Начать сначала

ГЛАВА 7

Они вошли во двор Гранфельда в полдень, и даже солнце не смогло сделать это место уютным.

Нина остановилась у ворот и замерла. Получается, ей не показалось…

Замок - если можно было назвать замком эту развалину - стоял на низком холме в центре пологого лога. Когда-то, лет сто назад, это была крепкая усадьба: каменные стены, черепичная крыша, конюшни, амбары. Теперь от былого величия остались только обугленные балки да черные провалы окон.

Главное здание - двухэтажное, с обвалившимся правым крылом - напоминало древние руины. Крыша просела в двух местах, из дыры торчали ребра стропил. Окна зияли пустотой - стекла были выбиты. Стены покрывала копоть: Нина не помнила, что здесь случился пожар, видимо Нинель вообще не вникала в дела своих угодий.

- Госпожа, - Лизхен стояла рядом, бледная, с трясущимися губами. - Госпожа, здесь даже крыши нет. Где мы будем спать?

- Не переживай, милая, - сказала Нина. – В доме «матушки» мы и не к такому привыкли.

Она пошла к зданию. Дверь висела на одной петле, покосившаяся, полугнилая. Нина толкнула ее - она упала внутрь с глухим стуком, подняв облако пыли.

Внутри было темно, сыро, пахло мышами, плесенью и тленом. Пол и стены были каменными, с крупными выбоинами. В углу - груда старой мебели. Под потолком - паутина, такая густая, что казалось, по ней можно ходить.

Нина прошла вглубь, перешагивая через мусор. Нашла лестницу в подвал, но спуститься не решилась.

- Ну что, Лизхен, - сказала она. – Добро пожаловать в наш новый дом!

Первым делом Нина обошла свои ближайшие владения.

Деревенька - пятнадцать жалких лачуг - ютилась западнее замка, на сухом месте у подножия холма. Крестьяне встретили ее безрадостно.

- Госпожа? - мужик с седой бородой, представившийся старостой Олафом, сплюнул на землю. - А мы думали, вы уже не приедете. Три года ждали. Управляющий ваш, Карл, все, что можно, спустил в кабаке. Земля не родит - глина проклятая... Хоть беги…

- Куда бежать собрался? - спросила Нина.

- Да куда угодно, - Олаф пожал плечами. - У нас нет ничего.

Нина посмотрела на него. Потом на других крестьян - женщин в рваных платках, детей с впалыми щеками, мужиков в латаных рубахах.

- Я могу предложить вам работу, - сказала она. - И хлеб. Не сейчас, но скоро.

- Где мы будем работать? - усмехнулся Олаф. - Глину месить?

- Именно, - кивнула Нина. - Глину. Но не простую. А ту, за которую мне золотом заплатят.

Крестьяне переглянулись. Кто-то хмыкнул, кто-то покачал головой.

- Были уже такие. Обещали золотые горы, а потом продавали наши души за медяк. – проскрипела какая-то старуха.

Нина посмотрела ей в глаза.

- Я не моя свекровь. И не мой муж. Если я обещаю - я делаю. Даю слово.

- Чудно вы говорите, госпожа, - сказал Олаф устало. – Не в обиду будет сказано, но доходили до нас слухи…Говорят, не в себе вы. Уехали из замка, потому что свекровь вас забила. А теперь вот хотите делать из глины золото?

- Все верно, - сказала Нина. - И мне нужна ваша помощь. Поможете – отблагодарю. Будете жить в новых домах, есть мясо и детей грамоте учить. Не поможете – найду других – а вы идите на все четыре стороны, держать не буду.

Тишина. Потом Олаф сплюнул снова, но уже как-то задумчиво.

- А что мы должны делать?

- Во-первых, найти моего управляющего, - сказала Нина. – А во-вторых, навести порядок в поместье, а то в хлеву чище, чем в господском доме.

Она повернулась и пошла к замку, не дожидаясь ответа.

Олаф и еще четверо мужиков постояли, почесали головы и пошли следом.

- Госпожа баронесса, - сказал Олаф, пряча глаза. - Управляющий ваш недалече, у Маришки бесстыжей обитается, не просыхает третий день.

Нина кивнула, не показывая облегчения.

- Добро. Тогда так. Мужчины – трое со мной, остальные расчищают двор. Женщины - моют, что можно вымыть, и начинают готовить. Лизхен, они поступают к тебе в подчинение… И воды пусть нагреют лохань, нам с дороги освежиться надо. Через полчаса я хочу видеть хотя бы одну чистую комнату.

- А вы? - спросил Олаф.

