- -
- 100%
- +
Введение:
Кровь. Она течет в жилах, связывая с предками, неся в себе не только жизнь, но и эхо их страхов, побед и падений. Для Алисы Кинг кровь ее рода – не просто генетический код. Это тяжелое наследие. Наследие мужчин, сломленных страхом перед собственной силой: деда, искавшего забвение в бутылке, и отца, чей страх вылился в ярость. И наследие женщин: бабушки, выбравшей простую жизнь в отрицании, и прабабушки Мауры, чью магию и мудрость стерли из семейной истории, как постыдную тайну. Когда Алиса переступает порог запертого кабинета деда, она ищет лишь ответы о прошлом. Но находит ключ – буквальный ключ, ведущий не только к заброшенному дому у Черного Ручья, но и к двери в самое сердце ее собственной, пугающей "инаковости". Сила, дремавшая в ее крови, пробуждается. И вместе с ней – Тени за Завесой, чуявшие ее с детства, теперь становятся зримее, голоднее. Алисе предстоит выбор: повторить путь сломленных предков или найти свой – сквозь страх, древние секреты и саму тьму, что жаждет ее поглотить.
Глава 1: Тень под Яблоней
Запах пыли в опустевшем доме деда был густым и горьким, как пепел. Алиса Кинг осторожно открыла дверь в его кабинет – комнату, запертую еще при жизни бабушки Маргарет. Бабушка… добрая, земная женщина, чьи руки знали только огород да вязание, а сердце разбилось от бесконечных скандалов и долгов мужа задолго до его смерти. Она не понимала магии, не верила в «эти ведьминские штучки», как называла странности прабабушки Мауры. И уж точно не пустила бы сюда внучку.
Алиса переступила порог. Воздух стоял неподвижный, тяжелый. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в занавеске, высвечивал плавающие пылинки и обнажал запустение: запыленный стол с пятнами от стаканов, потертое кресло, пустую бутылку из-под дешевого вина, закатившуюся под шкаф – немые свидетельства жизни деда, Дейда Кинга.
Дед… Его лицо в памяти Алисы было изборожденным морщинами усталости глаза – мутными, как у затравленного зверя. Она помнила редкие визиты: сначала – запах перегара и громкие ссоры с отцом; потом – резкий запах лекарств и трясущиеся руки, пытавшиеся собрать рассыпавшиеся карты; в конце – больничную палату и тихий стон, когда боль становилась невыносимой. «Он боялся ее, Алиска, – шептала когда-то бабушка Маргарет. – Боялся той силы, что была в его матери. Сломался. Искал забвения в бутылке, а потом в игре…» Дед Дейд умер, так и не приняв кровь Кингов, не сумев с ней жить. Как и ее отец, Виктор.
Только Виктор сломался иначе – его страх вылился в ярость, в кулаки и крики, от которых прятались с мамой по углам, пока он не ушел навсегда.
Кровь Кингов. Именно она сейчас гнала
Алису вперед. Это странное чувство – будто корни деревьев тянутся к ее ступням сквозь асфальт. Как лес шепчет на языке шелеста и треска веток. Как животные смотрят на нее слишком понимающими глазами. И как краем зрения она ловит движение в пустых углах, от которых ее бело-рыжий кот Арчи с глазами цвета грозового неба вдруг шипит, шерсть дыбом. Она не сломалась, как дед. Не озверела, как отец. Но она была другой, и это «другое» пугало, как незнакомая, темная комната.
