Начать сначала

Удар по щеке пришелся настолько внезапно, что Нина даже не успела ничего понять. В ту же долю секунды левую скулу обожгло взрывом боли, на губах проступил металлический привкус крови, и искры запрыгали перед глазами. Она упала на колени, и вместо привычного холодного кафеля заводского цеха ее ладони вслепую нащупали скользкий, изъеденный сыростью грубый камень.

- Вставай, мерзавка! - голос резал уши, как ржавый нож по стеклу.

Вторая оплеуха прилетела, пока она пыталась сфокусировать взгляд. Губа лопнула. Кровь потекла по подбородку, капая на грязный передник, пахнущий кислой капустой. Она провела рукой по лицу.

Это не мое тело.

Мысли разбегались, как ртуть. Последнее, что Нина помнила отчетливо - муфельная печь и трансформаторы, гудящие за стеной. В руках - кофейная пара номер сорок девять. Тончайшая роспись на белом, как первый снег, фарфоре.

- Нина Петровна, муфель показывает перепад! - голос Кати, лаборантки, пробивался сквозь шум вентиляции.

Она отложила кисть и подошла к старой, немецкой печи. В этот момент стрелка контроллера дернулась. Лампы мигнули раз, другой, третий - и погасли.

А потом раздался страшный грохот, и пол исчез под ногами.

Нина полетела вниз - сквозь жар, звон, запах озона и горелой проводки, от которого слезились глаза.

«Ниночка, - услышала она голос отца из далекого детства, когда она впервые разбила чашку. - То, что разбилось - отпусти без сожаления, это не твое. А то, что устояло и получилось, - береги. Это и есть твоя жизнь».

- Я что, ударилась головой? Где скорая? - мысли были дерганые, нелепые, как у тонущего человека, который хватается за соломинку.

А потом - пустота.

Ни звука. Ни света. Ни времени.

Только ощущение: ее выворачивают наизнанку и собирают заново…

Третья пощечина.

Нина не поняла, сколько прошло - секунда, минута, вечность.

- Я с тобой говорю, мерзавка!

Она открыла глаза.

Над ней нависала старуха в кисейном чепце. Богатое черное платье, тяжелая челюсть и маленькие злые глаза, в которых не было ничего, кроме сытой жестокости. Перстень на толстом пальце - именно им ей рассекли губу - блестел сальным маслом в свете свечей.

Чепец. Свечи. Каменный пол. Где я, черт возьми?

- Встань, я сказала!

Старуха занесла руку для четвертого удара.

- Не смейте, - выдохнула Нина.

И старуха замерла от неожиданности. Похоже, та, чьим телом Нина сейчас владела, никогда не перечила.

Тишина повисла в комнате. Только потрескивали свечи в кованых бра, да где-то за стеной хрюкала свинья.

А потом в голову Нины ударило образами, вспышками и обрывками чувств. Чужая жизнь ворвалась в ее сознание, как ледяная вода в тонущий корабль.

«Вот ее свадьба. Муж - красивый, как принц из сказки. Высокий, светлые волосы до плеч, голубые глаза. Она увидела его и тут же влюбилась без памяти. Первая брачная ночь обернулась адом, он даже не посчитал нужным раздеться. Сказал: «Твоя магия спит, мне нужны от тебя только дети...»

«Недовольное лицо свекрови, которую она боится, как огня: «Ваш супруг отбыл в столицу. По его распоряжению все крыло закрывается, чтобы сберечь имущество. Вам покажут вашу новую комнату. Зачем вам ключи от поместья? Вы же совсем не разбираетесь в ведении хозяйства. Нет, сундуки с вашими нарядами потеряны, но мы сделаем все возможное, чтобы их найти».

«Маленькая холодная каморка. Кислый суп. Оплеухи. Грязное ведро вместо купальни. Свекровь, которая называет ее «бесплодной тварью», и слуги, которые ее ни во что не ставят и смеются за спиной.»