- А я пойду, поговорю с господином управляющим. Кто меня сопроводит?

Они вошли в дом Маришки - низкую, прокуренную избу на краю деревни. Внутри пахло кислым пивом и немытым телом. Пол был усыпан бутылками. В углу, на лавке, укрытой грязным тулупом, кто-то храпел.

- Карлуша, к тебе пришли, - толкнула пьяное тело растяпанная, полуодетая Маришка.

Нина подошла ближе и брезгливо поморщилась.

Перед ней лежал мужик лет пятидесяти, опухший, с красным лицом и седыми, спутанными волосами. Изо рта свисала нитка слюны. Пахло от него так, что Нину замутило.

Она повернулась к мужикам, что пришли с ней.

- Вытаскивайте его во двор, - сказала она тихо. - Живо.

Мужики переглянулись, но спорить не стали. Подхватили Карла под руки, выволокли из избы. Тот застонал, но не проснулся.

Во дворе Нина подошла к колодцу, набрала ведро ледяной и вылила на голову управляющему.

Карл взвыл, забился и закашлялся.

- А-а-а! Сволочи! Кто?! - Он сел, протер глаза и уставился на Нину. - А ты еще кто?

- Я - баронесса фон Торн, - спокойно сказала Нина. - Хозяйка Грандфельда. Узнаешь?

Карл заморгал. Потом лицо его перекосило.

- Баронесса? - он усмехнулся. - А, эта… Чего надо?

- Деньги мои где? - спросила Нина, не повышая голоса. - Три года доходов с поместья. Где они?

Карл попытался встать, но мужики придержали его за плечи.

- Какие деньги? - он скривился. - Нет денег. Все ушло на ремонт после пожара. Там чинить – не перечинить... Работы прорва…

- Вот как? - Нина шагнула ближе. - Мои документы говорят другое. Ты исправно вывозил лес на продажу. Где деньги?

- Нет денег, - отрезал Карл. - И не было.

Нина посмотрела на него долгим, холодным взглядом.

- Олаф, - сказала она. - Веревка есть?

- Есть, госпожа, - мужик достал из-за пазухи толстую пеньковую веревку.

- Тащите его на двор, вон к той березе. А веревку на сук накинь.

Олаф замер. Посмотрел на Карла, на баронессу, на веревку в своих руках.

- Госпожа, вы что…

- Повесить, - сказала Нина спокойно. - За воровство и разорение моего поместья. По законам королевства, управляющий, укравший у баронессы, карается смертью.

Карл побелел.

- Ты… ты не посмеешь, баба. У тебя нет прав.

- Есть, - Нина шагнула к нему. - Грандфельд - мое неприкосновенное имение. А ты - мой слуга, назначенный моим мужем. И я при свидетелях выношу тебе приговор. - Она повернулась к Олафу, и… подмигнула. - Я сказала - повесить.

Олаф понятливо усмехнулся, и перебросил веревку через толстый сук старой березы.

Карл забился в крепких руках мужиков.

- Стойте! Стойте, дьяволы! Не троньте! Я все скажу! Все!

ГЛАВА 8

Нина подняла руку. Мужики замерли.

- Говори.

Карл облизал губы, задышал часто-часто, как загнанный зверь.

- Деньги… деньги здесь, в сундуке у Маришки.

Мужики приволокли сундук от Маришки и вытряхнули его содержимое на землю. Пьяная девка даже не пыталась им помешать.

- Где остальное?

- Я… я зарыл. У мельницы. За старой сосной. Четыре мешка. Там золото, и пара подсвечников из серебра… И так… По мелочи…

Нина кивнула, запоминая.

- Еще что?

- Все, - Карл сжался. - Честно, все. Не убивайте, госпожа. Я все отдам. Я уеду. Я больше никогда…

- Уедешь, - сказала Нина. - Но сначала откопаешь мешки. И принесешь сюда. Олаф - идите с ним. Если попытается сбежать - стреляйте. Не убивайте, но ноги прострелить можете. А как откопаете все - заприте, чтоб не сбежал.

Мужики переглянулись и кивнули.

- Будет сделано, госпожа.

Она повернулась к Карлу, скорчившемуся на земле.

- А ты... - она наклонилась, заглянула ему в глаза. - Если соврал хоть слово - я вернусь. И с веревкой уже не буду ждать.

Карл мелко закивал, стуча зубами.

- Все скажу, госпожа. Все покажу. Не убивайте.

Нина выпрямилась.

- Олаф, присмотри за ним. Чтобы немедля мешки были здесь.

- Будет сделано, госпожа, - староста кивнул.

