Сердце вьюги

ГЛАВА 5

Млада вздрогнула и обернулась.

Молоденький паренек стоял над ней - запыхавшийся, с перекошенным от тревоги лицом. Его меховая безрукавка была расстегнута, на лбу выступила испарина, несмотря на лютый холод за стенами.

- Сын вождя ранен, - выдохнул он, хватая ее за запястье. – Медведь полоснул по плечу глубоко. Кровь не останавливается.

Млада не стала спрашивать, почему он пришел к ней. Не стала спрашивать, почему зовут волчицу, которую еще утром сторонились, шепчась за спиной.

Она просто вскочила и схватила свой мешок - тот самый, что всегда держала под рукой - с кореньями, иглами, засушенными травами и берестяными свертками. И побежала за пареньком, не чуя ног, проваливаясь в сугробы по колено.

Чум шамана стоял на отшибе, у подножия священной лиственницы. Обычно из его дымохода вился дымок - старик почти никогда не гасил огонь. Сегодня дыма было много, но он стелился низко, тяжело, будто сам воздух не хотел подниматься.

Млада шагнула через порог - и замерла.

Внутри было темно и душно. Горели жировые светильники, отбрасывая на стены пляшущие, безумные тени. Пахло дымом, кровью и чем-то сладковато-приторным, от чего ее саму замутило.

Мирослав лежал на шкурах у очага - бледный, с закатившимися глазами. Вся левая сторона его меховой рубахи пропиталась кровью – черной и густой. Рубаху уже разрезали, обнажив плечо, и Млада сразу увидела: рана страшная.

Три глубоких пореза - когти прошлись по живому, задели мышцу, разодрали кожу в клочья. Кровь заливала шкуры, смешиваясь с дымом и потом, и в воздухе пахло железом и смертью.

Рядом суетился старый шаман. Он прижимал к ране какую-то тряпицу, пропитанную сомнительным зельем, шептал заклинания, но Млада сразу поняла: не помогает. Потому что заклинания не останавливают кровь, а тряпицы не вытягивают яд из глубоких рваных ран.

- Дайте мне, - сказала она, опускаясь на колени рядом с Мирославом.

Шаман хотел возразить - его губы уже разомкнулись для гневной отповеди, в глазах сверкнула обида. Но Млада не смотрела на него. Она смотрела только на рану.

- Держите его крепко, - бросила она воинам, которые стояли у входа, переминаясь с ноги на ногу. - Чтобы не дергался.

Они не сдвинулись с места.

Млада подняла голову. Посмотрела на них - на суровые, обветренные лица, на руки, сжимающие топоры, на глаза, полные недоверия и страха.

- Если он дернется, я не смогу зашить рану ровно, - воскликнула она. - Он истечет кровью прямо здесь… Ну что, так и будете стоять и смотреть?

Этого оказалось достаточно.

Двое воинов - те, что принесли носилки, и еще один, подоспевший на крики, - навалились на Мирослава, прижимая его плечи и ноги к шкурам. Мирослав глухо застонал, но не очнулся.

Млада выдохнула и принялась за работу.

Руки двигались сами. Сначала промыть, потом остановить кровь.

Млада достала иглу - изогнутую, костяную, которую мать когда-то вырезала для нее из оленьего рога много лет назад. Игла была тонкой, острой, с маленьким отверстием для нити. Пальцы помнили ее вес, ее форму, ее холод.

Потом - нить. Сухая жила, вымоченная в отваре коры ивы. Млада продернула нить в иглу, завязала узелок - ровный, крепкий, такой, какой не развяжется даже под натиском дергающегося тела.

- Света дайте, - сказала она, не поднимая головы.

Шаман, опомнившись, поднес жировую лампу ближе. Масло чадило, копоть оседала на пальцах, но света было достаточно.

Млада склонилась над раной.