Единственным светлым пятном в этом наследии была прабабушка Маура. Мать Дейда. Воспоминания о ней были островками чистого золота в свинцовой реке рода Кингов. Лето. Огромная старая яблоня в запущенном саду у дома Мауры на краю Черного Ручья. Толстый шерстяной плед в сине-красную клетку, расстеленный на траве, еще пахнущий мятой и дымком от прошлого костра. Сладковатый, пьянящий запах спелых яблок и нагретой солнцем земли. И она – Маура – худая, прямая, как стрела, с седыми волосами, собранными в тугой серебряный узел, и глазами… глазами невероятно живыми, глубокими, как вода в лесном омуте. Рядом неизменно лежал ее старый серый пудель Барон, терпеливо положивший морду на лапы и наблюдавший за миром с философским спокойствием. И начинались истории. Не сказки. Истории. О том, как полынь отгоняет не только моль, но и дурные мысли. О старых дубах, что помнят каждую слезу, пролитую под их кроной. О том, как дождь разговаривает с рекой разными голосами. О «гостях из тишины» – тенях, что живут в углах старого амбара и не любят, когда на них кричат. Голос Мауры был тихим, мерным, как журчание Черного Ручья за забором, а глаза смотрели куда-то вглубь Алисы, будто видели то самое «другое» и не боялись его. Они могли сидеть так часами, пока солнце не опускалось за холмы, окрашивая небо в багрянец и индиго. Маура никогда не говорила: «Это магия». Но она учила чувствовать. Слушать. Видеть. Быть частью этого огромного, дышащего мира. И в ее присутствии странности внутри Алисы казались не изъяном, а… ключом. К чему-то большему.
Маура умерла, когда Алисе было девять. Дом у Черного Ручья захлопнулся, заколоченный и быстро поглощаемый крапивой и молодыми соснами. Барона не стало через полгода. А с ними ушло и то чувство дома, понимания. Осталась лишь смутная тоска по яблоне, по шепоту прабабушки, по ясности. Тоска, которая теперь все чаще оборачивалась ледяным шипом страха под ребрами и тенями, что замерцали в углу комнаты чуть дольше, чем положено.
Алиса подошла к массивному дубовому секретеру – единственному предмету в кабинете, не тронутому тленом и хаосом. Она знала, что ищет. Рука сама потянулась к верхнему ящику, пальцы скользнули по дереву, нащупывая… пустоту? Ожидание? Вдруг подушечка среднего пальца почувствовала едва заметную неровность на нижней панели внутри ящика. Нажала. Тихий щелчок. Потайной отсек. Сердце Алисы гулко стукнуло о ребра. Внутри, на выцветшем синем бархате, лежали две вещи: крошечные песочные часы, где в нижней колбе застыла жалкая горстка песка, и… ключ.
Ключ был тяжелым, прохладным, отлитым из темного, почти черного металла. Его головка была выкована в виде двух змей, сплетенных в вечный, неразрывный узел. Знак Мауры! Алиса узнала его сразу – такой же был вырезан на крышке старого сундука в гостиной дома у Черного Ручья. Ее пальцы сомкнулись на холодном металле. По коже пробежали мурашки, а в воздухе запахло… озоном перед грозой и сочной мякотью спелого антоновского яблока. Арчи, сидевший в дверях, как часовой, внезапно зашипел, низко прижав уши. Он уставился не на нее, а в пустой угол комнаты напротив, где пыльные тени вдруг сгустились, закружились, приняв неясные, колышущиеся очертания. Холодный ком страха встал у Алисы в горле. Сущности. О них Маура говорила однажды, прижимая палец к губам: «Они из Завесы, солнышко. Чуют силу. И чуют страх. Не корми их страхом».
Она сжала ключ в кулаке до боли, ощущая ребра змей, впивающиеся в ладонь. Ответы были там. В доме у Черного Ручья. В гримуаре Мауры, о существовании которого она догадывалась с тех пор, как научилась читать между строк прабабушкиных историй. Страх вопил внутри: «Брось! Выброси! Запри дверь и живи как бабушка Маргарет – просто, ясно, без этих теней! Станешь как Дейд! Как Виктор!» Но под страхом, глубже, сильнее, жила та самая тоска. По яблоне. По мерному голосу Мауры. По Барону, тяжело вздыхавшему у ее ног. По себе – цельной, неразделенной, понятой.
Алиса посмотрела на песочные часы. Песчинок оставалось совсем немного, застывших в нижней колбе, как слезы. Время истекло для деда Дейда. Для отца Виктора. Но не для нее.
«Я не как вы», – прошептала она в гнетущую тишину кабинета, обращаясь к теням прошлого и к темным очертаниям в углу. Арчи перестал шипеть. Он подошел и терся о ее ногу, его громкое мурлыканье разрывало тишину, как теплый нож. «Я найду твою книгу, Маура. Я услышу».
Она опустила ключ в карман джинсов. Холодок металла сквозь ткань был как прикосновение из прошлого. Как обещание. И как вызов. Путь к дому у Черного Ручья начинался на рассвете. Путь к правде о крови Кингов. Путь в темную комнату ее наследия. Но назад дороги не было. Только вперед, навстречу шепоту яблони и теням за Завесой.
Глава 2: Шепот Черного Ручья
Рассвет над их маленьким городком был не розовым, а жемчужно-серым, окутывающим мир влажной прохладой. Алиса шла по краю спящего городка, рюкзак за плечами, ключ Мауры – тяжелый и необъяснимо теплый теперь – жал в кармане джинсов. Арчи двигался впереди нее тенистым зигзагом, его бело-рыжий мех сливался с туманом, поднимающимся от земли. Каждый шаг по направлению к лесу и Черному Ручью отзывался в ней странным эхом – смесью щемящего предвкушения и глубокого, почти животного страха. Она оставила записку маме: «Ушла рано, гуляю с Арчи. Не жди к обеду». Ложь осела комком в горле, но правда – «Иду искать прабабушкин гримуар в заброшенный дом» – была невозможна.
Город отступил, сменившись полями, еще хранящими ночную сырость. Воздух стал чище, острее, пахнущим мокрой травой и далеким дымком. И тут оно началось. Лес на горизонте, темная зубчатая стена елей и сосен, не просто ждал. Он звал. Шелест еще не проснувшихся листьев казался не ветру подвластным, а осмысленным. Треск сучка под ногой Арчи звучал как приветствие. Алиса замедлила шаг, впуская в себя это ощущение. Это было сильнее, яснее, чем в городе. Как будто плотный покров обыденности спал, обнажая живой, дышащий нерв мира под ним. Тот самый нерв, что всегда пульсировал в ней, но здесь, на пороге леса, он бился в унисон с окружающим.
«Чувствуешь, Арчи?» – прошептала она. Кот остановился, поднял морду, втягивая воздух. Его голубые глаза, обычно такие спокойные, были широко раскрыты, насторожены. Он не шипел. Он слушал.
Они свернули с проселочной дороги на узкую тропинку, вьющуюся между старыми березами. Туман здесь был гуще, обволакивая стволы призрачными лентами. Воздух наполнился голосами. Не звуками –
голосами. Шепот листьев сливался в неразборчивый гул, как разговор за стеной. Скрип ветвей звучал как вздох. Даже тишина между ними казалась насыщенной, значимой. Алиса шла, затаив дыхание, пытаясь уловить смысл. Маура говорила: «Не пытайся понять умом, дитя. Позволь войти в сердце. Лес говорит чувством». Она попыталась. И ощутила… умиротворение? Нет. Скорее, терпеливое наблюдение. Лес видел ее. Принимал. Но испытывал ли?
Тропинка пошла вниз, к болотистой низине, где петлял Черный Ручей. Воздух стал тяжелым, влажным, пахнущим прелыми листьями и тиной. Туман висел неподвижно. И тут Арчи замер. Не шипя, не выгибая спину. Просто замер, уставившись в белесую пелену справа от тропы. Алиса последовала его взгляду.
В тумане, не дальше чем в десяти шагах, стояла фигура. Прозрачная, мерцающая, как отражение в треснувшем стекле. Мужчина. Водолазка, брюки, заправленные в сапоги. Лица почти не было видно – лишь смутные очертания, но ощущалось усталое спокойствие, легкая грусть. Он стоял, глядя на черную, медленную воду ручья, словно что-то высматривая или вспоминая. Призрак. Безобидный, как те тени в углу дома, но здесь, в плоти тумана, он казался осязаемо реальным. Холодок пробежал по спине Алисы, но не страх. Любопытство? Признание?
«Кто ты?» – сорвалось у нее с губ шепотом.
Фигура медленно повернула голову. Не глаза – просто область, где должны были быть глаза, обратилась к ней. Ощущение спокойствия усилилось, смешавшись с легким удивлением. Потом фигура медленно, как дым, растворилась в тумане, оставив после себя лишь влажный холодок и чувство… потери? Арчи фыркнул и двинулся дальше, как будто ничего не случилось.
«Безвредный», – вспомнила она слова Мауры, сказанные под яблоней. «Душа, застрявшая у воды. Ищет утерянную сеть. Не бойся его». Сеть? Может, рыбацкую? Алиса сжала ключ в кармане. Мир за Завесой был здесь ближе. Он не был враждебным. Пока.
Они шли еще полчаса. Туман постепенно редел, уступая место прохладному утреннему солнцу, пробивавшемуся сквозь высокие кроны. Тропа становилась все менее явной, зарастая папоротником и колючей малиной. Алиса продиралась сквозь заросли, чувствуя, как колючки цепляются за джинсы, а влажная липкая паутина обволакивает лицо. Но ключ в кармане горел теперь отчетливым теплом, словно компас, ведущий к цели. И Арчи уверенно вел ее вперед, его хвост высоко поднят, как знамя.
И вот, сквозь последнюю стену молодых, тесно растущих сосен, она увидела его.
Дом.
Точнее, то, что от него осталось. Дом Мауры у Черного Ручья. Небольшой, когда-то, видимо, крепкий сруб, теперь покосившийся, почерневший от времени и влаги. Окна зияли темными провалами, некоторые были забиты кривыми досками. Крыша местами провалилась, открывая взгляду скелет стропил. Веранда, где когда-то стояли горшки с геранью (Алиса помнила их яркие пятна), обрушилась частично, утонув в зарослях крапивы и лопуха. Весь дом был оплетен хмелем и диким виноградом, как зловещими зелеными путами. Сад, где росла та самая яблоня, был поглощен лесом – лишь одно кривое, полузасохшее дерево с редкими плодами угадывалось в чаще. Черный Ручей, узкий и темный, тихо журчал за домом, огибая его, как страж.
Тишина здесь была особенной. Не мирной, а выжидающей. Даже птицы не пели. Только ручей шептал свои вечные слова. Воздух пах сыростью, гниющим деревом и… чем-то еще. Слабым, едва уловимым отголоском сушеной мяты и яблок. Призрак прошлого.
Арчи остановился на опушке, где лес уступал место захламленному двору. Он не шипел. Не выгибал спину. Он сидел, поджав хвост, и смотрел на дом своими голубыми, нечитаемыми глазами. Настороженно. Не боялся, но и не рвался вперед. Как будто ждал ее решения.
Алиса стояла, впитывая вид разрухи. Сердце бешено колотилось, сжимаясь тоской по тому яркому, теплому месту из детства. По пледу, по смеху Мауры, по тяжелому дыханию Барона под яблоней. Этот дом был могилой тех воспоминаний. И одновременно – ларцом, где хранилась разгадка ее самой. Ключ в кармане горел, как уголь. Гримуар был там. За этими почерневшими стенами, за провалами окон, в плену сырости и тлена.
Страх шептал: «Вернись. Пока не поздно. Здесь только плесень и крысы. И тени. Много теней». Тоска по Мауре, по правде, по себе – громче: «Войди».