Нина пошла к выходу со двора.

- Лизхен, - сказала она, - пойдем.

Когда Карла увели, Нина отошла за угол и прислонилась к стене. Руки тряслись. Ноги подкашивались.

- Госпожа, вам плохо? - Лизхен подбежала с кружкой воды.

- Нет. Да. Не знаю, - Нина выпила воду залпом. - Я только что приказала повесить человека. Живого человека.

- Но вы же не всерьез...

- А если бы он не признался? - Нина посмотрела на Лизхен пустыми глазами. - Что бы я делала?

Служанка молча взяла ее под руку, давая на себя опереться, и они двинулись к усадьбе.

Гранфельд предстал перед ними в серых, мутных красках вечереющего неба. Красная луна уже показалась из-за леса, подсвечивая развалины багровым.

- Госпожа, - сказала Лизхен, когда они подошли ближе. - Женщины что-то делают у флигеля.

- Идем, посмотрим.

Флигель был единственной частью усадьбы, которая более-менее уцелела после пожара. Это было небольшое строение из темного камня, с покатой черепичной крышей, сохранившейся почти целиком. Окна зияли пустотой - стекла разбились давным-давно, но стены были целы. И крыша как будто бы не протекала.

Изнутри доносился стук, топот и женские голоса.

- Да не туда тащи, дурная твоя голова! К стене ставь!

- Воды нагрели? Скоро госпожа вернется!

- Забери ребятишек, чтобы не мешали!

Нина улыбнулась. Ей был приятен этот живой, деятельный шум.

Она вошла внутрь.

Флигель внутри оказался довольно просторным.

Длинный коридор, высокие потолки, несколько комнат по бокам. Женщины сновали туда-сюда - кто-то скреб полы, кто-то таскал мебель (грубую, наспех сколоченную, но крепкую), кто-то выбивал пыль из старых ковров, чудом сохранившихся в этих условиях.

Из дальней комнаты выскочила крупная деваха, раскрасневшаяся, с платком, сползшим на ухо.

- Госпожа! - она всплеснула руками. - А мы вам спальню приготовили. Вон там, в дальней комнате. Там печь есть, и крыша цела - не течет. Мы окна полотном завесили, полы выскребли, простыни чистые постелили.

Нина прошла в дальнюю комнату.

Она была небольшой - наверное, бывшая гардеробная или кабинет. Одно узкое окно, затянутое холстиной. Печь-голландка уютно щелкала дровами, в углу - огромная кровать, на которую бросили тюфяк, набитый сеном, и свежие простыни.

- Госпожа, - деваха замялась. - Мы тут еще… купальню вам приготовили. Вода горячая есть, камни в печи накалили.

Нина посмотрела на Лизхен. Та стояла бледная, грязная, с темными кругами под глазами, и не верила своему счастью.

- Веди, - сказала Нина.

Купальня оказалась в подвальном помещении - низкая, темная комната без окон, с единственным источником света: масляной лампой на крюке.

В центре стояла старая деревянная лохань - потрескавшаяся, выщербленная, но вычищенная до бела. Женщины застелили дно чистым полотном и наполнили водой, от которой пар поднимался белыми клубами к самому потолку.

Нина кивнула.

- Спасибо. Оставьте нас.

Женщины поклонились и вышли.

Лизхен помогла Нине раздеться. Нина опустилась в лохань и замерла.

Тепло проникало в каждую клеточку ее измученного тела, в каждую косточку, в каждую мышцу, которая ныла после долгого пути.

Она закрыла глаза и позволила себе просто немного отдохнуть.

- Госпожа, - прошептала Лизхен.

- Мм?

- Мы больше никогда не вернемся в тот замок?

- Никогда, - сказала Нина и улыбнулась.

После купальни их накормили ужином.

Им накрыли стол в большой комнате на первом этаже. Стол был грубый, из неструганых досок, но покрытый чистой холщовой полотниной. Вместо свечей - масляные плошки. Вместо тарелок - глиняные миски.

- Не обессудьте, госпожа, - сказала девушка, ставя на стол дымящуюся похлебку. – Чем богаты.

Нина отправила ложку в рот и закрыла глаза. Картошка разварилась до состояния пюре, капуста давала легкую кислинку, сало таяло на языке.

- Как вкусно, - сказала она.

Девушка расплылась в улыбке.

- Рады стараться, госпожа… Меня Фрида зовут. К вашим услугам, госпожа.

Лизхен ела молча, быстро, но аккуратно. Нина смотрела на нее и в голове ее что-то зашевелилось.

- Лиззи, милая, ты же из хорошей семьи, и манеры у тебя… Как ты оказалась в услужении?