Первый стежок - глубоко, в самую мякоть, туда, где кровь лилась сильнее всего. Игла вошла в кожу с тихим, влажным звуком. Мирослав зарычал - не застонал, а именно зарычал, по-звериному, низко и страшно, - и рванулся.

- Держите! - крикнула Млада, не отрываясь от раны.

Воины навалились сильнее. Кто-то - кажется, тот, что прибежал за ней, - лег на ноги Мирослава всем телом, прижимая к шкурам.

Второй стежок - ровнее, в край раны, сводя края разорванной кожи вместе. Млада работала быстро, почти не глядя. Мать заставляла ее тренироваться на оленьих шкурах - десятки, сотни швов, пока нить не перестала путаться, а рука - дрожать.

- Хорошо, - шептал шаман за спиной. – Кровь больше не сочится. Очень хорошо.

Млада не отвечала.

Третий стежок - наискосок, закрывая самую глубокую рваную рану. Четвертый - поперек, укрепляя края. Пятый.

Она больше не считала. Просто шила - быстро, аккуратно, с тем спокойствием, которое дается годами практики и тысячами бессонных ночей у постелей раненых.

Кровь больше не хлестала. Она сочилась медленно, тягуче, впитываясь в повязку, которую Млада наложила сверху - из чистой бересты и толченого подорожника.

- Теперь отвар, - сказала она, выпрямляясь и вытирая лоб тыльной стороной ладони. - Кора ивы и багульник.

Шаман кивнул и вышел, шаркая ногами. Воины, отпустив Мирослава, отступили к стене, тяжело дыша, будто это они сами перенесли операцию.

Млада сидела на коленях, сжимая в руках окровавленную иглу. Пальцы дрожали - мелко, нервно, - хотя сама она была спокойна, как замерзшее озеро.

- Откуда ты так умеешь?

Голос был хриплым, едва слышным - его обладатель говорил сквозь боль и ту самую тьму, из которой он только что выбрался.

Млада подняла глаза.

Мирослав смотрел на нее.

Бледный, с капельками пота на лбу, с обкусанными от боли губами, с глазами, которые все еще были мутными от потери крови и усталости.

- Мать учила, - ответила Млада, и промокнула ему лоб влажным лоскутом. - Она была лучшей травницей в клане Волков.

Мирослав помолчал. Его взгляд скользнул по ее окровавленным рукам и бледному, усталому лицу.

- И что, - спросил он, - помогло ей?

Слова повисли в воздухе. Острые, как лезвие ножа.

Млада замерла.

Перед глазами встало измученное лицо матери с провалившимися щеками и потрескавшимися губами. Запах лихорадки - сладковатый, приторный, такой же, как у гниющей раны, - который не выветривался из чума неделями. Она вспомнила свои руки, дрожащие, когда она поила мать отваром из таволги, которая досталась ей у Серебряной реки такой страшной ценой. Ценой, которая до сих пор лежала тяжелым камнем на сердце.

- Нет, - сказала она тихо, и в этом тихом «нет» было больше боли, чем в любом крике. - Не помогло.

Мирослав молча смотрел на нее - на ее опущенные плечи, на окровавленные пальцы, сжимающие иглу, на прядь русых волос, выбившуюся из косы. Смотрел долго - так долго, что Млада почувствовала тяжесть этого взгляда, даже не поднимая глаз.

- Ты плачешь, - сказал он вдруг.

Млада провела рукой по щеке. Слеза. Одна. Теплая, соленая, почти горячая среди ледяной кожи.

- Соринка попала, - ответила она и тяжело вздохнула.

За стенами снова завыла вьюга.

Мирослав медленно отвернулся к стене - осторожно, чтобы не потревожить свежие швы. Длинные русые волосы рассыпались по шкурам, смешиваясь с мехом. Рука, та, что была здоровой, легла поверх повязки, придерживая ее. Дыхание стало ровнее - боль отступила, уступив место изнеможению.

Млада сидела рядом и смотрела на его широкую спину с перекатывающимися под кожей мышцами.