«Добрые глаза Лизхен. Худая, маленькая, длинноносая «дурочка», которую отец приставил к Нинель еще в детстве.»

«И вот, наконец, она – несчастная баронесса Нинель фон Торн. Тридцать девять лет. Забитая дурнушка. Муж в столице, служит при дворе и развлекается с любовницами на ее деньги, ведь теперь все принадлежит ему.»

Сердце Нины кольнуло от жалости и нежности к этой никому не нужной, всеми презираемой баронессе.

Тридцать девять лет, муж-кобель, свекровь-стерва, никакой магии и даже ключа от собственной комнаты нет. Баронесса без места. Да, Нина Петровна - уж попала, так попала.

Она сжала руки в кулаки и провела языком по разбитой губе. Кровь. Соль. Железо.

- Ты… - свекровь попятилась на шаг. - Ты что, совсем тронулась? Лизхен!

Из-за спины выскочила женщина в сером переднике - испуганная, худая, с руками в цыпках.

- Госпожа, вставайте, ради святой Астории! - Лизхен схватила Нину за локоть, пытаясь поднять. - У вас жар, вы бредите…

- Я не брежу, - Нина попыталась подняться сама. Ноги тряслись, колени подкашивались. Тело было чужим, слабым, изможденным, но упрямое сознание толкало его вперед. - Лизхен, помоги мне.

- Да, госпожа.

Свекровь брезгливо смотрела на эту сцену.

- Я запру тебя в чулане! Посажу на хлеб и воду! Конюх! Конюха сюда!

Плохо соображающую Нину затолкали в грязную каморку, выгнав плачущую Лизхен взашей.

Дверь захлопнулась. Лязгнул засов. Нина осталась одна.

Она привалилась спиной к холодной стене и медленно сползла на пол.

Получается, сегодня, когда в заводском цеху, где она всю жизнь расписывала фарфор, произошел взрыв, то ее… Слезы выступили на глазах... Значит, она умерла, и ее забросило сюда… Воспоминания хозяйки этого тела наконец уложились в ее голове и Нина содрогнулась. Вот уж кому не позавидуешь, так это бедняжке баронессе… И теперь ей с этим жить… Она постаралась успокоиться и заставила себя дышать ровно. На счет «десять» дрожь унялась. На счет «двадцать» она смогла подняться на ноги.

Нина подошла к грязному, затянутому паутиной окну, и начала жадно изучать новый мир.

Небо цвета старого серебра. Луна – маленькая, красная, похожая на чей-то воспаленный глаз - висела над горизонтом. Внизу - крепостной ров, за ним черепичные крыши, дальше лес, а там - холмы, переходящие в невысокие горы, поросшие сосной и березой. На самом горизонте блеснули монастырские шпили. А где-то там, рядом, между холмами должна была располагаться пологая, изрезанная оврагами низина. Ее низина, хозяйки этого тела.

«Гранфельд - проклятое место, - шептала чужая память. - Там никто не живет. Там ничего не растет. Только глина. Белая, жирная, мертвая глина, которая душит корни. Она выходит на поверхность по склонам оврагов, там, где древняя река когда-то промыла себе русло».

Глина.

Это слово отрезвило ее, словно очередная пощечина, но принесло не боль, а долгожданное облегчение. Вот это совпадение. Видимо, не так просто ее забросило именно сюда.

Глина.

Нина Петровна, ведущий мастер лучшего фарфорового завода страны, вдруг почувствовала под пальцами не холодный камень, а знакомую, родную текстуру. Белую. Жирную. Чистую. Пальцы Нины сами собой сжались, будто уже держали ее в руках.

Каолин.

У нее даже мурашки пошли по спине от профессионального любопытства. «1300 градусов, - подумала она. - И он станет фарфором. Интересно, есть ли здесь такие технологии».

Вдруг еще одно воспоминание Нинель вспыхнуло яркой картинкой.