- Ох, госпожа, что прошлое ворошить… Известное дело – отец в карты проигрался, все состояние по миру пустил…За долги его в яму бросили, он там и помер… А меня в работный дом… Страшно вспомнить, госпожа, чего я там только не навидалась – после такого предложение вашего батюшки как подарок небес - привязалась я к вам всем сердцем, вспомните, как нам жилось хорошо. Только болели вы часто… А как батюшка ваш кончину свою почуял, да замуж вам отдал, тут нам и пришлось горюшка хлебнуть…

Лизхен опять заплакала, и у Нины сердце зашлось от жалости.

- Ничего, милая, мы из тебя еще сделаем уважаемую даму, дай только на ноги встать.

- Скажете тоже, даму, - Лиззи аж хихикнула от таких слов.

После сытного ужина Нина решила осмотреть окрестности, особенно ее интересовали карьеры с глиной и старые заброшенные печи для обжига, которые числились по документам.

Она накинула на плечи почищенный плащ и попросила кликнуть старосту, чтобы он проводил ее.

Нина только собралась выйти во двор, как услышала громкие крики.

ГЛАВА 9

- Тащи его, сюда! - кричал Олаф. - Шевелись, говорю!

Нина выглянула в окно - во двор, окруженного мужиками, втаскивали Карла. Управляющий был бледен, на лбу - свежая ссадина, штаны порваны в коленях. Рядом волокли три объемистых мешка и сундук.

Олаф вошел в дом, скинул шапку.

- Госпожа, - сказал он тяжело дыша. – Вот, сбежать пытался. Схоронился в овраге, стервец. Мы его нашли и вернули.

- Где четвертый мешок? - спросила Нина.

- Там, у мельницы остался. Он не донес. Сейчас мужики притащат.

Нина посмотрела на Карла. Тот стоял, опустив голову, и вздрагивал.

- Заприте его в подвал, - сказала Нина. – Да поставьте охрану. Завтра отправим в город - сдадим стражникам. Пусть с ним разбирается закон.

- А если сбежит? - спросил Олаф.

- А вы сделайте так, чтобы не сбежал, - Нина посмотрела на мужиков.

Мужики переглянулись, кивнули и Карла уволокли. Он больше не сопротивлялся - только бормотал что-то про «не убивайте» и «все отдам».

Нина подошла к мешкам.

Олаф развязал первый. Внутри тускло блеснуло серебро. Нина опустилась на корточки и начала выкладывать содержимое на расстеленную холстину.

Серебряные подсвечники - парные, с гербом рода фон Торн. Тяжелые, с затейливой резьбой. Нина узнала их по чужим воспоминаниям - они стояли на камине в парадном зале.

Серебряные ложки - дюжина, с вензелями. Кувшин - с отбитым носиком, но целый. Поднос - поцарапанный, но дорогой.

- Все из замка, - прошептала Лизхен, стоя рядом.

Лизхен перекрестилась.

Нина открыла второй мешок. Он тоже был полон разной утвари, а еще там лежал увесистый бархатный кошель. Да не один. В них Нина обнаружила золотые и серебряные монеты.

Нина взяла горсть, поднесла к свету, пересчитала. Перед ней лежало целое состояние.

- Много? - спросила Лизхен, стоявшая в дверях.

- Около пятисот золотых, - сказала Нина, пересчитывая на глаз. - Плюс серебро. Плюс то, что в четвертом мешке. Я не знаю цен, но надеюсь хватит, чтобы купить стекло и инструменты. А еще нанять людей и не голодать самой.

Она поднялась, отряхнула колени.

- Фрида, позови всех. Всех, кто есть в деревне. У меня будет разговор.

Фрида кивнула и выбежала.

Через четверть часа во дворе собрались почти все - мужики, женщины, даже дети. Стояли молча, глядя на Нину испуганно и вопросительно.

- Вы знаете, что здесь произошло? - спросила Нина. - Ваш управляющий украл мои деньги. Три года я не знала, что происходит в моем поместье. Три года вы работали за гроши, а он пропивал все в кабаке и спускал на непотребных девок.

Крестьяне молчали. Кто-то опустил голову, кто-то вздохнул.

- Но теперь я здесь, - сказала Нина. - И теперь все будет по-другому.

Она взяла мешок с серебром, отсчитала монеты.

- Олаф, подойди.

Староста шагнул вперед. Нина вложила ему в руку десять золотых.

- Это тебе.

Олаф смотрел на монеты, не веря своим глазам.

