Секрет Элоиз

ГЛАВА 6

Они вернулись в библиотеку.

Валькур хотел немедленно заняться фотографией и коробкой: составить протокол обнаружения, вызвать фотографа и опечатать тайник. Но Анна настояла, чтобы дневник остался у нее.

- Это вещественное доказательство, - напомнил нотариус.

- Именно поэтому я не собираюсь выпускать его из виду.

- Хотя бы не прикасайтесь к страницам без перчаток.

Мари принесла пару тонких хлопчатобумажных перчаток и положила их на стол. Взгляд ее снова задержался на дневнике.

- Вы уже видели эту книгу? - спросила Анна.

- Нет.

- Но знали, что в галерее есть тайник.

- В старых домах всегда есть тайники, – пробормотала старуха и отвернулась.

Валькур посмотрел на часы.

- Уже поздно. Я должен связаться с секретарем суда и сообщить об обнаружении новых документов. До утра отсюда ничего не вынесут. Мадам Лефевр приготовит вам комнату в западном крыле.

- Хорошо, но пока я останусь здесь.

- Одна?

- Я двенадцать лет читаю документы, из-за которых родственники готовы уничтожить друг друга. Думаю, один старый дневник мне не повредит.

Мари тихо произнесла:

- Этой ночью дом не даст вам уснуть.

Анна посмотрела на нее.

- Опять сквозняки?

- Можно сказать и так…

Она вышла из библиотеки, унося коробку с фотографией и локоном, а Валькур задержался у двери.

- Не открывайте никому, - сказал он. - Главный вход я запру снаружи, но у Мари есть ключи. Если услышите шум, позвоните мне.

- Вы тоже верите, что в доме кто-то есть?

- Я верю, что найденные нами бумаги кто-то намеренно скрывал больше полувека. И не все могут обрадоваться вашему приезду.

- Наконец-то разумное объяснение.

- Разумные объяснения не всегда безопаснее мистических…

Дверь за ним закрылась, и Анна осталась одна.

Огонь в камине потрескивал, но воздух в библиотеке быстро остывал. За окнами сгущались сумерки. Ветер раскачивал ветви старого бука, и те скребли по стеклу ветками, похожими на длинные тонкие пальцы.

Анна надела перчатки и положила дневник перед собой.

Кожаная обложка растрескалась, углы были потерты. На первой странице стояли инициалы:

«Э. М. де М.»

Ниже другим почерком было написано:

«Если я не могу рассказать правду сама, пусть это сделает книга».

Анна перевернула страницу.

Первая запись была датирована 18 июня 1940 года.

«Сегодня отец велел закрыть ставни, хотя на улице еще было светло. Он утверждает, что теперь осторожность важнее достоинства.

Фашисты вошли в деревню утром. Их машины двигались по дороге одна за другой. Люди стояли у окон и не решались выйти. Только мадам Фурнье продолжала подметать ступени булочной, словно могла вымести их всех за ворота одной метлой.

Офицеры заняли мэрию. Нескольких разместят в нашем доме.

Отец сказал, что нам повезло.

Я ответила, что везенье не приходит с оружием и не требует освободить для себя лучшие спальни.

Он ударил меня».

Анна задержала пальцы над страницей.

В 1940 году Элоиз было семнадцать.

На полях виднелось бурое пятно. Чернила рядом расплылись, будто на бумагу упала вода.

Или слеза.

Следующая запись появилась через четыре дня.

«Этого мерзкого полковника зовут Фридрих Адлер. Он говорит по-французски лучше многих парижан и обращается с отцом так, будто делает ему одолжение, сидя за нашим столом.

Отец улыбается. Я никогда прежде не видела, чтобы он так улыбался человеку, которого боится.

В нем не осталось ничего от того человека, что учил меня держать спину прямо и не кланяться мерзавцам…

…Сегодня полковник подарил мне белые перчатки. Я не прикоснулась к ним. Отец сказал, что я должна быть любезнее, потому что хорошие отношения с новыми властями спасут Монтрей.

Адлер постоянно смотрит на меня, как кот на мышонка.

Колетт плакала. Я - нет.

Но когда я осталась одна, я прижала кулаки к губам и кусала их до крови, чтобы не завыть. Они не увидят моих слез. Ни одной.

Я сказала отцу, что скорее утоплюсь в Рисли, чем буду любезна с господином полковником.

Он запер меня в комнате».

За окном что-то ударило по стеклу.

Анна резко подняла голову.

На темном окне дрожало ее отражение. За ним смутно виднелись деревья. Одну секунду Анне казалось, что рядом с ней отражается другая женщина - тонкая, темноволосая, в светлом платье.

Она обернулась.

В библиотеке никого не было.

Когда Анна снова посмотрела на окно, там отражалось только кресло.

Она поднялась, подошла к стеклу и провела пальцами по раме. Заперто. По наружной стороне окна медленно стекала дождевая вода.

- Дешевые готические истории, - напомнила себе Анна.

Вернувшись к столу, она продолжила читать.

В августе почерк Элоиз изменился. Ровные девичьи строки стали теснее, резче. Некоторые имена были обозначены только инициалами.

«Меня начали выпускать. Отец уверен, что сломил меня.

Пусть думает так.

Сегодня я отнесла корзину с продуктами вдове Бланше. Под хлебом лежали бинты и два флакона йода. Она не спросила, откуда я их взяла. Она только посмотрела мне в глаза - и я увидела в них то же, что вижу теперь в своем отражении: решимость. Мы не произнесли ни слова о войне. Мы говорили о погоде и о том, что розы в этом году цвели так долго. Но я знала, что она все поняла. И этого было достаточно

Вечером К. привела человека, которого назвала Ж.-Л. Он сказал, что в округе есть люди, готовые сопротивляться, но им нужны лекарства, сведения и безопасные места.

Я показала ему старый проход между часовней и восточным крылом.

Он спросил, понимаю ли я, чем рискую.

Я ответила: впервые в жизни понимаю».

Анна перевернула страницу и взгляд ее зацепился за знакомую фамилию

ГЛАВА 7

Следующая запись была сделана торопливо, словно Элоиз боялась, что ее прервут.

«Ж.-Л. Мерсье руководит местной группой. До оккупации он преподавал историю в лицее Руана. Теперь живет под чужими документами, меняет ночлег каждые несколько дней и смеется так, будто смерти не существует.

Сегодня он пришел раненый.

Пуля прошла навылет возле плеча. Я промыла рану и перевязала его. Он не издал ни звука, только все время смотрел на меня.

Потом спросил, почему у меня дрожат руки.

Я солгала, что боюсь крови.

Он самый лучший человек на свете».

Анна невольно посмотрела на локон, лежавший в коробке.

Мерсье.

Та же фамилия, что у женщины, передавшей дополнительное распоряжение в 2003 году.

Та же фамилия, что у историка, которого Валькур ожидал утром.

Это могло быть совпадением, ведь во Франции эта фамилия встречалась часто. Но в наследственных делах Анна давно не верила в случайности, возникающие рядом с утраченными завещаниями.

Она сделала пометку в своем блокноте и продолжила.

Записи становились все опаснее. Элоиз передавала сведения о передвижении военных машин, переписывала со стола отца письма, прятала беглецов в заброшенном фермерском доме и относила в церковь документы, которые затем переправляли дальше.

В дневнике несколько раз упоминался полковник Адлер. Он дарил Элоиз цветы, книги и духи. Отец заставлял ее сопровождать его на прогулках и повторял, что это защитит семью.

Элоиз использовала эти прогулки, чтобы запоминать имена, номера машин и содержание их разговоров.

«Адлер считает меня глупым ребенком. Это удобно.

Сегодня он сказал отцу, что через три дня по северной дороге пройдет колонна с горючим. Я передала эти сведения Жан-Люку.

Он пришел в ярость. Сказал, что я не должна так рисковать собой.

Мы поссорились.

Потом он поцеловал меня».