«До свадьбы, еще при отце, к ней вызвали старую магичку из столицы. Она поставила на стол чашу с водой и торжественно произнесла: «Смотрите, как просыпается дар». Нинель смотрела в воду - и видела там не свое отражение, а бесконечную белую нить, уходящую вверх, до самых звезд. «Это твой род, - сказала магичка. - Нить нельзя обрывать. Если твой дар земли уснет - род угаснет...»

Нина прижала ладонь к холодному стеклу. Она провела пальцем по стеклу, рисуя невидимую сетку - перекрестье, угол, точка. Тот самый узор, который она выводила сотни тысяч раз за жизнь.

- Госпожа, - верная служанка поскреблась в закрытую дверь, - что с вами?

- Лизхен, - отозвалась Нина. – Иди в мою комнату и собирай наши вещи, только тихо. Мы уезжаем, пока нас тут не прибили.

Верная служанка охнула, забормотала молитвы и вскоре раздались ее удаляющиеся шаги.

Нина отвернулась от окна и посмотрела на свои руки. Чужие, худые, с обломанными ногтями, все в цыпках.

«А если не получится?» - мелькнули панические мысли. Сердце опять бешено заколотилось, но она постаралась взять себя в руки:

«Ты – одна из лучших керамисток в России. Ты пережила развал страны, смерть отца, предательство мужа и двадцать пять ночных смен подряд. Ты не имеешь права раскисать.»

- Начнем сначала, Ниночка, - прошептала она себе под нос. – Ты и не такое видала.

ГЛАВА 1

ГЛАВА 1

Долго предаваться размышлениям ей не дали. Через полчаса в ее каморку неожиданно принесли лохань с водой, чистое платье и перчатки. Лизхен, хлопотавшая вокруг своей госпожи, успела рассказать, что приехали соседи на ужин, и как хозяйка поместья, она обязана их поприветствовать. Вот свекровь и велела привести ее в божеский вид и проводить к гостям.

- Шевелись, пустоцвет! - управляющая Марта - жирная, краснолицая, с руками-клешнями - вцепилась Нине в плечо и подтолкнула в спину. - Госпожа Эдит уже заждалась.

Нина вспыхнула от такой грубости, дернулась, освобождая руку и споткнулась о каменный порог. Лизхен, шедшая сзади, подхватила ее под локоть.

- Вы же сами ее заперли…

- Молчать! - Марта даже не обернулась. - С тобой, дурочкой, отдельный разговор будет. Тебя велено выпороть завтра за то, что госпожу не удержала. Видишь, лицо все разбито. Плети, сказала, самое то для такой скотины.

Лизхен побелела. Пальцы, державшие Нину за локоть, задрожали.

- Плети? - переспросила Нина. Голос - чужой, тонкий - звучал ровно, хотя внутри все кипело. - За что?

- За непочтение к хозяйке, - Марта наконец обернулась, и Нина увидела ее лицо в полусвете факела. Сытое, жестокое, с маленькими свиными глазками. - И за то, что госпожу не научила себя вести. А теперь - улыбайся, пустоцвет. У нас гости.

Она толкнула тяжелую дубовую дверь, и Нину ослепил свет.

Парадный зал замка фон Торнов оказался не таким уж и парадным.

Высокий потолок с лепниной, выцветшие, но ухоженные гобелены на стенах, изображающие охоту на единорога - память о славных временах. В камине уютно потрескивали поленья, согревая зал. За длинным столом, покрытым чистой льняной скатертью, сидели гости.

Вдовствующая баронесса Хелен фон Торн восседала во главе стола в черном бархатном платье с кружевным воротником, которое Нина помнила по чужим воспоминаниям: это один из пропавших нарядов Нинель, перешитое на более крупную фигуру свекрови. Чепец был сменен на высокую вдовью наколку, на шее поблескивало янтарное ожерелье - единственное, что осталось от приданого Нинель.