- Госпожа… это…

- Дальше, - Нина повернулась к другим. – Назначаю выплату в каждый дом по пять серебрушек.

Фрида всплеснула руками, заплакала и поклонилась ей в ноги.

- Встань, - сказала Нина. - Не надо.

Она выдала деньги старосте, и он быстро их разделил как положено. Крестьяне не верили своим глазам. Кто-то плакал, кто-то кланялся, кто-то стоял, прижимая монеты к груди, будто боялся, что их отнимут.

А молодой парень в стороне сплюнул:

- Пять серебряных на дом - это поганому козлу на веревку. Разойдутся в момент. Вы бы, госпожа, лучше налог нам снизили. -

Олаф обернулся, замахнулся:

- Цыц, щенок!

- Нет, - Нина подняла руку. - Он прав отчасти. О налогах поговорим в конце года.

Парень хмыкнул, но смолчал.

- Это не подарок, - сказала Нина, когда последние монеты перекочевали в чужие руки. - Это задаток. За вашу работу. Мы начинаем новое производство - фарфор. Кто будет работать хорошо - получит еще. Кто будет работать плохо - получит расчет и уйдет. Все честно.

Она помолчала.

- И еще. Мои деньги - это не только ваша зарплата. Это и ваша защита. Если кто-то из соседей захочет вас обидеть - пусть знают: у баронессы фон Торн есть золото и будут связи. Я за вас заступлюсь.

Мужики переглянулись. Олаф шагнул вперед и вдруг опустился на колени.

- Госпожа, - сказал он. - Мы… мы никогда… вы первая… - он запнулся, не находя слов.

Нина подняла его.

- Встань, Олаф. Я здесь - хозяйка. А хозяйка должна заботиться о своем доме.

Крестьяне закивали, зашумели. Кто-то уже доставал монеты, разглядывал их на свету. Дети прыгали вокруг матерей, не понимая, что случилось, но чувствуя общую радость.

Лизхен стояла рядом, вытирая слезы.

- Госпожа, - прошептала она. - Вы… вы как святая.

- Нет, - усмехнулась Нина. - Я просто знаю, что такое голод и унижение. И не хочу, чтобы это повторялось с теми, кто на меня работает.

Она повернулась к Олафу.

- Веди меня к печам.

Три старые гончарные печи, сложенные из черного кирпича. стояли в получасе ходьбы от усадьбы, на склоне лога, прямо у глиняных карьеров. Две обрушились - от них остались только груды битого камня, заросшие крапивой и полынью. Третья держалась.

Память Нинель подсказала, что здесь был взрыв, осколком задело ее деда, который в свое время начал занимать разработкой местных карьеров. Барон фон Гран так и не оправился от этой травмы и вскоре умер, о месте пошла дурная слава, и производство закрыли.

Нина обошла печь, которая сохранилась лучше всех, вокруг. Свод – цел, стены - без трещин. Топка была завалена мусором, но ее можно почистить. Дымоход весь в саже, но и это поправимо.

Она внимательно рассмотрела те, что обвалились.

- Одну из них можно восстановить, - сказала Нина. - Потребуется новый кирпич для свода. Но кирпич можно взять от этой.

Олаф стоял рядом и молчал. Наверняка его удивляло, что госпожа копается в этих обломках, но он благоразумно молчал, перебирая в кармане только что полученные серебрушки.

Нина прошла к оврагу. Каолиновый карьер оказался исполинской чашей с неоново-бирюзовой водой - густой, словно жидкий шёлк и прозрачной до самого дна. Высокие глиняные обрывы уходили правильными ступенями, изрезанные глубокими морщинами-оврагами. На солнце глина высыхала, покрываясь сетью мелких трещин, как мозаика в пустыне. А вокруг этой безжизненной воронки плотной стеной стоял суровый вековой лес - изумрудные лапы сосен заглядывали в бирюзовое зеркало, создавая сюрреалистичный пейзаж.

Нина опустилась на корточки и разрыла верхний слой земли. Под ним была глина.

Белая. Жирная. Чистая.

Каолин.

Она взяла горсть, размяла в пальцах. Глина была пластичной, как тесто, - идеальной для формовки.

- Это она, - сказала Нина. - Та самая. Из такой глины делают фарфор.

- Фарфор? - переспросил Олаф.

- Это такая белая, тонкая посуда. Тарелки, чашки, супницы. Аристократы за них золотом платят.

Олаф присвистнул.

- И вы знаете, как это делать?

- В общих чертах, я больше росписью когда-то увлекалась, - Нина посмотрела на него. – Будем по ходу дела учиться.

Олаф помолчал. Потом сказал: