Хозяйка медвежьих островов

ГЛАВА 9

Озеро встретило ее тишиной.

Милана стояла на его берегу и не могла отвести взгляд от гладкой, как полированный обсидиан, идеально круглой поверхности. Лед здесь не походил на обычный — мутный, с трещинками, присыпанный снегом.

Нет, этот лед был идеально— ровным, прозрачным, как слеза, и таким чистым, что под ним, на глубине нескольких саженей, она различала странные силуэты.

Лица.

Сотни лиц застыли под ледяной коркой, глядя вверх пустыми, ничего не выражающими глазами. Они не двигались и не дышали. Но Милана почувствовала — они ждали именно ее. Ждали, когда она ступит на лед, чтобы заговорить, чтобы утянуть ее вниз, в черную, ледяную бездну.

— Озеро Зеркал, — произнесла прабабка, появляясь справа. Теперь она была не одна — с ней стояли две другие тени, которых Милана не узнала. — Здесь хранятся все отражения, которые когда— либо видел мир.

— Что я должна сделать? — спросила Милана, не отрывая взгляда от льда.

— Перейти на другую сторону, — ответила прабабка. — Проще простого.

Она усмехнулась, и ее полупрозрачное лицо исказилось гримасой, похожей на боль.

— Лед будет трескаться под твоими ногами при каждом твоем сомнении. При каждом твоем страхе. При каждой мысли, что ты чего— то недостойна. Если ты упадешь — озеро заберет тебя навсегда.

— А если я дойду? — спросила Милана, хотя уже знала ответ.

— Тогда ты узнаешь, кто ты на самом деле, — сказала прабабка. — Не та, кем тебя видят другие. А та, кем ты сама выбрала быть.

Призраки исчезли.

Милана снова осталась одна.

Она сделала глубокий вдох. Воздух здесь, в Мире Призраков, был странным — сухим, безвкусным, почти невесомым. Он не пах ни хвоей, ни снегом, ни морем. Он не пах ничем. Будто сама природа забыла, каким должен быть воздух. Только пепел бесконечно сыпал с серого неба.

— Ну что ж, — сказала она себе. — Не впервой.

И шагнула на лед.

Первые десять шагов дались легко.

Лед был твердым, холод пробивался сквозь тонкие подошвы сапог, но Милана почти не чувствовала его. Золотая нить согревала, придавала сил, не позволяла отступить.

Она шла медленно, осторожно, стараясь не думать ни о чем. Просто смотреть под ноги и переставлять их одну за другой. Левая. Правая. Левая. Правая.

Но на одиннадцатом шаге лед под ней изменил цвет.

Из прозрачного он стал мутным, а под ним, в глубине, начало проступать лицо. Лицо Мирославы — такое, каким она была в детстве: круглощекое, с ямочками на щеках, с зелеными глазами, которые смотрели на старшую сестру с обожанием.

— Милана, — прошептало лицо. — Помнишь, как мы играли в снежки? Ты всегда проигрывала. Потому что была медленной и неуклюжей.

Милана замерла.

— Ты не специально, — продолжала Мирослава. — Просто ты такая, всегда была такой. Пустышка— неудачница.

— Замолчи, — тихо сказала Милана.

Лед под ее правой ногой треснул. Тонкая, едва заметная трещина побежала в стороны, и Милана поспешно шагнула вперед.

Лицо исчезло. На его месте появилось другое — отца.

Богдан смотрел на нее из— подо льда тяжелым, осуждающим взглядом. Таким же, каким смотрел в день свадьбы, когда она стояла на коленях у алтаря, а он отворачивался, чтобы не видеть ее унижения.

— Ты опозорила меня, — сказал он, и голос его был таким же, как в тот день — холодным, стальным, не терпящим возражений. — Я возлагал на тебя большие надежды. Даже младшая сестра оказалась лучше.

— Я не пустая, — прошептала Милана, но слова прозвучали жалко, неубедительно.

— Тогда где твой зверь? — спросил отец. — Где твоя медведица?

Лед треснул снова — теперь под левой ногой. Трещина была глубже, длиннее, и в нее хлынула черная вода — холодная, липкая, пахнущая гнилью.

Милана отступила назад, потом сделала два шага вперед, почти бегом, лишь бы уйти от этого голоса, от этого взгляда.

Но лица подо льдом не исчезали.

Они сменяли друг друга — Радогор, его отец, старейшины клана, знахарь, даже мать — все они смотрели на нее и говорили, говорили, говорили:

— Никчемная.