Сейчас Хелен не походила на ту визгливую старуху, которая совсем недавно била Нину по лицу. Сейчас она была сама добродетель - благостная полуулыбка и сложенные на коленях руки.

Напротив нее сидел дородный мужчина в городском сюртуке из добротной шерсти, с тяжелой золотой цепью бургомистра на шее. Бургомистр фон Кребс из Фельдена – подсказала память: богатый, влиятельный, любитель громких слов и дешевой лести. Его жена - худая, острая, с птичьим лицом и родинкой над губой, которая дергалась всякий раз, когда она кого-то разглядывала. Сейчас она разглядывала Нину.

И четвертый - барон Лоренц фон Бюл. Седой, с военной выправкой, в старом, но дорогом камзоле, с единственной наградой - серебряным волком на груди. Ветеран пограничных войн, вдовец, бездетный. По слухам, приезжал присмотреть себе жену среди местных невест.

- А вот и наша блудная дочь! - Хелен раскинула руки в жесте, который должен был изображать тепло и всепрощение. Голос ее звучал на октаву ниже, чем тогда - мягкий, медовый, с нотками снисходительной усталости. - Нинель, деточка, ну где же ты пропадала? Мы посылали за тобой трижды! Бургомистр фон Кребс уже начал беспокоиться, не случилось ли чего.

«Мне тридцать девять лет .Я хозяйка этого замка. А она только что назвала меня деточкой...»

Нина замерла на пороге, чувствуя, как гости рассматривают ее - простое платье, хорошо, хоть руки прикрыты перчатками, запекшуюся кровь на губе, которую Марта попыталась стереть мокрой тряпкой, но ранка все равно была заметна.

- Я… - начала она чужим голосом.

- Она гуляла по полям! - перебила Хелен, не дав договорить, и покачала головой с театральным вздохом. Повернулась к гостям, ища сочувствия. - Что поделать, господа, моя невестка – сущая дикарка. Иной раз забудется так, что не докличешься. Это у нее от отца, царствие ему небесное, - она перекрестилась восьмиконечной звездой с такой поспешностью, будто надеялась, что Всеблагие не заметят лицемерия. - Необразованный был человек, простой. Добрый, но простой. Не умел воспитать в дочери чувство долга.

Бургомистрша склонила голову набок, разглядывая Нину как диковинную зверушку в зверинце. Ее острый нос, казалось, вынюхивал что-то неприятное.

- Слышали, слышали, баронесса, - произнесла она тонким, сочащимся сочувствием голосом. - Бедняжка. И лицом не вышла, и стати нет, да и магия… Но в вашем роду магия передается через поколение, так, баронесса?

Нина содрогнулась от подобной бестактности, но молча кивнула.

- Все верно, редкий дар и очень ценный, - подтвердила Хелен, вздыхая так глубоко, что янтарь на ее шее качнулся. - Барон Райнер - человек долга. Ему нужен был наследник с даром. А оказалась… - она бросила на Нину короткий взгляд, полный такого холода, что даже бургомистр поежился. - Ну что ж, божье провидение… Я молюсь об этом каждый день. И ночь. И ночь тоже.

Она поднялась из-за стола, подошла к Нине и взяла ее за руку. Пальцы у свекрови были цепкие, холодные, как у покойницы. Она сжала запястье так, что Нина едва не вскрикнула, - а вслух произнесла, наклоняясь к ее уху так, чтобы гости видели только материнскую ласку:

- Деточка, иди сядь к нам. Ты, наверное, голодна с прогулки?

Под столом ее ногти впились в Нинино запястье.

ГЛАВА 2

ГЛАВА 2

- Только пикни, - прошептала вдовствующая баронесса одними губами, не разжимая улыбки. - И твоя Лизхен получит не двенадцать, а двадцать плетей.

