Как жить с пограничным расстройством. Путешествие во тьме
- -
- 100%
- +
© Ольга Борисова, текст
© ООО Издательство «АСТ»
Предисловие
Эта книга написана через мою боль.
Лет 6–7 назад мы шли с дочкой, и на тот момент не было диагноза, не было понимания, что делать, и опускались руки. И я подумала: «Мне так трудно, что я делаю не так? Я хочу поделиться этим, об этом невозможно молчать».
Я ходила с дочкой по врачам, искала ответ в интернете, обращалась к Богу – чтобы хоть где-то найти ответы и обрести опору. Теперь я знаю: этот диагноз дочери сделал меня почти несгибаемой, но хрупкой.
Принято считать, что пограничное расстройство личности связано с воспитанием, и родители напрямую на это влияют. Я столкнулась с осуждением от общества, непониманием от родных, а главное – со стихией под названием «пограничное расстройство личности».
И большинство людей так же, как и я, блуждают в темноте и ищут ответ на вопрос: что же делать, если твой близкий (ребёнок, партнёр, подруга, друг) имеет такой диагноз? Считать ли его болезнью? Слабостью? Безразличием к жизни? Упрямством? Капризами?
Нет и ещё раз нет.
Состоянием души – да.
Что делать?
Принимать, любить вопреки, не терять надежду и предлагать помощь.
Если хотите, это исповедь матери, которая ищет свет!
Пролог
Давайте я расскажу вам, как обычно начинаются селф-хелп книги. Автор рассказывает, как в его судьбе случилось нечто, разделившее жизнь на «до» и «после». Желательно, чтобы это нечто было максимально шокирующим – потеря близкого, страшная авария, заболевание.
Такие трудности делают историю сильнее, опыт героя-автора – ценнее. Ведь он делится с нами откровениями, которые получил через боль, препятствия и страдания. Эти жемчужины прямо у нас в руках. Чтобы их получить, нам не нужно проделывать тот же тернистый путь – достаточно просто открыть книгу.
Эта книга будет другой. У меня нет для вас героической истории. Нет козыря, который бы автоматически расположил вас ко мне. Ровно наоборот – мой козырь заставляет некоторых людей от меня отворачиваться. Я психолог, который работает с психическими расстройствами, и два года назад я узнала, что у моей дочери ПРЛ.
На этом моменте люди обычно отводят взгляд или слегка меняются в лице, изо всех сил пытаясь скрыть лихорадочный мыслительный процесс. Я могу догадаться, что происходит в их голове: сапожник без сапог, как она это допустила, что это за психолог такой. Иногда люди даже не пытаются скрывать эти мысли. Последний раз, когда я ходила с дочкой в суд, судья прямым текстом выразил сомнения в моей компетентности как специалиста.
Меня такие комментарии давно не ранят. Я всё про себя знаю – как про мать и про психолога. А ещё знаю, как работает психотерапия. Увы, невозможно быть психологом ещё и за пределами кабинета. Тем более для людей, с которыми у тебя двойственные отношения. Именно поэтому психотерапевты не могут консультировать своих родственников, друзей или коллег.
Да, человеческие слабости – накричать, поругаться, сделать неосторожное замечание – мне не чужды. Как мать я совершала множество ошибок. Потому что родителем быть чертовски сложно: неважно, психотерапевт вы или бухгалтер. Жаль, что люди часто забывают об этом и свою беспощадность к себе переносят на других. Им хочется быть идеальными супругами, работниками, родителями, и когда они видят, что другие позволили себе такими не быть – испытывают испепеляющее чувство несправедливости. Мне бы очень хотелось, чтобы люди были бережнее не столько ко мне, сколько к себе самим, потому что одно вытекает из другого.
Я же давно поняла, что не смогу вернуться в прошлое и по-другому воспитать свою дочь. Я даже не уверена, что это бы что-то изменило, потому что на развитие ПРЛ влияют десятки факторов – мы ещё поговорим о них в этой книге. Но то, что пограничное расстройство личности стало частью моей жизни, укрепило моё желание помогать другим. Таким же родителям, как я. Таким же подросткам, как моя дочь. Так и родилась эта книга.
Признаки пограничного расстройства можно обнаружить примерно с 10–13 лет. Оборачиваясь в прошлое, я понимаю, что заметить их могла и я. Но, как и многие родители, я списывала странности своего ребёнка на плохой характер. Я думаю, что эта книга может помочь многим родителям вовремя заметить важные симптомы. А подросткам – почувствовать себя видимыми и обратиться за помощью.
Пограничное расстройство – это не блажь, избалованность или плохой характер. Это расстройство, которой приносит людям огромное количество эмоциональной боли. Именно она толкает подростков к суициду или селфхарму[1] – а вовсе не желание привлечь внимание к себе или «быть в тренде». Мне важно прояснить это сразу, пока мы ещё не отправились в наше путешествие по тьме.
По некоторым исследованиям американских врачей, статистика суицидов среди пациентов с ПРЛ достигает 10 %[1]. Но это, вероятно, очень заниженные цифры. Тысячи людей, особенно подростков, живут без диагноза – и без диагноза прерывают свою жизнь. Почему я делаю акцент на подростках? Именно среди них суицидальные риски максимально высоки. Осмелюсь сказать так: если человек с ПРЛ сумел сохранить свою жизнь в подростковом возрасте, значит, он адаптировался в своему расстройству и, скорее всего, уже не убьёт себя. Так происходит потому, что к 30–40 годам любое расстройство слабеет. Люди привыкают с собой жить, они знают о себе гораздо больше, чем в пятнадцать. В пятнадцать нас пугает всё: будущее, меняющееся тело, родители, учителя, одноклассники, отношения. К сорока годам всё это знакомо, пережито, а лимбическая система мозга – та, что отвечает за эмоции, – работает совсем по-другому.
Но это не значит, что терапия и эта книга таким людям уже не нужна. Даже в 40 лет не поздно начать получать навыки, которые помогут регулировать себя, строить крепкие отношения с окружающими и избавиться от зависимостей – ещё одного важного и частого симптома ПРЛ. При полноценной психотерапии, с применением навыков самопомощи и соблюдением несложных рекомендаций любой человек с ПРЛ может выйти в стойкую ремиссию и жить полноценную жизнь.
Каждый год я помогаю десяткам пациентов это сделать. Надеюсь, у меня получится помочь и вам – неважно, сколько вам лет и подозреваете ли вы ПРЛ у себя, ребёнка, родственника, друга или партнёра.
Один из важнейших симптомов ПРЛ – это чувство пустоты и одиночества. Одна моя давняя клиентка может написать мне ночью: «Помогите, меня накрыла тьма». Тьма, пустота, бездна, дыра, воронка внутри – люди описывают это по-разному, но говорят они об одном и том же. Для человека с ПРЛ именно эта темнота – источник большого, глубокого и экзистенциального страдания. А для окружающих людей вокруг это слепая зона, пучина, в которую не хочется и страшно разглядывать. В этой книге мы возьмём фонарик и изучим это тёмное пространство вместе, комната за комнатой. Чтобы разобраться и понять, как же они живут – эти люди без кожи.
Коридор
Путь в темноту. Как всё начиналось
Мы сидели в приёмном покое городской психиатрической больницы. Я и дочка, которую только что привезли на скорой. Я вызвала врачей, потому что больше не вывозила ярость и агрессию. Где-то там на Васильевском, в нашей комнате коммунальной квартиры, всё ещё бродили тени представителей органов, опеки, социального приюта. И сейчас я испытывала ужас. Меня трясло от чувства неопределённости. Я сдала своего ребёнка в психушку! Сама!
Говорят, что если Бог хочет наказать человека, он лишает его разума. Я скажу иначе: если Бог хочет наказать человека, он лишает разума твоего близкого.
С дочкой беседует усталый врач в мятом халате. Они сидят за столом друг против друга. А я изучаю это унылое помещение. Слева от меня две комнаты без дверей. Заглядываю – помывочная и туалет. Без дверей. Конечно, это сделано в целях безопасности, чтобы человек не причинил себе вреда. Но как же унизительно…
По холлу ходит женщина средних лет с ярко-рыжими растрёпанными волосами и в старом байковом больничном халате. Она явно чем-то взволнована. Мужик сидит в углу, схватившись за голову. Бормочет бессвязные слова. Передо мной дверь. За решёткой – тёмный длинный коридор.
Дочь отпустили, и я растерялась ещё больше. Что мне делать с агрессивным подростком? Мы выходим на улицу, а там лето. Дочь с вызовом смотрит на меня: «Ну что, получилось сдать в психушку?» Но присмирела. Она испугалась, что действительно там окажется.
Врач поговорил с ней. Предложил госпитализироваться, а она отказалась. Закон о психиатрической помощи гласит: человека можно госпитализировать в психиатрический стационар без его активного согласия только в трёх случаях: если он наносит вред себе, причиняет вред другим или считается беспомощным.
А я всё думаю про этот тёмный страшный коридор. И мне так хочется туда зайти. Я возвращаюсь на следующий день и беру вас с собой.
Фотоальбом. Генетика
В этом неизведанном тёмном пространстве пахнет сыростью, старостью и пылью. Я несколько мгновений стою на пороге, испытывая трепет. Много раз я оказывалась здесь благодаря своим пациентам – они описывали это место и помогали мне мысленно в него перенестись. Но я ещё никогда не оказывалась в нём сама, и все рассказы о том, как здесь страшно, разом обрушиваются на меня и вызывают лёгкую щекотку в груди.
Я давлю большим пальцем на кнопку, и пространство озаряется светом от фонарика. Глазам нужно время, чтобы привыкнуть к резкому свету, и я несколько раз моргаю. Осматриваюсь и понимаю, что попала в старый захламлённый коридор, какие иногда можно встретить в многоквартирных домах. Здесь так много предметов, что сходу даже не разобрать, что для чего. Кажется, именно здесь всё и началось.
Поверх кипы вещей я вижу толстую книгу с обложкой из потрескавшейся кожи. Она покрыта толстым слоем пыли, я подхожу, открываю её и понимаю, что передо мной – фотоальбом со старыми фотографиями. Некоторые из них чёрно-белые, другие цветные, с красными датами в левом нижнем углу. У меня тоже была мыльница, которая делала такие снимки.
На одной фотографии люди улыбаются. Вот они, кажется, сидят в беседке перед блюдами с шашлыком, зеленью и нарезками. Фотография затемнённая, но даже по этому нечёткому изображению я чувствую запах огня, лета и кинзы. На другом чёрно-белом снимке семья позирует перед фотокамерой: все со спокойными лицами и опрятно одеты. Я смотрю снимок за снимком и понимаю, что передо мной не просто история одной семьи, а нескольких поколений: бабушки, дедушки, сёстры, братья, дяди и тёти.
Это наша первая зацепка: семья. В развитии пограничного расстройства личности генетическая предрасположенность играет огромную роль.
В 2011 году группа учёных провела исследование[2] среди людей с установленным диагнозом ПРЛ и выяснила, что в 14,1 % случаев их близкие родственники имели пограничные черты или даже получили такой диагноз от психиатра. Другие исследователи и вовсе утверждают, что генетический фактор влияет на развитие расстройства примерно на 40 %[3].
Но не стоит думать, что наличие в жизни человека родственника с диагнозом предопределит его дальнейшую судьбу. Конечно, все расстройства развиваются от смешения разных факторов. Однако здесь важно понимать одну вещь: если ребёнка растит мать с ПРЛ, которая никогда не обращалась за помощью и не умеет регулировать себя, она так или иначе повышает риск развития расстройства у своего ребёнка. Не только из-за генетики. Просто её собственное состояние не позволяет ей быть полноценным, любящим и внимательным родителем.
Не подумайте, что я обвиняю таких мам, – я испытываю к ним огромное сопереживание. Растить ребёнка, когда внутри постоянно бушует воронка темноты – это гораздо сложнее, чем может показаться со стороны. Жаль, что в нашей культуре многие всё ещё воспринимают такие сложности как слабовольность, эгоизм и испорченность. Всё это только усиливает ненависть к себе у людей, в которых этой ненависти и так предостаточно.