— Пустая.

— Ошибка природы.

— Лучше бы ты умерла...

Лед трескался все сильнее. Трещины разбегались в стороны, соединялись, превращаясь в глубокие проруби, из которых вырывался холодный, могильный дух. Черная вода поднималась, заливая лед, делая его скользким и опасным.

Милана бежала теперь — не шла, а именно бежала, скользя по прозрачной поверхности, уворачиваясь от разверзающихся под ногами провалов. Сердце колотилось где— то в горле, слезы замерзали на щеках, и она уже не понимала, где правда, а где ложь.

Может, они правы?

Может, она действительно никчемная?

Может, зверя в ней никогда и не было?

Может, все, что она чувствовала к Яромиру — просто иллюзия, отчаяние умирающей, хватающейся за последнюю надежду?

Она споткнулась.

Лед под ее правой ногой провалился, и нога ушла в ледяную воду по колено. Милана вскрикнула, пытаясь выдернуть ее обратно, но чья— то рука — холодная, мертвая, скользкая — схватила ее за лодыжку и потянула вниз.

ГЛАВА 10

— Нет! — закричала Милана, падая на лёд. — Отпусти!

Рука не отпускала. Она сжималась всё сильнее, и Милана чувствовала, как ледяная вода поднимается выше, заливая сапог, добравшись до колена.

Она посмотрела вниз.

Из проруби на неё смотрела Мирослава. Взрослая, красивая, с торжествующей улыбкой на губах. В её руках был браслет — тот самый, серебряный, с бусинами из голубого агата и крошечными колокольчиками.

— Ты думала, я отпущу тебя? — спросила Мирослава. — Ты думала, я позволю тебе стать счастливой? Нет, сестричка. Ты останешься здесь. Навсегда.

Она дёрнула Милану за ногу, и та соскользнула ещё на несколько дюймов в чёрную воду.

— Нет, — прошептала Милана, цепляясь за лёд. — Я не останусь. Я вернусь.

— Как? — засмеялась Мирослава. — У тебя нет зверя. Нет силы. Нет ничего. Ты пустая, Милана. Всегда была пустой и всегда будешь.

Чёрная вода поднялась до бедра.

Милана чувствовала, как холод сковывает мышцы, как пальцы немеют, как силы покидают её. Она смотрела на берег — такой близкий и такой недосягаемый — и понимала, что не доплывёт. Не сможет.

«Всё кончено», — подумала она.

И в этот миг она услышала его.

«Не смей сдаваться»

Голос прозвучал изнутри — тёплый, низкий, уверенный. Он заглушил и шепот Мирославы, и треск льда, и вой ветра.

«Яромир?» — подумала она.

«Я здесь. Закрой глаза»

— Если я закрою глаза, я упаду! — закричала она вслух.

«Ты не упадёшь. Я держу тебя»

Милана закрыла глаза.

И сразу же почувствовала его руки на своей талии.

Сильные, горячие, они обхватили её сзади, прижимая к его груди, к его телу, которое сейчас было где-то далеко, в реальной пещере, но одновременно здесь, рядом

Лёд под ней больше не трескался. Он был целым, прочным, и по его поверхности, отражаясь в прозрачной глубине, текло золото.

Чёрная вода отступила. Рука Мирославы разжалась, и сестра, шипя от злости, ушла в глубину, растворилась во тьме, оставив после себя только рябь на поверхности. Милана снова твердо стояла на ногах.

«Смотри на меня», — сказал Яромир. — «Не на них. Не на прошлое. Только на меня»

Милана подняла голову.

Его глаза горели золотом, руны на теле пульсировали в такт её сердцу, и он протягивал к ней руку — широкую ладонь, сильные пальцы, каждый из которых заканчивался острым, как бритва, когтем.

— Пойдем со мной, — сказал он вслух. Голос разнёсся над озером, заставляя вибрировать сам лёд. — Пойдем, Милана. Я не дам тебе упасть.

И она пошла.

Каждый шаг давался с трудом. Лёд под ногами всё ещё угрожающе трещал, лица под ним всё ещё шептали, всё ещё пытались пробить её решимость. Мирослава плакала, отец кричал, Радогор смеялся, и все они говорили одно и то же:

«Ты не дойдёшь»

«Ты слишком слаба»

«Ты никогда не была достойна»

Но Милана не слушала их. Она слышала только свое дыхание — ровное, спокойное — и биение своего сердца.