Нина молчала. Чужая память подсказывала: если сейчас она скажет хоть слово правды - что ее не выпускают из комнаты, что кормят объедками с общего стола, что она только что получила оплеуху от этой «святой женщины» - ей никто не поверит.

Потому что Хелен – глава семейства, вдова, благодетельница, столп церкви и устоев.

А Нинель - пустоцвет, необразованная уродина без магии. Про богатое приданное и древний род все, конечно, забыли.

- Благодарю, матушка, - выдавила Нина и позволила усадить себя сбоку, рядом со свекровью, подальше от гостей. Это было еще одно унижение – по закону она была хозяйкой замка и всех поместий, но это место было занято вдовствующей баронессой.

- А скажите, милочка, - обратилась к Нине бургомистрша, насаживая на вилку кусок рыбы и поднося ко рту с таким видом, будто ела амброзию. – Где вы будете заказывать наряды для бального сезона? В этом году не найти ни одной порядочной портнихи...

Нина подняла глаза. Ее взгляд скользнул по лицу бургомистрши.

- Я подумаю об этом, когда у меня появится повод для бала, - ответила она ровно. - Пока что Всеблагие послали мне другие заботы.

Нина почувствовала, как свекровь напряглась. Едва заметно - но та же память Нинель, натренированная годами выживания, уловила: пальцы Хелен под столом сжались в кулак.

- Я никогда…

- Ах, какие ей балы, бедняжке! - перебила Хелен, и ее рука под столом вцепилась Нине в бедро. – Здоровье совершенно расстроено. Нервы. Но мы молимся. Я каждый вечер ставлю свечу за ее исцеление.

Бургомистрша понимающе кивнула. Бургомистр утер жирные губы салфеткой и изрек:

- Вера, уважаемая баронесса, - это величайшая из добродетелей. Ваша забота о невестке делает честь вашему роду.

Барон фон Бюл, до этого рассматривавший потолок с видом человека, которому глубоко безразличный эти бабьи сплетни, перевел взгляд на Нину. И задержался.

- Ваша невестка, баронесса, выглядит утомленной, - сказал он ровно. - Бледна. И губа разбита.

Хелен оскалилась в улыбке:

- Упала, бедняжка. Такая неуклюжая.

- Упала, - повторил фон Бюл без интонации. Посмотрел на Нину. - Бывает.

Нина почувствовала этот взгляд - острый, оценивающий, как у человека, который привык замечать детали.

Свекровь ущипнула ее за столом, и Нина от боли чуть не подпрыгнула на месте.

Она взяла изящную ложечку, зачерпнула немного рагу и отправила в рот. Молча сидела и медленно жевала, наслаждаясь вкусом горячей свежей еды.

«Ничего, - думала она. - Ничего, дорогая «матушка». Ты еще узнаешь, что такое настоящая боль»

Ужин продолжался.

Хелен рассказывала гостям истории о своих «трудах» по воспитанию «несчастной невестки». Рассказывала, как учила Нинель читать церковные книги, как приобщала к молитвам и по ночам сидела у ее постели, когда та болела.

Ее обожаемый сын хотел, чтобы бургомистр вложился в один из его проектов, и дружба с этим семейством была им крайне необходима.

Когда гости наконец откланялись, - барон фон Бюл поцеловал Хелен руку, бургомистрша лишь кивнула Нине, бургомистр срыгнул и похлопал себя по животу, - дверь за ними захлопнулась.

И лицо свекрови изменилось.

Как маска упала.

- В мою комнату, - сказала Хелен тихо, но так, что служанка втянула голову в плечи. - Живо. Обе. Ты, - она ткнула пальцем в Нину, - и твоя крыса Лизхен.

Они шли по длинному, темному коридору. Шаги Хелен цокали по камню, как копыта. Нина шла следом, чувствуя, как пульсирует разбитая губа.

Лизхен плелась сзади, тихо всхлипывая.