Она сделала глубокий вдох, впуская запах гниения и слабый, сладкий дух прошлого.
«Пошли, Арчи», – сказала она тихо, но твердо. – «Нашли ключ. Найдем и дверь».
Первый шаг на заросший двор дался тяжело, как шаг сквозь невидимую стену. Крапива жалила щиколотки выше носков. Земля под ногами была зыбкой, ненадежной. Дом рос перед ней, темный и безмолвный, его пустые глазницы-окна следили за каждым ее движением. Где-то внутри, Алиса знала, ее ждали не только ответы, но и темные углы, где тени могли быть уже не такими безобидными, как утренний рыбак. Где Завеса могла быть тоньше.
Она подошла к покосившейся входной двери. Она была заколочена крест-накрест толстыми досками, почерневшими от времени. Замка не было видно. Ключ в ее руке казался бесполезным железкой против этой грубой силы забвения.
Но Маура не стала бы прятать гримуар за первой дверью. Алиса обошла дом, отталкивая колючие ветки, пробираясь через завалы сгнивших досок и кирпичей. Арчи следовал за ней по пятам, осторожно перепрыгивая препятствия, его взгляд редко отрывался от темных провалов окон. С тыльной стороны, почти полностью скрытая буйным плющом, была еще одна дверь. Более узкая, крепкая. И на ней, под слоем грязи и мха, угадывался контур железной замочной скважины. И над скважиной – слабый, но различимый рельеф: два сплетенных змеиных кольца. Знак Мауры. Знак ключа.
Алиса стерла грязь с замочной скважины рукавом. Сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало шепот ручья. Она вставила ключ. Металл встретил металл с тихим, но отчетливым щелчком. Он вошел идеально. Она повернула его.
Раздался скрежет, звук давно не двигавшихся механизмов, ржавых пружин. Но замок поддался. С глухим стуком тяжелая деревянная дверь отъехала на пару сантиметров внутрь, задевая заросший порог.
Пахнуло. Не сыростью и гнилью снаружи. А чем-то иным. Пылью веков, сухими травами, воском… и озоном. Сильным, как перед ударом молнии. Арчи резко чихнул.
Алиса толкнула дверь. Она скрипнула, открывая щель в темноту. Темноту, которая, казалось, была не просто отсутствием света, а плотной, живой субстанцией. Темноту, откуда навстречу ей потянулся холодок Завесы, гораздо более ощутимый, чем у ручья или в кабинете деда. Холодок, обещающий ответы и таящий неведомое.
Она достала фонарик из рюкзака. Луч света, тонкий и дрожащий, врезался в черноту, выхватывая плавающие пылинки и край какого-то покрытого паутиной предмета внутри.
«Ну что, Арчи?» – прошептала Алиса, чувствуя, как ее голос дрожит. – «В гости к Мауре?»
Кот посмотрел на нее, потом на черный провал двери. Он не мурлыкал. Не шипел. Он сделал шаг вперед, его белая лапа ступила на порог старого дома, и растворился в темноте.
Алиса вдохнула полной грудью, впуская запахи прошлого и будущего. И шагнула следом за котом, за лучом фонаря, через порог дома у Черного Ручья. Дверь скрипнула и тихо захлопнулась за ней, отрезая путь назад. Путь был только вперед. В сердцевину тайны. В объятия забытых шепотов.
Глава 3: Пыль и Сияние
Тьма внутри дома была не просто отсутствием света. Она была плотной, вязкой, как старое масло, и холодной – этот холод пробирал глубже, чем утренний туман у ручья. Луч фонаря Алисы казался жалкой соломинкой, бессильно тыкающейся в непроглядную черноту. Он выхватывал лишь крошечные островки реальности: груды рассыпавшейся штукатурки, очертания сломанного стула, гигантские, пыльные паутины, свисающие с потолка, как погребальные саваны. Воздух стоял тяжелый, спертый, пропитанный запахом сырости, гнилого дерева и… чего-то еще. Слабой, но упорной нотой сушеных трав – ромашки, мяты, полыни. Призрачный аромат Мауры, запертый в этих стенах на долгие годы.
«Арчи?» – позвала Алиса шепотом, едва слышно. Ее голос заглох в гнетущей тишине, не вызвав эха. Лишь где-то в глубине дома скрипнула доска под тяжестью времени. Она навела луч на пол. Следов кота не было видно в толстом слое пыли, покрывавшем полусгнившие половицы. «Арчи!» – позвала громче, уже с оттенком паники.
Мрррр?
Низкое, успокаивающее мурлыканье отозвалось слева. Луч метнулся туда, выхватив из мрака рыжую морду и блеск голубых глаз. Кот сидел на каком-то ящике, вылизывая лапу, совершенно невозмутимый. Алиса выдохнула, не осознавая, что задержала дыхание. Арчи был здесь. Якорем в этом море тьмы и запустения.
Она осмотрелась. Они стояли в небольшом помещении – вероятно, кухне. Остатки печи, заваленные кирпичами. Пустые, покореженные полки. Раковина, забитая мусором и листьями. Все говорило о быстром и грубом запустении после смерти Мауры. Никакого благоговения, только безразличие времени и вандалов, успевших, наверное, утащить что-то ценное.
Но гримуар… Гримуар должен был остаться. Маура спрятала бы его там, где не каждый сможет найти. Где только тот, кто чувствует, сможет добраться.
Алиса двинулась дальше, следом за лучом фонаря и за Арчи, который спрыгнул с ящика и пошел вперед, его хвост высоко поднят, как антенна, улавливающая незримые сигналы. Они прошли через арку, лишенную двери, в следующую комнату – гостиную. И здесь разруха была еще более тотальной. Огромное окно, когда-то выходившее в сад к яблоне, было теперь зияющей дырой, частично затянутой плющом, который лез внутрь, как зеленая щупальца. Мебели почти не было – только остов дивана, заросший грибком, да опрокинутый столик с отломанной ножкой. На стенах – пятна плесени и пустые гвозди, где когда-то видели картины или фотографии. Пыль лежала ковром, перемешанная с птичьим пометом и трухой.
Но посреди этого царства разрушения, у стены напротив пустого окна, стоял предмет, который заставил сердце Алисы сжаться. Старое кресло-качалка. Дубовое, темное, с широкими подлокотниками и изогнутыми полозьями. Оно было покрыто толстым слоем пыли, но… целое. Нетронутое. Казалось, время обошло его стороной. На спинке, словно брошенная только вчера, лежала вязаная шаль – синяя, с выцветшими звездами. Шаль Мауры. Алиса помнила ее теплый вес на своих детских плечах в прохладные вечера.
Она подошла, не в силах сопротивляться. Пальцы дрожали, когда она коснулась шали. Пыль взметнулась облачком, но под ней угадывалась мягкость шерсти. И запах… слабый, едва уловимый, но отчетливый – лаванда и что-то еще, неуловимо «Мауринское». Слезы подступили к глазам. Здесь. Прямо здесь, в этом кресле, сидела прабабушка. Рассказывала истории. Качалась, глядя на закат в окно, которого теперь не было. Арчи прыгнул на подлокотник, устроился на пыли, как на подушке, и снова принялся вылизывать шерсть, как будто это было самое естественное место в мире.
Алиса огляделась. Где же? Куда Маура могла спрятать книгу? В стене? Под половицей? Ее взгляд упал на камин. Настоящий, каменный очаг, вмурованный в стену рядом с креслом. Его устье было черным, забитым паутиной и мусором. Но над камином… Над камином была полка. Простая дубовая доска. И на ней стояли предметы. Не разбитые, не сваленные. Аккуратно. Как будто их поставили вчера. Стеклянная банка с засохшими, почерневшими лепестками (розы?); потрескавшийся керамический кувшин; маленькая, грубо вырезанная из дерева фигурка совы. И… песочные часы. Почти такие же, как те, что были в тайнике Дейда, но чуть больше. Песок в них тоже застыл в нижней колбе.