«Я сильная», — шептала она себе. — «Я прошла через ад, который мне устроили. Я выжила там, где другие сломались»

Последние десять шагов она почти бежала.

Яромир подхватил её, когда она поскользнулась, и прижал к себе так крепко, что затрещали рёбра. Его руки — почти реальные — обвились вокруг её талии, и Милана уткнулась носом в его грудь, вдыхая запах мёда и снега.

— Ты вся дрожишь, — сказал он. — Холодно?

— Нет, — солгала она.

Он усмехнулся — тепло, почти нежно — и провёл ладонями по её спине, растирая замёрзшие мышцы. Милана выгнулась, прижимаясь ближе, и почувствовала, как его пальцы скользят ниже, к пояснице, как они замирают на грани, спрашивая разрешения.

— Яромир, — прошептала она.

— Что? — спросил он, и в его голосе появилась хрипотца.

— Я хочу, чтобы ты остался. Хотя бы ненадолго.

Он наклонился и поцеловал её — медленно, глубоко, так, что Милана забыла, где находится. Его язык скользнул между её губ, и она ответила, вцепившись пальцами в его плечи, чувствуя, как его руки сжимают её бёдра, приподнимая, прижимая к его телу.

— Мы еще на льду, — прошептал он ей в губы.

— Мне всё равно.

Он засмеялся — тихо, гортанно — и опустил ее, через несколько шагов, поставив на твердую почву

Она стояла на противоположном берегу озера, и лёд позади неё был целым и невредимым. Ни трещин, ни прорубей, ни лиц под водой. Только гладкая, зеркальная поверхность, отражающая не пепельное небо, а настоящее — синее, живое, с облаками, которые бежали по нему так быстро, будто за ними кто-то гнался.

Милана почувствовала жжение в груди, как накануне несостоявшейся свадьбы. Кончики пальцев покалывало, и он посмотрела на свои руки - ногти ее вытянулись и почернели. Она моргнула, и все стало как было.

Девушка вздохнула и еще раз осмотрелась по сторонам.

Впереди, в серой пепельной дымке, виднелся лес — чёрный, мрачный, с деревьями, похожими на скрюченные пальцы.

— Лес Забытых Клятв, — сказал Яромир, и его голос прозвучал уже далеко, будто он уходил обратно, в реальность.

ГЛАВА 11

Жуткое озеро осталось позади.

Милана не знала, сколько времени она брела к чернеющим впереди деревьям. Казалось, прошла вечность — или всего лишь мгновение. В Мире Призраков время текло иначе, растягиваясь и сжимаясь, как резиновый жгут, и Милана давно перестала пытаться его измерить.

И вот она вступила в лес. Милана осторожно шла по чуть заметной тропинке между черными стволами, уворачиваясь от тянущихся к ней ветвей.

Довольно скоро она вышла на небольшую поляну, в центре которой горел костер.

Это был не обычный огонь — пламя было серебристо— белым, почти прозрачным, оно тихо мерцало, освещая пространство вокруг мягким, призрачным светом. В воздухе пахло можжевельником и еще чем— то сладким, подобным медовым пряникам, которые мама пекла на зимние праздники.

Милана приблизилась.

Вокруг костра были разбросаны шкуры, такие же призрачные, как и сам огонь. Ее ноги гудели от усталости, плечи ломило, мокрая одежда тянула вниз, а веки слипались так сильно, что она с трудом открывала их.

— Ты можешь отдохнуть здесь, — раздался голос прабабки из ниоткуда. — Это место — пристанище для тех, кто проходит испытания. Духи не тревожат путников у костра.

— Сколько у меня времени? — спросила Милана.

— Сколько захочешь. Но помни — в Мире Живых время тоже не стоит на месте.

Прабабка замолчала, и Милана осталась одна.

Она опустилась на ближайшую шкуру, подтянула колени к груди и закрыла глаза.

И сразу же почувствовала его.

«Ты устала» — голос Яромира прозвучал мягко, почти нежно, и Милана почувствовала, как золотая нить внутри нее натянулась, загудела, приглашая его войти.

«Да» — ответила она. — «Очень»

«Открой глаза»

Она открыла.

Он сидел напротив нее, по ту сторону костра. На нем была только тонкая льняная рубашка, расстегнутая до пояса, и кожаные штаны, заправленные в высокие меховые сапоги. Почти настоящий, живой и только горящие руны на его груди напоминали, что это все не совсем реально.

— Как ты… — начала она.

— Не знаю, — ответил он, и его голос звучал так же реально, как и его тело. — Наверное, это место особенное. Грань между нашими мирами здесь тоньше, чем где— либо.

Он пересел к ней, и Милана почувствовала живое тепло его тела.

— Иди сюда, — сказал он, раскрывая объятия.

Она не заставила себя упрашивать. Милана придвинулась ближе и уткнулась носом в его грудь, вдыхая запах меда и снега. Его руки бережно обвились вокруг нее.

— Расскажи мне что— нибудь о себе, — попросила она. — Я устала думать об испытаниях.

— Что ты хочешь знать? — спросил он, поглаживая ее по спине широкими, успокаивающими движениями.

— Все, — ответила она. — Как ты жил, когда был зверем. Кем ты стал, кто ты сейчас.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Пламя костра мерцало, отбрасывая танцующие тени на его лицо.

Он не заговорил сразу — вместо этого поцеловал ее шею, медленно, всасывая кожу, проводя языком по гулкому пульсу. Милана выгнулась, вцепившись ему в плечи, и почувствовала, как его руки скользнули ниже, к талии, сжали ее так, что мир поплыл.

— Сначала была только боль, — начал он глухо, между поцелуями. — Когда шаманы закончили, я лежал в снегу и не мог двинуть ни лапой, ни хвостом. Печать жгла мышцы при каждом вдохе. Я думал, что умру. И молил об этом.

Милана ахнула и вцепилась в него крепче.

— Но я был слишком силен, чтобы так просто умереть, — усмехнулся он, но усмешка вышла горькой.

Он замолчал, и Милана почувствовала, как он еще крепче обнимает ее.

— Медвежье тело — оно другое, — продолжил он тише. — Сильнее и выносливее. Человеческая речь уходит первой. Потом — человеческие мысли. Остаются только инстинкты: голод, холод, страх, ярость. Я боролся с этим годами. Каждое утро, просыпаясь в берлоге, я мысленно называл свое имя. Яромир. Яромир. Яромир из Белого Клана. Повторял и повторял бесконечно.

— Как это ужасно, — прошептала Милана.

— Ты права, — ответил он, и в голосе его прозвучала такая тоска, что у нее сжалось сердце. — Были дни, когда я просыпался и не понимал, кто я. Смотрел на лапы — медвежьи. Смотрел в лужу — медвежья морда. И думал: «Я зверь». А потом приходила ночь, и человеческая тоска возвращалась. Я рычал и катался по полу пещеры, пытаясь обернуться, но ничего не получалось.

Он взял ее руку и прижал к своей груди, туда, где под ключицей виднелись неровные шрамы от когтей.

— А волшебную яблоню я нашел на третье лето своего изгнания, — сказал он. — Брел по горному хребту, обессиленный и отчаявшийся, готовый лечь и больше не вставать. И вдруг почувствовал дивный аромат.

— Какой? — выдохнула Милана.

— Как ты сейчас, — ответил он, глядя ей в глаза. — Мед и снег. Я свернул с тропы, продираясь сквозь колючий кустарник, не чувствуя, как ветки рвут шкуру. И вышел на поляну, устланную изумрудной травой, где росло необычное дерево. У него был серебряный ствол и золотые листья, а посреди кроны — одно— единственное яблоко. Оно светилось изнутри, как маленькое солнце.

— И ты его сорвал? — спросила Милана.

— Сначала пытался, — усмехнулся он. — Прыгал, карабкался, рычал от злости. Дерево не подпускало — ветви хлестали по морде, корни вылезали из земли, чтобы сбросить меня. А потом я… успокоился. Сел под деревом и просто смотрел на это яблоко. Так долго, что заснул.

Он замолчал, и Милана почувствовала, как его пульс участился.

— И тогда мне приснился древний шаман, о котором нам в детстве рассказывали сказки, — сказал он. — Он сказал, что всему свое время, что я пойму, когда золотое яблоко мне действительно понадобится. И тогда я почувствовал…

— Что ты почувствовал? — прошептала Милана.

— Тебя, — ответил он, и в его глазах вспыхнуло что— то первобытное.

— Не тебя настоящую — я тогда не знал, что ты существуешь. Но я почувствовал, что где— то есть кто— то, ради кого стоит оставаться человеком… Этот сон дал мне надежду. И еще он дал мне…

Он взял ее руку и переплел их пальцы — и Милана ахнула, потому что между их ладонями замерцала тонкая золотая нить, та самая, что всегда соединяла их.

— Вот это, — сказал Яромир. — Связь. Яблоко показало мне ее. Я тогда не понял, что это такое. Думал — галлюцинация. Но нить не исчезала. Тянулась куда— то на юг, сквозь горы и леса. И я стал ждать.

— Ты ждал меня? — спросила Милана, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

— Да, — подтвердил он. — Я ждал, потому что нить становилась ярче с каждым месяцем. А потом я наткнулся на твой след там, на берегу…

Он притянул ее к себе и нежно поцеловал, вкладывая в этот поцелуй все годы своего одиночества.

— Теперь ты знаешь, — прошептал он ей в губы.

Милана всхлипнула и обхватила его лицо ладонями.

— Расскажи еще, — попросила она. — Я хочу знать всё.

Яромир вздохнул, устраиваясь поудобнее на шкурах, и прижал ее к себе так, что она оказалась лежащей у него на груди — головой под подбородком, ногами, переплетенными с его ногами.

— Самое страшное, что быть медведем намного проще, чем человеком, — начал он, и его голос загудел где— то над ее макушкой. — Ты просто хочешь есть — и лапы сами несут тебя к лосю. Ты хочешь пить — и нюх находит родник за версту. Опасно другое.

— Что? — спросила Милана, проводя пальцами по его груди.

— Привыкнуть, — ответил он. — Перестать хотеть быть человеком. Поэтому каждую ночь, прежде чем уснуть, я делал одно и то же.

— Что?

— Считал имена, — сказал он. — Всех, кого любил. Отец и мать, брат и сестры. Считал тех, кого я убил… И еще думал о тебе — твое имя я не знал, поэтому называл тебя просто «Та, которая ждет». Каждую ночь. Тысячу ночей подряд. Чтобы не забыть, что такое быть человеком.

Милана не выдержала — слезы хлынули из глаз, и она разрыдалась, уткнувшись ему в шею.

— Тише, тише, — прошептал он, поглаживая ее по спине широкими, спокойными движениями. — Я рассказал это не для того, чтобы тебя расстроить.

— А тебе снились сны? — спросила она сквозь всхлипы.

— Только в той пещере, куда я принес тебя, — ответил он. — Обычно я сворачивался клубком у алтаря, закрывал глаза и слушал, как за стенами воет ветер. И тогда мне снились сны — человеческие. Я просыпался и плакал от того, что они кончаются.

— О чем были сны? — прошептала Милана.

— О доме, — тихо сказал Яромир. — О матери, которая печет хлеб. О брате, который дразнит меня за ужином. О девушке с длинными черными волосами и глазами, как омут, которую я еще не встретил, но уже полюбил.

Милана подняла голову и посмотрела на него — в его глазах стояли слезы, такие же, как у нее.

— Это была я, — сказала она. — Ты видел меня во сне?

— Каждую ночь, — ответил он. — Только не знал, что ты — настоящая. Думал, это мое безумие. А потом ты пришла в пещеру, и я понял: это не сон. Это моя судьба.

Он перевернул ее на спину, навис сверху, опираясь на локти, и посмотрел так, что у Миланы перехватило дыхание.

— Твой зверь спит, — сказал он. — Но он не мертв. Я чувствую его — теплый, свернувшийся клубочком где— то глубоко внутри тебя. Он боится выходить, обижен, что его посадили в клетку…

— Откуда ты знаешь? — прошептала она, касаясь его щеки.

— Я просто чувствую это, — ответил он, накрывая ее губы поцелуем. — Мы связаны, Милана. Навсегда.

Костер тихо потрескивал, отбрасывая танцующие тени на их сплетенные тела. Милана закрыла глаза и впервые за очень долгое время позволила себе расслабиться.

И где— то глубоко внутри нее, в самом темном и потайном уголке души, что— то шевельнулось. Она счастливо вздохнула и начала рассказывать свою историю: про позор, изгнание и то, как сестра заняла ее место.

— В ту же ночь, — кивнула Милана. — Они ушли в покои молодоженов, а меня бросили в темницу. А на рассвете отправили на Медвежьи острова — умирать в одиночестве.

Она замолчала. Рассказ занял у нее меньше времени, чем она ожидала, но внутри все кипело — боль, обида, злость.

— Я не знала про браслет… Помнишь, который ты сорвал, — в заключении добавила она.