- Госпожа, - прошептала она, - госпожа, зачем вы с ней спорили? Зачем? Теперь она нас убьет…

- Ну хватит, Лизхен, - перебила ее Нина. – Твои слезы только разозлят ее сильнее.

Они вошли в комнату Хелен.

Комната находилась в восточном крыле - самая большая и самая теплая во всем замке. Здесь пахло ладаном и сушеными травами, которые свекровь вешала под потолок «от сглаза». На стенах - ковры, привезенные сыном из южных походов. На окнах - бархатные портьеры, которые Нинель стирала своими руками, потому что слуги могли их испортить.

Хелен стояла перед ними, уперев руки в бока. В свете оплывшей свечи ее лицо напоминало маску ведьмы с ярмарки - глубокие морщины, нависшие брови, тонкие губы, сжатые в нитку.

- Слушай меня, дрянь, - начала она, и голос ее сочился ядом. - Ты пыталась мне перечить при людях. При бургомистре. При бароне.

- Вы сами начали, - тихо сказала Нина.

Пощечина обожгла правую щеку.

- Молчать! - Хелен перевела дыхание, и ее грудь ходила ходуном. - Ты - никто. Ты - пустое место, которое ест мой хлеб и спит под моей крышей. У тебя ничего нет. Ни денег, ни земли, ни рода. Если бы мой сын не был дураком, он никогда бы не взял такую, как ты. И ты будешь делать, что я скажу. Ты будешь молчать, когда я велю молчать. Ты будешь улыбаться, когда я велю улыбаться. Ты поняла?

Нина молчала.

- Я спросила - ты поняла?!

- Поняла, - сказала Нина. И подумала: «Ты даже не представляешь, что именно я поняла.»

Хелен повернулась к Лизхен.

- А ты, дурища. Завтра на рассвете – двенадцать плетей. За то, что научила госпожу дерзить.

Лизхен всхлипнула, но смолчала.

- Эй, люди! - крикнула Хелен в темноту коридора.

Вошел молодой слуга с испуганными глазами.

- Уведи ее и запри в комнате, - распорядилась Хелен. – А завтра на рассвете - плети для этой. А баронессу – на хлеб и воду. Пост пойдет ей на пользу.

Слуга проводил Нину в ее нищенские покои и отправил служанку за водой, закрыв дверь на ключ.

Нина осталась одна.

Она подошла к двери и прислушалась. За дверью - тишина. Слуга уже ушел. А свекровь, наверное, уже пьет свое любимое вино в теплой комнате и думает, что победила.

Нина постучала. Раз, другой. Никто не ответил.

Она вернулась на солому, которой была застелена ее кровать, села, обхватив колени руками, и закрыла глаза.

Скоро все заснут. У нее есть несколько часов до рассвета.

Всего несколько часов, чтобы сбежать.

За стеной скреблась крыса. Где-то далеко, над лесом, взошла красная луна.

Нина закрыла глаза и начала перебирать в уме: документы, лошади, дорога...

ГЛАВА 3

Нина не помнила, как уснула. В комнате пахло плесенью и мышами, но тело - чужое, слабое, изможденное - взяло свое. Она провалилась в темноту без снов, а очнулась от тихого скрежета в замке.

- Госпожа, - прошептали из-за двери. - Госпожа, это я.

Лизхен.

Нина вскрикнула и села на соломе. Сердце заколотилось. В щель между косяком и дверью просунулась тонкая рука с зажатым в пальцах ржавым гвоздем.

- Тише, - еле слышно сказала служанка. – Тише, госпожа.

Гвоздь звякнул о металл. Лизхен сочно выругалась, и Нина невольно улыбнулась: в этой тихой «дурочке» явно спал незаурядный талант к взлому.

- Откуда у тебя это? - спросила Нина, подходя к двери.

- Конюх пьяный, уснул в конюшне. Ключи при нем, но я побоялась… вдруг услышит. А гвоздь нашла в сарае. Вы не подумайте плохого, меня отец научил, - голос Лизхен дрогнул. - Он говорил, никогда не знаешь, где пригодится.