«Он не чудовище, - подумала она. - Он просто человек, который испытал много боли... У каждого из нас свои раны».

Но она не знала, можно ли верить этому человеку. Не знала, что будет, когда он окончательно придет в себя и вспомнит, что она – волчица.

Полог чума распахнулся. Шаман принес дымящийся, темный отвар, пахнущий горечью и хвоей.

Млада взяла чашу и помогла Мирославу приподняться. Напоила его, поддерживая за плечи, чувствуя, как сильно бьется его сердце.

Он пил молча, не глядя на нее. Но когда она убрала чашу, его теплые, шершавые пальцы на мгновение задержались на ее руке.

Всего на секунду, - а потом он убрал руку, отвернулся к стене и снова закрыл глаза.

Млада сидела, не двигаясь. Смотрела на свою руку, на то место, где он ее коснулся.

Что это было? Немая благодарность? Простое человеческое участие? Или ростки чего-то большего, еще безымянного, от чего захватывает дух и замирает душа?

У нее не было ответа.

ГЛАВА 6

Ночь опустилась на поселение тяжело, как мокрая медвежья шкура.

Млада сидела у постели раненого, прислушиваясь к его дыханию. Она настояла, чтобы остаться - шаман хотел отправить ее к женщинам, но она покачала головой. Рана была глубокой, и хотя швы держались крепко, воспаление могло вернуться в любую минуту. Жар мог подняться снова, и тогда уже ничто не спасет.

- Я останусь, - сказала она. - Я знаю, что делать, если начнется загноение.

Шаман не спорил. Он слишком хорошо видел, что эта молодая волчица знает то, чего не знает он.

- Будь осторожна, - сказал он на прощание. - Медведи опасны, особенно когда ранены.

Млада только горько усмехнулась, вспомнив что-то свое...

В чуме было тихо. Горел один жировой светильник - шаман оставил его на случай, если понадобится свет. Млада сидела на шкурах у изголовья Мирослава, положив на колени берестяную коробочку с мазью - сухую плесень, растертую с жиром.

Она работала молча. Снимала старую повязку, осматривала края раны - те розовели, воспаление отступало. Накладывала свежую мазь тонким слоем, прикрывала чистой берестой, закрепляла тряпицей. Потом поила его отваром из ивы и таволги - горьким, терпким, от которого у нее самой сводило скулы.

Мирослав пил молча. Он почти не смотрел на нее - только на огонь, на стены, на дым, который вился под потолком. Иногда закрывал глаза, но Млада понимала - он не спит. Дыхание было слишком неровным, слишком настороженным.

- Я вижу, ты мучаешься… Давай поговорим, отвлечешься… Расскажи о брате, - попросила она, убирая пустую чашу.

Мирослав не ответил.

- Зачем? - наконец выдавил он. Голос резал слух хрипотой, звеня тяжелым металлом усталости.

Она и сама не знала, почему сорвался этот вопрос. Может, ею двигало отчаянное желание набраться смелости и когда-нибудь раскрыть ему правду. А может - тайная надежда убедиться, что Власт был настоящим чудовищем, чья тьма оправдает ее собственное предательство и молчание. Или же она просто искала в его исповеди хоть крупицу того, что позволило бы ей ненавидеть Мирослава так же, как она ненавидела его брата.

- Хочу понять, - тихо произнесла она, - кто взрастил в тебе эту глухую злобу на весь мир.

Он резко повернул голову. Взгляд его стал давящим, словно он взвешивал на невидимых весах, стоит ли обнажать перед ней душу. В дробящемся полумраке его глаза отливали потусторонней, почти белесой пустотой - точно у старого, израненного зверя, которому больше нечего терять.

- Ты не поймешь, - сказал он.

- Попробуй.

Мирослав отвернулся к стене. Тишина затянулась настолько, что Млада внутренне смирилась - ответа не будет.