Анна едва заметно улыбнулась.

Следующая строчка была приписана более светлыми чернилами:

«Если завтра меня расстреляют, по крайней мере, сегодня я была счастлива».

Ветер снаружи усилился. Где-то в глубине дома протяжно застонали трубы.

Анна читала дальше.

К началу 1941 года Элоиз уже не пыталась скрывать в дневнике свои чувства.

«Жан-Люк говорит, что после войны мы уедем к морю. Он будет преподавать, а я - рисовать. У нас будет маленький уютный дом с видом на закат.

Я спросила, будет ли в доме библиотека.

Он ответил, что ради меня украдет все книги Монтрея.

Мы рассмеялись, и я сказала, что в таком случае выйду за него.

Он перестал смеяться и поцеловал меня».

Между страницами лежал засохший цветок. Когда Анна коснулась его, один из хрупких лепестков рассыпался в серую пыль.

Запись от 16 апреля 1941 года начиналась словами:

«Сегодня мне исполнилось восемнадцать».

Далее почерк становился все менее ровным.

«Отец назначил дату моей помолвки с Адлером. Через две недели должно состояться официальное объявление.

Я сказала Жан-Люку, что не позволю отдать себя этому человеку.

Он ответил, что есть только один способ помешать отцу.

Сегодня ночью мы обвенчаемся, а через неделю сбежим».

Анна придвинула лампу ближе.

Несколько следующих страниц оказались исписаны совсем бледными чернилами.

«Церковь Сен-Мишель закрыта с начала оккупации. Часть крыши разрушена, витражи выбиты, но отец Бенуа сохранил ключ.

Нам надо было успеть до начала комендантского часа.

Свидетелями стали Пьер Лаваль и Софи Ренье. Все они состоят в группе Жан-Люка. Софи принесла мне ветку цветущей яблони вместо букета. Ее отец помог нам с регистрацией.

Перед алтарем горели свечи. Через разбитое окно задувал ветер. Я боялась, что пламя погаснет прежде, чем мы успеем произнести клятвы.

Но свечи продолжали гореть.

Жан-Люк надел мне на палец кольцо своей матери. Оно оказалось велико, и я сжала руку, чтобы не уронить его.

Отец Бенуа спросил, беру ли я этого человека в мужья.

Я сказала: да.

Впервые в жизни это слово принадлежало только мне

Сердце разрывается от счастья».

Анна перевернула страницу и обнаружила сложенный вчетверо лист.

Бумага была тонкой, почти прозрачной. На ней стояла печать муниципалитета Сен-Обена и подписи двух свидетелей. Текст подтверждал, что 12 ноября 1941 года Элоиз Маргерит де Монтрей и Жан-Люк Поль Мерсье заключили брак в присутствии исполняющего обязанности мэра Огюста Ренье.

Ниже отец Бенуа удостоверял, что после гражданской церемонии супруги обвенчались в церкви Сен-Мишель.

Анна задержала дыхание.

Это уже были не просто романтические клятвы и не тайный обряд, не имевший юридической силы.

Это был официально зарегистрированный брак.

Подлинность документа еще предстояло проверить, но печать, подписи и форма выглядели убедительно.

Где-то в коридоре скрипнула половица.

Анна подняла голову.

Скрип повторился.

На этот раз ближе.

- Мари? - позвала она.

Никто не ответил.

Анна закрыла дневник и прислушалась. За дверью библиотеки раздался едва слышный шорох, словно кто-то провел ладонью по деревянной панели.

Она достала телефон и включила фонарик.

Дверь распахнулась от ее прикосновения, но коридор был пуст. Лампы на стенах не горели. В конце прохода темнела лестница, ведущая на второй этаж.

Сверху донесся сдавленный плач младенца.

Анна застыла.

Плач повторился, а затем внезапно оборвался.

Она поднялась на несколько ступеней.

- Здесь кто-нибудь есть?

Тишина.

Потом в глубине восточного крыла мелькнул свет. Будто за поворотом коридора кто-то прошел со свечой.