Замок щелкнул.

Дверь приоткрылась. В проеме стояла Лизхен - бледная, с мокрыми от слез глазами, но собранная. В руке она сжимала злополучный ржавый гвоздь и замок, который она им открыла.

- Идемте, - прошептала она.

Нина кивнула и выскользнула за дверь.

Коридор тонул в непроглядном мраке. Факелы погасили на ночь, и только редкие лунные блики - красные, тревожные - пробивались сквозь узкие бойницы.

Нина и Лизхен шли на цыпочках, прижимаясь к стене. Служанка вела, ведь Нинель редко бывала в господских покоях – а Лиззи знала наизусть каждую ступеньку, каждую скрипучую половицу.

- Стойте, - выдохнула Лизхен, резко останавливаясь.

Нина замерла.

Впереди, у поворота, кто-то кашлянул.

Они прижались к стене, замерев. Нина затаила дыхание. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его было слышно во всем замке.

Из-за угла вышел слуга. Молодой парень, которого Нина видела за обедом - тот, что прислуживал за столом. Он зевнул, потянулся и побрел в сторону кухни - видимо, за какой-то снедью для господ.

Он прошел мимо, не заметив их в темноте.

Нина выдохнула.

- Быстрее, - прошептала Лизхен.

Они свернули за угол, прошли мимо кухни, откуда доносился храп поварихи, миновали лестницу на второй этаж и оказались у массивной дубовой двери.

- Здесь, - сказала Лизхен. - Кабинет барона. Идите, я покараулю… - она переступила порог и встала рядом с дверью. - Там никогда не запирают.

Нина толкнула дверь.

Та тихонько скрипнула и открылась.

Кабинет оказался довольно большой комнатой с высоким потолком и узкими стрельчатыми окнами, выходящим в сад. Мебели было немного: массивный стол из темного дерева, два кресла с темной обивкой, книжный шкаф, в котором вместо книг стояли графины с остатками вина.

И - железный сундук в углу.

Нина подошла к нему. Сундук был закрыт на ключ, но ключ торчал в замке.

- Как все просто, - прошептала Нина, поворачивая ключ. – Лизхен, помоги мне.

Крышка открылась с тяжелым стоном.

Внутри лежали стопки пергаментов, перевязанные шнурками. Нина начала перебирать их дрожащими руками.

- Что мы ищем, госпожа? - спросила Лизхен, оглядываясь на дверь.

- Все, что связано со мной. Брачный контракт. Дарственные. Долговые расписки, - Нина перебирала бумаги, не глядя. - И все, что касается Гранфельда.

Лизхен кивнула и начала копаться в сундуке с другой стороны.

Через несколько минут Нина нашла.

Это был толстый, пожелтевший пергамент с сургучными печатями. Сверху - герб рода фон Торн. Нина развернула его и начала читать.

И с каждой строчкой кровь отливала от лица.

«Я, нижеподписавшаяся баронесса Нинель фон Торн, урожденная фон Гран, в здравом уме и твердой памяти, добровольно и без принуждения передаю моему законному супругу, барону Райнеру фон Торну, все права на управление моими землями и поместьями, а также все доходы с оных…»

Нина перечитала трижды, поражаясь такой наивности. А потом вспомнила, что Нинель выросла при отце, и так как отличалась слабым здоровьем, замуж он ее отдал только когда был при смерти и решил таким образом позаботиться о единственной дочери. Она толком-то и мужчин в своей жизни не видела, поэтому красавец-жених сразил ее с первого взгляда. Дурнушка и старая дева – и он – просто мечта из сказки.

- Она, то есть я, подписала это в день свадьбы, - прошептала Нина. - Не читая. Он протянул мне документы, а я улыбнулась, как влюбленная дурочка, и поставила подпись.