Но вдруг он заговорил. Слова давались ему с трудом, он словно вырывал их с корнем из собственной памяти:

- Он ведь был старшим. Гордость семьи, сильный, статный. Отец дышать на него не мог, да и остальные боготворили. А я… я просто оставался в тени. Последышем... Мальчишкой, который вечно прятался за его широкой спиной. В детстве он действительно меня защищал, я это помню... Когда отец хватался за плеть, Власт всегда закрывал меня собой. Если мне чудились чудовища в углах, он лежал рядом и до рассвета рассказывал сказки. Помню, как беззаботно он умел смеяться, когда мы были детьми.

Мирослав умолк. Пальцы его здоровой руки сжались в кулак.

- А потом его будто подменили. До сих пор не знаю, в какой момент все изменилось. Что окончательно вытравило из него человечность. Может, власть вскружила голову, и он сломался сам. Но того брата больше не существовало. Вместо него появился чужак. Жестокий, одержимый...

Мирослав глубоко вздохнул, поморщившись от боли и продолжил:

- Если он чего-то желал, вещь или человека, это должно было принадлежать ему одному, без остатка. Власту было проще уничтожить, разбить, сломать то, что он хотел, чем позволить кому-то другому хотя бы прикоснуться к этому… Он мог искалечить слугу просто за неловкий жест или не вовремя поднятый взгляд. Ради забавы натравил псов на местного дурачка. Я видел, как он добивал безоружных пленников, которые молили о пощаде. Видел… и молчал.

Млада слушала, не перебивая.

- Но я все равно… - голос Мирослава дрогнул, - я все равно хочу найти его убийцу.

- Зачем? - спросила она тихо.

- Потому что он был моим братом. Плохим, хорошим - неважно. Он защищал меня, когда я был слаб. Теперь я должен защитить его память.

Он помолчал, потом добавил тихо, почти неслышно:

- Может быть, мне просто нужно понять, почему он стал таким. Может быть, тогда я смогу…

Договаривать он не стал, но Младе и не нужны были слова. В груди у нее все болезненно сжалось.

Вглядываясь в его бледное, осунувшееся лицо с залегшими под глазами тенями, она больше не видела в нем грозного врага или безжалостного Медведя. Перед ней был тот, кто потерял последнюю кровную связь и теперь заживо съедал себя изнутри за то, что не успел уберечь.

«Но если он узнает правду, - думала она, - он увидит в брате монстра? Или возненавидит меня за то, что я показала ему правду?»

- А если бы ты узнал, что он стал таким не потому, что сломался, - сказала она медленно, - а потому что был таким всегда? Что ты тогда сделаешь?

Мирослав повернул голову. Посмотрел на нее - долго, так долго, что она почувствовала холод, бегущий по спине.

- Ты что-то знаешь? - спросил он.

Тишина затянулась. Слышно было только, как потрескивают угли в очаге, да где-то за стенами воет вьюга. Тени плясали на шкурах, и Младе на мгновение показалось, что одна из них - тень Власта, который ждал ее за порогом.

- Нет, - ответила Млада, и в этом «нет» была вся ложь, которую она носила в себе последнее время. - Просто спрашиваю.

Он не ответил. Отвернулся к стене и закрыл глаза.

- Я не знаю, - сказал он наконец.

Млада молчала.

«Не могу, - думала она. - Не могу сказать правду. Потому что это разрушит все, что мы только начинаем строить».

Она решила, что тень Власта больше не будет преследовать ее никогда.

И что никогда правда не выйдет наружу.

За толстыми стенами заходилась яростью вьюга - будто сама природа смеялась над ее наивной верой в то, что ложь можно утаить, а пролитую кровь - навсегда занести белым снегом.

ГЛАВА 7

Когда Мирослава наконец перевезли под родную кровлю, он медленно, но неуклонно пошел на поправку.

Страшные раны начали затягиваться: швы держались крепко, воспаление отступило, а изнуряющий жар почти спал.

