы едем? — спросила Виктория, не оборачиваясь.
— На Ковент-Гарден, — ответил Лукан. — Я подумал, что вам будет приятно прогуляться там, где когда-то так часто бывали. К тому же, там всегда много народу, и можно незаметно послушать, что говорят в городе.
Виктория не ответила, но взгляд ее оживился. Ковент-Гарден. Место, где когда-то она с родителями ходила на представления, где торговали цветами и фруктами, где собирались актеры, писатели и те, кто хотел быть в курсе всех новостей.
Карета выехала на более широкую улицу, и город предстал перед ними во всей своей утренней красе. Солнце, наконец пробившееся сквозь облака, заливало Лондон теплым золотистым светом. Дома из красного кирпича, выстроившиеся ровными рядами, сияли чисто вымытыми окнами. Улицы были полны жизни: экипажи сновали туда-сюда, торговцы зазывали прохожих, лакеи в ливреях спешили с поручениями.
Люди были одеты по-весеннему, но по-лондонски основательно. Мужчины в темных сюртуках и треуголках, с тростями в руках, неторопливо прогуливались по тротуарам. Дамы в легких шерстяных платьях, поверх которых были накинуты короткие пелерины или кашемировые шали, шли под руку с кавалерами. Детей в нарядных костюмчиках вели гувернантки в строгих серых платьях и белых чепцах.
Карета въехала на Ковент-Гарден и остановилась у края площади. Виктория попросила кучера подождать и вышла.
Площадь Ковент-Гарден была в этот час полна жизни и красок. В центре возвышалась церковь Святого Павла — та самая, которую называли «актерской церковью», потому что ее прихожанами были многие театральные знаменитости. Ее портик с мощными колоннами встречал входящих величественной тенью, а за ним, на площади, кипела совсем иная, пестрая и шумная жизнь.
Здесь торговали всем, что только можно вообразить. Цветочницы в больших соломенных шляпах предлагали букеты свежих роз, гвоздик и лилий, их корзины были полны ярких красок, а воздух над ними стоял густой, сладкий. Продавцы фруктов выкрикивали цены на яблоки, груши, апельсины, привезенные из Испании, и редкие в это время года клубнику и вишню. Торговки зеленью в полосатых передниках, с коробами, полными петрушки, щавеля и молодого лука, переругивались с покупательницами, сбивая цену.
Чуть поодаль расположились ремесленники. Старьевщик расхваливал поношенные камзолы и кружевные манжеты, уверяя, что они принадлежали самому лорду такому-то. Лудильщик с ожерельем из медных кастрюль на шее зазывал прохожих починить посуду. Писарь в засаленном парике сидел за складным столиком и предлагал свои услуги всем, кто не умел писать сам.
Но больше всего народу собиралось у театральных афиш. Несколько человек в потертых плащах и шляпах с широкими полями — актеры, не имевшие ангажемента, или, может быть, просто любители — обсуждали достоинства новой пьесы, только что поставленной в театре на Друри-Лейн. Кто-то утверждал, что главная актриса «недурна собой», кто-то спорил о достоинствах стиха.
Виктория остановилась послушать, и в глазах ее мелькнула легкая усмешка.
— Не изменилось, — тихо сказала она. — Все те же споры о театре, все те же продавцы, все те же запахи.
— Вам нравится? — спросил Лукан, стоя чуть позади, как и подобает дворецкому.
— Да, — ответила она. — Здесь чувствуется жизнь. Не та, что во дворцах и гостиных, а настоящая. Люди здесь говорят то, что думают, не боясь быть непонятыми.
Она прошла дальше, к рядам, где торговали книгами. Букинисты раскладывали свои товары прямо на прилавках или даже на расстеленных на земле одеялах. Здесь можно было найти все: от дешевых памфлетов до дорогих фолиантов в кожаном переплете. Виктория взяла в руки одну книгу, полистала, поставила на место.
— Ищете что-то конкретное? — спросил Лукан.
— Нет, — ответила она. — Просто смотрю.
Она остановилась у лотка, где торговали гравюрами. На одной из них был изображен портрет молодого человека в военном мундире. Что-то в его лице показалось ей знакомым.
— Кто это? — спросила она у продавца.
— А, это князь Голицын, — охотно ответил тот. — Русский вельможа, что пропал в Лондоне полгода назад. Гравюры эти для тех, кто его ищет. Родственники, видать, богатые, платят хорошо. — Он понизил голос. — Говорят, его видели в портовых тавернах, точно не знаю, но поговаривают, что он в долги влез и сбежал. Однако кто ж его знает, где правда, а где ложь?
Виктория взяла гравюру, внимательно всмотрелась в лицо.
— Сколько? — спросила она.
— Для вас, миледи, за пять шиллингов, — с готовностью ответил торговец.
Виктория кивнула Лукану, и тот расплатился.
Они отошли от лотка, и Виктория снова взглянула на портрет.
— Похож на человека, который что-то скрывает, — тихо сказала она. — Или на того, кто боится.
— Или на того, кто знает, что его ищут, — добавил Лукан.
Виктория спрятала гравюру в ридикюль и оглядела площадь.
— Мы здесь не случайно, — сказала она. — Ты знал, что здесь будут продавать эти гравюры.
— Я догадывался, — скромно ответил Лукан. — Такие вещи всегда появляются там, где много народу. И там, где говорят.
Она посмотрела на него долгим взглядом, и впервые за сегодняшнее утро в ее глазах не было смущения — только спокойная, твердая решимость.
— Что ж, — сказала она. — Первая ниточка у нас есть.
Она повернулась и направилась обратно к карете, но на полпути остановилась.
— Лукан, — позвала она.
— Да, госпожа?
— Хочу посетить парк. Сент-Джеймсский. Я там бывала с матушкой, когда была ребенком. Хочу посмотреть, как он выглядит теперь.
— Как скажете, госпожа, — поклонился Лукан.
Карета въехала в парк через массивные кованые ворота, и городской шум остался позади. Сент-Джеймсский парк был одним из старейших в Лондоне, и здесь всегда было людно, но не так шумно, как на Ковент-Гарден.
Солнце заливало зеленые луга теплым золотистым светом, и в воздухе пахло свежей травой, цветущими каштанами и сырой землей. Узкие дорожки, посыпанные гравием, вились между аккуратно подстриженными газонами и клумбами, на которых уже распустились первые тюльпаны и нарциссы.
В центре парка сверкало озеро, на котором грациозно скользили лебеди и утки. Дети в нарядных костюмчиках с визгом бегали по берегу, бросая птицам хлебные крошки, а их гувернантки в строгих серых платьях и белых чепцах чинно сидели на скамьях, не спуская с подопечных глаз.
Публика здесь собралась пестрая. Ближе к северной стороне парка, где из-за деревьев уже виднелись кирпичные башни Сент-Джеймсского дворца, прогуливались придворные и знатные особы. Дамы в платьях из тяжелого шелка с широкими юбками и фижмами, в маленьких шляпках с перьями или кружевными вуалями, важно шествовали под руку с кавалерами в темно-зеленых или синих камзолах с серебряным шитьем, при шпагах и в высоких сапогах. Их волосы, уложенные в сложные прически, лишь слегка тронула пудра — в Лондоне предпочитали более естественную моду, чем при французском дворе.
Чуть поодаль, в тени старых дубов, расположились те, кто пришел в парк не ради показных прогулок, а для отдыха. Молодые люди в простых сюртуках и круглых шляпах сидели на траве, читая газеты или о чем-то увлеченно споря. Художник в берете рисовал с натуры старый дуб, привлекая внимание прохожих своим сосредоточенным видом. Пожилая дама в скромном коричневом платье и соломенной шляпке кормила голубей, и птицы облепили ее с ног до головы, заставляя ее тихо смеяться.
Виктория вышла из кареты и глубоко вдохнула знакомый с детства воздух.
— Здесь почти ничего не изменилось, — тихо сказала она, оглядываясь.
— Только дворец стал еще заметнее, — заметил Лукан, кивая в сторону кирпичных башен, возвышавшихся за деревьями.
Виктория проследила за его взглядом.
— Сент-Джеймсский дворец, — сказала она. — Здесь теперь живет король Георг. Я помню, как матушка водила меня смотреть на королевские выезды. Мы стояли вот здесь, у ограды, и ждали, когда карета с королем проедет по Мэллу.
— Хотите подойти ближе? — спросил Лукан.
— Нет, — ответила Виктория. — Я пришла сюда не за королевскими почестями. Я пришла вспомнить.
Она прошла по аллее, где когда-то бегала с мячом, пока отец учил ее играть в крикет. Вот скамейка, на которой мама любила сидеть с книгой, пока маленькая Виктория кормила уток. Вот старый дуб, под которым она пряталась от дождя.
— Вы грустите? — тихо спросил Лукан, идя чуть позади.
— Нет, — ответила Виктория. — Вспоминаю. И понимаю, что не все в этой жизни проходит бесследно. Некоторые места хранят память, даже когда людей уже нет.
Она остановилась у кованой ограды, за которой расстилался луг, где паслись олени. Знакомая картина, почти не изменившаяся за годы.
— Я была здесь совсем ребенком, — сказала она. — Мама водила меня смотреть на оленей. Я тогда думала, что это волшебный лес, а олени — сказочные создания.
— А теперь? — спросил Лукан.
— А теперь я знаю, что волшебство существует, — ответила Виктория, и в голосе ее прозвучала легкая усмешка. — Просто оно выглядит иначе, чем я думала в детстве.
Лукан подошел немного ближе к Виктории и устремил взгляд на пасущихся оленей, как вдруг позади них послышались приближающиеся шаги.
В груди Виктории что-то екнуло — то странное, тревожное предчувствие, когда нутро сжимается в ожидании неизбежного. Она медленно обернулась.
Буквально в метре от нее остановился лорд Ричард Джеймс Фицрой.
Высокий, темно-русый, с хитрыми карими глазами, в которых сейчас читалась плохо скрываемая буря. Густые брови сошлись на переносице, придавая лицу суровое, почти гневное выражение, но аристократичные черты оставались безупречными — точеный нос, волевой подбородок, четкая линия скул. Кожа была ровной, светлой, без единого изъяна — удел тех, кто никогда не знал нужды и тяжелого труда.
Одет он был с той особой элегантностью, что отличала лондонскую знать от континентальной. Темно-серый сюртук из тонкой шерсти, сшитый по последней моде, сидел на нем безупречно, подчеркивая широкие плечи и узкую талию. Под сюртуком — жилет из серебристо-серого шелка, расшитый тонкими темными нитями, и белоснежная рубашка с высоким воротником, из-под которого выглядывал аккуратно завязанный галстук. Брюки, такие же темно-серые, плотно облегали ноги и были заправлены в высокие сапоги из черной кожи, начищенные до зеркального блеска.
На руках — тонкие кожаные перчатки цвета слоновой кости, на большом пальце правой руки — массивный перстень с фамильным гербом, вырезанным на темно-синем сапфире. В левой руке он держал трость из черного дерева с набалдашником из слоновой кости — не столько для опоры, сколько для демонстрации статуса.
— Поверить не могу, — начал тихо Ричард Фицрой, и в голосе его слышалась смесь гнева, боли и удивления. — Моя сбежавшая невеста.
Он перевел взгляд на Лукана, стоявшего чуть позади Виктории. В его карих глазах вспыхнула холодная, колючая ненависть. Он смотрел на Лукана так, словно взглядом пытался вонзить в него сотню невидимых кинжалов.
— Здравствуй, Ричард, — спокойно произнесла Виктория, и на ее губах заиграла легкая, непринужденная улыбка, которая, казалось, только разожгла гнев графа.
— Просто «здравствуй»? — Фицрой сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними. — Вот так, спокойно? После всего, что было?
Он снова перевел взгляд на Лукана, а затем обратно на Викторию.
— Кто он?
— Мой дворецкий, — ответила Виктория. — Моя тень. Лукан Теневин.
Лукан слегка поклонился, не сводя с графа внимательного взгляда.
— Здравствуйте, господин Фицрой.
Однако тот даже не взглянул на него. Все его внимание было приковано к Виктории.
— Почему ты уехала? — Фицрой сделал еще один шаг, и теперь они стояли так близко, что Виктория чувствовала его дыхание. — Ты даже не представляешь, сколько боли причинила мне этим поступком. Я места себе не находил. Виктория
Он протянул руку к ее лицу, намереваясь нежно коснуться щеки. Но Виктория, словно предугадав его движение, отступила на шаг, оказавшись ближе к Лукану.
— Ты забываешься, Ричард, — строго сказала она, и в голосе ее зазвенел холодный металл. — Мы сейчас находимся в парке, где много людей. Не нужно забывать о приличиях. Более того, я уже не являюсь твоей невестой.
Рука Фицроя повисла в воздухе. Он опустил ее, но взгляд стал еще жестче.
— Где ты остановилась? — спросил он, и голос его из мягкого переменился на требовательный, почти приказной. — Ты ведь приехала на свадьбу кузины. И приехала гораздо раньше. О твоем приезде, судя по всему, никто даже не знает.
Лукан, стоявший чуть поодаль, внимательно наблюдал за графом. В его синих глазах зажглись знакомые хищные искорки. Он понимал: Фицрой не из тех, кто отпускает так просто. Он будет искать. Он найдет. И это значило только одно — ухо нужно держать востро.
— Прошу тебя, Ричард, — сказала Виктория, и голос ее был спокоен, но тверд. — Не нужно меня засыпать вопросами. Мы с тобой обязательно поговорим, но гораздо позднее. Не ищи меня. Я дам тебе знать, где и когда мы встретимся.
Она кивнула Лукану.
— Лукан?
Они развернулись и направились к карете.
— Виктория Астон! — крикнул Фицрой и поспешил за ней.
Он схватил ее за руку, резко развернув к себе. Мимо проходившая пожилая пара обернулась, с любопытством наблюдая за сценой.
Лукан мгновенно оказался рядом. Он взял руку графа и сжал ее с такой силой, что тот вздрогнул. Лукан посмотрел на него тяжелым, ледяным взглядом — тем самым, от которого у Виктории когда-то бежали мурашки по коже. Взглядом, в котором не было ничего человеческого.
Фицрой на мгновение замер, чувствуя, как по спине пробегает немыслимый холод. Пальцы его разжались сами собой.
Лукан отпустил его руку, и они с Викторией быстро зашагали к карете.
— Поспешим, — тихо сказала Виктория, не оборачиваясь. — Не хочу здесь больше находиться.
Лукан помог ей сесть в экипаж и, прежде чем закрыть дверцу, бросил быстрый взгляд на графа. Тот стоял на том же месте, провожая их взглядом, полным ненависти и боли.
Когда карета скрылась за поворотом, Фицрой подозвал своего камердинера, ждавшего в тени деревьев.
— Следуйте за ними, — приказал он, не оборачиваясь. — Выясните, где она остановилась. И побыстрее. Я не люблю ждать.
Камердинер молча поклонился и исчез в толпе гуляющих.
Фицрой проводил его взглядом, затем развернулся и направился к своей карете.
— Что скажете о вашем бывшем женихе? — спросил Лукан, усаживаясь напротив. Хоть он и догадывался, каков будет ответ, но все же решил уточнить.
— Лорд Ричард Фицрой, граф Сассекский, — ответила Виктория, откидываясь на спинку сиденья. — И он опасен.
— Я заметил, — кивнул Лукан.
— Потому и не хочу, чтобы он знал, где я живу, — сказала Виктория. — По крайней мере пока.
Карета тронулась, увозя их прочь от парка, от королевского дворца, от случайных встреч и старых обид.
— Он будет искать, — заметил Лукан.
— Пусть, — холодно ответила Виктория. — Нам есть о чем с ним поговорить, однако это будет гораздо позднее.
Она отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен.
Настроение графини было подобно тучам, которые постепенно начали закрывать лондонское небо. Солнце, еще час назад такое щедрое, теперь пряталось за свинцовыми облаками. Началась мелкая морось — та самая, лондонская, противная изморось, которая проникала под одежду и заставляла зябко кутаться в накидку.
По прибытии в поместье Виктория первым делом сменила промокшую одежду и спустилась в гостиную. На ней было платье из тяжелого бордового бархата, сшитое по последней парижской моде, но с той особенной элегантностью, которая отличала истинную аристократку.
Камин уже горел, разгоняя сырость и наполняя комнату уютным теплом.
Лукан подал ей горячий чай.
— Индийский чай с бергамотом, — объявил он. — А также, сегодня я решил вас порадовать сливочным пирожным, украшенным наисвежайшей клубникой.
— Прекрасно, — ответила Виктория, принимая чашку.
Она пила чай, отламывала ложечкой кусочки пирожного и всячески отгоняла от себя мысли о несостоявшемся супруге. Но образ Фицроя — его злые глаза, его требовательный голос, его рука, сжавшая ее запястье — то и дело всплывал в памяти.
— Могу ли я задать вам вопрос? — Лукан стоял у камина, и в его голосе прозвучала та особая, тихая настойчивость, которая заставляла вслушиваться.