Анна сделала еще шаг.

Телефон в ее руке завибрировал так неожиданно, что она едва не выронила его.

Звонил Валькур.

- Мадам Лоран, все в порядке?

Анна не отрывала взгляда от темного коридора.

- Вы просили Мари проверить меня?

- Нет. Мадам Лефевр уехала со мной. Я высадил ее в деревне десять минут назад.

- Значит, в доме больше никого нет?

После короткой паузы нотариус ответил:

- Не должно быть.

Наверху хлопнула дверь.

Анна спустилась, вернулась в библиотеку и повернула ключ в замке, убеждая себя, что слышала ветер в дымоходе, или это старые трубы. В таких домах любой звук мог показаться не тем, чем он являлся на самом деле.

Дневник лежал раскрытым, и сквозняк переворачивал страницы.

Анна отчетливо помнила, что закрыла его.

Теперь страницы остановились на записи от 29 мая 1941 года.

«Жан-Люк погиб».

Всего два слова.

Анна села и заставила себя читать дальше.

«Нас предали.

Он пришел в Монтрей перед рассветом. Я ждала его в старом яблоневом саду. А потом увидела, как он идет между деревьями.

Он держался рукой за бок.

Я побежала к нему, но он упал в нескольких шагах от меня.

Крови было так много, что она казалась черной.

Я прижала ладони к ране и сказала, что доктор Морель уже едет. Я лгала. Никакой доктор не мог приехать. Дороги перекрыли.

Жан-Люк знал, что умирает.

Он попросил меня не плакать. Потом сказал, что нашел предателя и спрятал его имя там, где святая держит ягненка.

Я спросила, что мне делать.

Он ответил: “Живи”.

Я сказала, что не смогу жить без него.

Он улыбнулся и попросил повторить мое новое имя.

Элоиз Мерсье.

Я произнесла его трижды.

После третьего раза он перестал дышать».

Чернила внизу страницы расплылись. Несколько строк невозможно было разобрать.

Анна перевернула лист.

Следующая запись появилась почти через полтора месяца.

«Я жду его ребенка.

Отец пока не знает. Когда узнает, он будет в ярости. Для него имя Монтрей важнее жизни дочери.

Но у меня есть свидетельство о браке. И есть люди, которые видели нас у алтаря.

Мой ребенок будет носить фамилию своего отца - Жан-Люка Мерсье.

Если будет мальчик, я назову его Люсьеном».

В камине громко треснуло полено, и искры взметнулись вверх.

Анна закрыла дневник и посмотрела на свидетельство о браке.

Элоиз де Монтрей была замужем.

Ее сын не был тайным ребенком неизвестного мужчины. Он был законным сыном Жан-Люка Мерсье и имел право на фамилию отца.

А значит, фамилия женщины, передавшей завещание в 2003 году, вряд ли была случайностью.

Как и фамилия Адриена Мерсье.

С улицы внезапно донесся колокольный звон.

Анна медленно повернула голову к окну.

Кто-то в старой часовне ударил в колокол.

ГЛАВА 8

Анна проснулась от мужских голосов.

Несколько секунд она не понимала, где находится. Шея затекла, во рту пересохло, а правая рука онемела под тяжестью головы. В камине остались лишь серые угли. За высокими окнами занималось бледное дождливое утро.

Она уснула прямо в кресле.

На столе перед ней лежал закрытый дневник Элоиз, а рядом сложенное свидетельство о браке.

Анна сразу посмотрела на дверь.

Ключ по-прежнему торчал в замке с внутренней стороны.

Ночью она заперлась в библиотеке, чтобы никто не мог войти. И все же Анна слишком отчетливо помнила, что дневник сам раскрылся на записи о смерти Жан-Люка.

Возможно, она закрыла его недостаточно плотно. Старая кожа деформировалась, страницы разошлись под тяжестью переплета, а ей, измученной дорогой и недостатком сна, почудилось нечто необъяснимое.

Гораздо труднее было объяснить звон колокола.

Голоса в холле стали громче.

Один принадлежал Валькуру, второй был ниже и моложе.

Анна быстро сфотографировала свидетельство на телефон и убрала его обратно между страницами дневника. Сам дневник завернула в принесенную Мари ткань и положила в свою сумку. Оставлять находку без присмотра она не собиралась.

В холле было непривычно светло. Валькур стоял у подножия лестницы и разговаривал с незнакомым мужчиной. В руках незнакомец держал раскрытый кожаный портфель, из которого выглядывали рулетка, увеличительное стекло и плотная папка.

Незнакомцу было около сорока. Высокий, стройный, в темно-сером пальто, под которым виднелся синий джемпер и воротник белой рубашки. Каштановые волосы были влажными после дождя. В одной руке он держал кожаные перчатки, а другой осторожно касался резного столика, словно определял возраст дерева по одному прикосновению.

Услышав шаги, он поднял голову.

В его лице не было правильной, безупречной красоты Джеймса. Нос чуть искривлен, вероятно, после давнего перелома. На подбородке белел едва заметный шрам. Но взгляд серо-зеленых глаз оказался удивительно внимательным.

На несколько секунд их взгляды встретились.

- Доброе утро, мадам Лоран, - произнес Валькур. - Надеюсь, вы смогли отдохнуть.

- Не вполне.

Нотариус уловил ее интонацию.

- Что-нибудь случилось?

- Смотря что вы считаете событием. Около трех часов ночи звонил колокол в часовне.

Адриен едва заметно нахмурился.

Валькур покосился на закрытую дверь часовни.

- Вы уверены?

- Я различаю звон колокола.

- Это невозможно, - сказал незнакомец.

Говорил он негромко, сдержанно, без желания привлечь к себе внимание. Однако в его тоне была такая уверенность, что Анна сразу повернулась к нему.

- Почему?

- Когда я осматривал часовню в прошлый раз, колокола там уже не было. Осталась только крепежная балка.

- Может быть, вы плохо осмотрели.

- Возможно.

Он не стал спорить, но по выражению его лица Анна поняла: в этом он не сомневался.

Валькур поспешил вмешаться:

- Мадам Лоран, позвольте представить месье Адриена Мерсье. Историка и специалиста по старинным усадебным собраниям. Я пригласил его провести предварительную оценку имущества Монтрея.

Адриен протянул руку.

- Рад знакомству.

Его ладонь была теплой, а рукопожатие - коротким и уверенным.

- Анна Лоран.

- Очень приятно. Наслышан о вас.

Ответ прозвучал слишком быстро, поэтому Анна не отпустила его руку сразу.

- От мэтра Валькура?

- Разумеется.

Лишь после этого она разжала пальцы.

- Вы уже бывали в Монтрее?

- Несколько раз. Но в последний раз довольно давно.

- И хорошо знаете часовню?

На этот раз пауза была почти неуловимой.

- Достаточно, чтобы помнить отсутствие колокола.

Валькур поднял с пола портфель.

- Месье Мерсье работал над каталогом частных собраний Нормандии. В Монтрее сохранились предметы, которые никогда не были должным образом описаны.

- Я думала, существовала опись, - сказала Анна.

- Опись имущества не является искусствоведческим каталогом, - пояснил Адриен. - В ней может значиться «женский портрет в деревянной раме», но не будет указано ни имя художника, ни время создания, ни личность изображенной женщины. Иногда именно такие подробности меняют стоимость предмета в десятки раз.

- Или помогают доказать его происхождение?

Взгляд Адриена стал чуть внимательнее.

- Вы действительно занимаетесь наследственным правом.

- Вы в этом сомневались?

- Нет. Просто обычно наследники сначала спрашивают о стоимости.

- Я пока не решила, наследница ли я.

- В любом случае, вы задаете правильные вопросы.

Где-то на втором этаже глухо хлопнула дверь.

Валькур посмотрел вверх, но Адриен даже не вздрогнул.

- Дверная задвижка, - сказал он.

- Мари говорила то же самое, - заметила Анна.

- Потому что она ломается не первый год.

Адриен снял пальто и аккуратно повесил его на спинку кресла. Его движения были спокойными и точными. Он не производил впечатления человека, которого можно легко вывести из равновесия.

Однако, когда его взгляд остановился на портрете Огюста де Монтрея над камином, лицо историка изменилось.

На мгновение в нем промелькнуло нечто похожее на неприязнь.

- Вы знали его? - спросила Анна.

Адриен перевел взгляд на нее.

- Он умер задолго до моего рождения.

- Это не ответ.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

- Вы всегда так разговариваете с людьми?

- Только когда они уклоняются от ответа.

- Я знаю Огюста де Монтрея по семейным воспоминаниям. Этого достаточно, чтобы не испытывать к нему симпатии.

- Семейным?

Валькур, до этого просматривавший бумаги, поднял голову.

Адриен подошел к портрету. Несколько секунд он рассматривал потемневшую табличку на раме.

- Моя бабушка служила в этом доме.

Анна почувствовала, как остатки сна мгновенно исчезли.

- Как ее звали?

Адриен посмотрел на нее через плечо.

- Катрин Мерсье.

То же имя значилось в регистрационной записи 2003 года.

Катрин Мерсье передала дополнительное завещательное распоряжение Элоиз, после чего документ исчез из нотариального архива.

- Когда она здесь служила?

- В конце сороковых и начале пятидесятых. Сначала помогала на кухне, потом ее повысили до горничной.

- Чьей?

Адриен снова повернулся к портрету.

- Чьих, не чьей. Она была горничной дочерей Огюста де Монтрея.

В холле стало очень тихо.

Даже Валькур перестал перебирать бумаги.

- Вы не сочли нужным упомянуть об этом раньше? - спросила Анна.

- Мы встретились всего две минуты назад.

- Я говорю не о нашей встрече. Вы не сообщили нотариусу, что ваша бабушка служила у женщины, чье имущество вас пригласили оценивать?

- Мэтр Валькур об этом знает.

Анна перевела взгляд на нотариуса.

Тот снял очки и начал протирать их платком.

- Месье Мерсье является одним из немногих специалистов, знакомых с историей собрания.

- Потому что его бабушка могла вынести отсюда часть документов?

- Анна, - предостерегающе произнес Валькур.

- Это разумный вопрос.

- Разумный, но не особенно вежливый, - заметил Адриен.

- Вежливость переоценивают, особенно в наследственных делах.

- А подозрительность?

- Она сохраняет имущество.

На лице Адриена на мгновение мелькнула смешинка.

- Моя бабушка ничего не крала, мадам Лоран.

- Я не употребляла этого слова.

- Но подумали именно об этом.

Анна не стала отрицать.

- В 2003 году женщина по имени Катрин Мерсье передала в нотариальную контору документ, составленный Элоиз.

Адриен замер.

На этот раз его сдержанность дала трещину. Пальцы чуть сильнее сжали перчатки.

- С чего вы это взяли?

- Значит, это была ваша бабушка?

- Первый раз об этом слышу, если честно.

- Имя и фамилия совпадают.

- Катрин Мерсье - не самое редкое имя во Франции.

- Она была жива в 2003 году?

- Да.

- И знала Элоиз?

- Да.

- Тогда я повторю вопрос.

Адриен медленно положил перчатки на столик.

- Бабушка умерла два года назад. В последние месяцы она почти ни с кем не разговаривала и иногда не узнавала даже меня.

- Вы нашли среди ее вещей какие-нибудь документы?

- Нет.

- Письма Элоиз?

- Нет.

- Дневники?

Адриен посмотрел на сумку Анны.

Всего на секунду. Но этого хватило, и Анна невольно положила ладонь на застежку.

- Вы что-то ищете? - спросила она.

- Я смотрю на вашу сумку.

- Зачем?

- Потому что вы держитесь за нее так, словно там лежит государственная тайна.

- Вполне возможно, так оно и есть.

- Тогда я не стану больше ни о чем спрашивать.