И посреди этих немых свидетелей прошлого стояла Она.
Книга.
Небольшая, в переплете из темной, шершавой кожи, похожей на древесную кору. Металлические застежки – матовые, темные, с тем же знаком сплетенных змей, что и на ключе. На обложке не было ни названия, ни узоров – лишь глубокая, как шрам, вмятина от времени. Гримуар. Он просто стоял там, на полке над камином, будто ждал. Будто знал, что только тот, кто пройдет сквозь разруху и страх, кто узнает кресло и шаль, кто почувствует эту комнату, сможет поднять на него взгляд.
Алиса замерла. Страх снова сжал горло ледяными пальцами. Не трогай. Это ловушка. Там сила, которая сломала Дейда. Которая озлобила Виктора. Но тоска… тоска по Мауре, по ответам, по целостности, была сильнее. Она была как магнит, тянущий ее к полке. Она сделала шаг. Еще один. Арчи перестал вылизываться, его голубые глаза пристально наблюдали за ней.
Она подняла руку. Пальцы дрожали. Воздух вокруг книги, казалось, вибрировал, как над раскаленным асфальтом. Запах озона стал резче, перебивая запахи тлена и лаванды. Она коснулась переплета.
И мир взорвался.
Не звуком. Светом. Чистым, ослепительно-белым, хлынувшим из-под ее пальцев. Он выжег тьму, заполнил комнату, смыл пыль и разруху. Алиса вскрикнула, зажмурившись, но свет был не снаружи – он был внутри ее черепа, вливался в глаза, в уши, в каждую клетку. И со светом пришли… образы. Быстрые, как вспышки молнии:
Руки. Молодые, сильные, женские руки, растирающие в ступке сухие листья. Золотистая пыльца вспыхивает в солнечном луче. (Запах полыни и меда).
Голос. Глубокий, спокойный, мужской голос что-то говорит. Слова неразборчивы, но интонация… любовь. Глубокая, тихая любовь. (Чувство тепла и безопасности).
Боль. Острая, режущая боль в сердце. Глубокая скорбь. (Вид одинокого дерева на холме под ливнем).
Страх. Дикий, животный страх. Темнота. Крики. (Отблески пламени на черной воде ручья).
Сила. Волна чистой, необузданной энергии, текущей по венам, как горная река. Восторг. Мощь. (Ощущение, что можешь сдвинуть гору одним желанием).
Цена. Головокружительная слабость. Пустота. Холод. Тени в углу становятся очень реальными, голодными. (Чувство падения в бездну).
Образы проносились с бешеной скоростью, смешиваясь, накладываясь друг на друга, выбивая почву из-под ног. Алиса почувствовала, как падает, но не на пыльный пол. Она падала сквозь время, сквозь память Мауры, сквозь радость и боль рода Кингов. Она была Маурой. И была собой. И была всеми теми, кто нес эту кровь до нее.
Свет погас так же внезапно, как и вспыхнул. Алиса очнулась на коленях посреди гостиной. Фонарь валялся в стороне, луч его беспомощно освещал угол с паутиной. Она задыхалась, как рыба, выброшенная на берег. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди. По лицу текли слезы – слезы Мауры? Ее собственные? Рука, коснувшаяся гримуара, горела, будто обожженная, но боли не было. Было… эхо. Эхо той невероятной силы и той опустошающей цены.
*Визг!*
Пронзительный, нечеловеческий визг разорвал тишину. Не Арчи. Это был звук рвущегося металла, смешанный с шипением разъяренной кошки. Алиса в ужасе рванула головой на звук.