— Думала, это подарок любящей сестры. А оказалось — клетка. Она запечатала моего зверя, чтобы он никогда не проснулся. Чтобы я всегда оставалась пустой.

Яромир слушал молча. Его рука, лежавшая на ее спине, сжалась в кулак.

— Ты сильная, — сказал он. — Сильнее, чем думаешь.

— Я не чувствую себя сильной, — призналась она. — Я чувствую себя сломленной.

— Сломанное можно починить, — ответил он. — Пустое — наполнить. Твой зверь не умер, Милана. Он просто спит... Знаешь, я думаю, что если легенды не врут, и мы всегда были связаны, то не вытянула ли тогда вспышка моей силы часть твоей? Поэтому медведице и тяжело было пробудиться? Да еще этот проклятый браслет… Я почувствовал его черную магию еще до того, как увидел тебя… Странно, что на церемонии обручения ваш колдун ничего не заметил… Но теперь, раз я вернул человеческий облик, то и твой зверь обязательно придет к тебе...

ГЛАВА 12

Пламя костра мерцало, отбрасывая золотистые блики на его лицо, на его руки, на его грудь. Милана не могла отвести взгляд от его красивого, мужественного лица.

— Ты так смотришь на меня, — сказал он, и уголки его губ приподнялись в легкой улыбке.

— Ты красивый, — ответила она просто. — Я никогда не видела таких, как ты.

— Потому что таких, как я, больше нет, — рассмеялся он. — Я последний из Белого Клана, кто носит древнюю кровь. Мой брат… его зверь слабее. Он не прошел через то, что я.

— Ты имеешь в виду ваш родовой дар?

— Да, — сказал Яромир. — Берсеркский гнев передается по крови, обычно раз в поколение рождается одаренный ребенок. Но уже давно это не проявлялось ни в ком так ярко.

Он протянул руку и осторожно убрал прядь волос с ее лица. Его пальцы задержались на щеке, поглаживая скулу, и Милана почувствовала, как ее тело отвечает на это прикосновение. В груди разлился жар, пробежал дрожью по позвоночнику. Она прижалась ближе.

Он наклонился и поцеловал ее.

Это был нежный, долгий поцелуй, как будто у них впереди была целая вечность.

Его губы скользили по ее, мягко, настойчиво, и Милана чувствовала, как ее тело плавится, как пальцы сами собой вцепляются в его рубашку, как она притягивает его ближе, ближе, еще ближе.

Он углубил поцелуй, и Милана застонала — тихо, почти беззвучно, но он услышал.

— Ты краснеешь, — прошептал он, отрываясь от ее губ. — Я чувствую жар твоих щек даже здесь, в Мире Призраков.

— Это ты виноват, — ответила она, пытаясь отдышаться.

— Знаю, — усмехнулся он. — И мне это нравится.

Он поцеловал ее снова — в уголок губ, в щеку, в шею, в ключицу. Милана выгнулась, прижимаясь к нему всем телом, и почувствовала, как его дыхание сбивается, как его руки скользят по ее спине, прижимая ближе.

— Яромир, — прошептала она.

— Что? — спросил он, не отрываясь от ее шеи.

— Я хочу…

Она не договорила. Он поднял голову и посмотрел на нее так, что Милана забыла, что хотела сказать.

— Знаю, — ответил он, тяжело дыша. — Я тоже. Но не здесь и не сейчас...

— Почему? — спросила она, и в ее голосе прозвучало разочарование.

— Потому что когда я буду любить тебя, — сказал он, — я хочу, чтобы это было по— настоящему. Не в Мире Призраков, а там, где мы оба будем живыми, настоящими и свободными.

Он медленно провел пальцами по ее губам.

— Когда ты вернешься, — прошептал он, — я не отпущу тебя, клянусь. Я буду любить тебя каждую ночь. Каждое утро. Каждый миг, который нам дадут боги. Я буду целовать тебя, пока ты не забудешь свое имя. Я буду шептать твое имя, пока не охрипну. Я сделаю тебя самой счастливой женщиной на всех северных землях. Клянусь своей кровью, своей душой, своим зверем.

У Миланы защипало в глазах.

— Обещаешь? — спросила она.

— Конечно, — ответил он.

Она прижалась щекой к его груди, слушая, как бьется его сердце — ровно, сильно, успокаивающе. Его рука нежно гладила ее по, и Милана чувствовала, как напряжение уходит, как мышцы расслабляются, как веки тяжелеют.