Млада меняла повязки несколько раз в день, поила его отварами, кормила мясным бульоном, который варила сама. Мирослав с ней почти не разговаривал, но перестал отворачиваться, когда она входила.

Это было похоже на хрупкое перемирие - ненадежное, как лед на весенней реке.

Но на четвертую ночь все пошло не так. Млада очнулась мгновенно, вырванная из чуткого забытья тихим, надрывным стоном.

В полумраке жилища она увидела, как Мирослав метался на медвежьих шкурах. Лицо его сделалось мертвенно-бледным, лоб покрылся крупными каплями пота, а челюсти были сжаты с такой силой, что побелели скулы. Но страшнее всего было его дыхание. Он задыхался - хрипло, натужно, ловя ртом воздух, словно чья-то невидимая рука сдавливала ему горло.

Млада подскочила к нему, опустилась на колени и приложила ладонь к его лбу. Кожу обожгло - жар вернулся с новой, удвоенной силой.

С этого мгновения время для нее потеряло счет. Млада работала исступленно, не поднимая головы и борясь за каждую минуту его жизни. Она обтирала его тело снегом, стараясь сбить палящий огонь, лихорадочно перевязывала раны, силой вливала между сжатых зубов капли остывающих настоев и растирала мощную грудь барсучьим жиром, смешанным с едким диким чесноком.

Утром порог их дома переступил шаман. Откинув капюшон, он долго вглядывался в измученное лицо раненого, слушал его свистящие хрипы и наконец хмуро покачал головой.

- Хворь ушла глубоко внутрь, женщина. Силы на исходе, - глухо произнес он, отступая на шаг.

Млада даже не повернулась к нему.

- Я знаю, - твердо, без тени страха отрезала она. – Прошу, приготовь крепкий отвар из корня солодки, сушеной крапивы и брусничного листа - нужно выгнать яд из крови. И принеси мне кусок чистой, мягкой бересты и свежий мед.

Шаман поджал губы, но кивнул и вышел.

А в следующий миг в их дом ворвалась Влада.

Завидев Младу, которая склонилась над задыхающимся Мирославом, она зашипела, словно разъяренная рысь, готовая кинуться в драку:

- Ты! Это все ты, пригретая змея! Ты его убиваешь! Своими ядовитыми травами, своими проклятыми чужацкими заговорами! Волчица никогда не сможет вылечить медведя - ты несешь ему только смерть и погибель!

Млада даже не вздрогнула. Она продолжала ритмично, с силой втирать чесночную мазь в горячую грудь мужчины, полностью игнорируя беснующуюся за спиной соперницу.

- Я не отхожу от его ложа ни днем, ни ночью, - ровным голосом отозвалась она, не прерывая работы. - И я пытаюсь вытащить его из лап смерти, пока ты попусту сотрясаешь воздух.

- Врешь! - Влада сделала яростный шаг вперед, занося руку, чтобы вцепиться в плечо Млады и оттащить ее от постели.

- Ты жаждешь его кончины! Ты ненавидишь весь наш род, всю нашу землю, и теперь изводишь его!

- Довольно!

Этот резкий окрик прозвучал под сводами дома как удар кожаного хлыста. Старый шаман стоял в дверном проеме и недовольно смотрел на бледную от злости дочь. В его руках была плетеная корзина, доверху наполненная пахучими кореньями.

- Млада спасла ему жизнь, - отчеканил старик, и каждое его слово весило с пуд. - И сделала это не один раз. Признаю перед духами: я сам не смог бы сработать лучше. А ты, глупая девка - молчи и не смей позорить мой дом.

Влада замерла на полувздохе. Лицо ее в одно мгновение побелело от шока, а затем налилось багровой, удушающей обидой. Однако перечить родному отцу, да еще и верховному знахарю племени, она не посмела.

Метнув на Младу последний, испепеляющий взгляд, полный ненависти, она круто повернулась и мухой выскочила вон, растворившись в ночной темноте.