Я откладываю фотоальбом и исследую глазами свалку старых и ненужных предметов, которые копились здесь годами. Мой взгляд выхватывают выцветшая больничная карточка с грязно-бордовой обложкой и посеревший от времени бинт. Я беру его в руки, погружаясь в собственные воспоминания.
Больничная карта. Травмы и биология
Недавно я вспомнила, как моя дочь упала и ударилась головой в три года. В этом возрасте травмы почти неизбежны – родители меня поймут.
Я помню тот день: мы гуляли на детской площадке. Только что прошёл дождь. Вита начала забираться на горку, поскользнулась на ступеньках и упала лицом вниз. Как же я испугалась! Удивительно, но я вспомнила эту историю совсем недавно, когда мне в личные сообщения прилетел очередной нелестный комментарий про мои качества как психолога: «Как это? Вы – психолог, и у вас такая дочь!» Я начала терпеливо отвечать человеку, что за развитие ПРЛ отвечает множество факторов, в том числе и травмы головы, которые затрагивают лимбический отдел мозга – тот самый, что отвечает за регуляцию эмоций. Тогда-то у меня перед глазами и встала эта сцена.
На самом деле немногие знают, что травмы головы – это тоже один из факторов возможного развития пограничного расстройства, как и ранние инфекционные заболевания и тяжёлое протекание беременности. Пограничное расстройство возникает не только из-за деструктивных ранних отношений и социальной среды.
Но почему биология имеет такое большое значение для развития нашей психики? Всё просто: механические повреждения и некоторые инфекции напрямую влияют на наш мозг. Вспомните картинки из школьных учебников. Между отделами нашего мозга есть оболочки, прямо как в дольках апельсина или грейпфрута. Именно они и повреждаются во время тяжёлых инфекционных заболеваний вроде менингита. По сути, именно это имели в виду наши бабушки, когда говорили: «Надень шапку, не то дурачком станешь», – пусть и выражение они выбирали не самое корректное и бережное.
Поэтому, когда ко мне на приём приходят родители подростков, мне приходится ненадолго превратиться во врача-педиатра. Я детально расспрашиваю мам о том, как протекала их беременность, болели ли они чем-то в этот период, не переносил ли ребёнок раннюю травму. Например, часто вскрывается, что у детей была асфиксия – обвитие пуповиной во время родов.
К слову, научно доказано, что мозг пограничных пациентов выглядит не так, как мозг психически здорового человека. Если вы положите рядом друг с другом два таких МРТ-снимка, то увидите, что тепловые сигнатуры на них распределены по-разному.
Например, у нас есть миндалевидное тело. Это примитивная часть мозга, которая регулирует страх и агрессию. Даже в комфортных и безопасных городах современности, где мы преимущественно живём, это важный инструмент выживания. Он может спасти вам жизнь – например, в случае нападения в тёмной подворотне.
Что же узнали учёные? Оказывается, у пограничных пациентов миндалевидное тело заметно меньше[4], чем у других. У некоторых оно и вовсе почти атрофировалось. Но это не значит, что пограничные люди не испытывают страх или агрессию. Ровно наоборот. Чем меньше миндалевидное тело, тем выше риск его гиперактивности. Именно поэтому пограничные люди быстрее «заводятся» и дольше «остывают», но об этом мы подробно поговорим во втором разделе этой книги.
Ещё одна важная часть нашего мозга – гиппокамп. Он расположен сразу и в левом, и в правом полушарии мозга. А связан с долговременной и кратковременной памятью, пространственной ориентацией и эмоциональными реакциями. Когда информация о событии из окружающей среды передаётся через зрительную кору в наш мозг, именно гиппокамп принимает решение об эмоциональной реакции. Например, приближения или избегания.
У людей с пограничным расстройством личности гиппокамп находится в состоянии постоянного гипервозбуждения[5]. Он плохо координирован и дисфункционален, постоянно неверно интерпретирует угрозы и передаёт ошибочные сообщения обратно в миндалевидное тело. Это означает, что люди с пограничным расстройством личности с большей вероятностью воспринимают других людей и окружающий мир как нечто угрожающее, хотя на самом деле это часто не соответствует реальности.
А ещё у в нашем мозге есть такая сложная штука, как гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковая ось. Это наша главная нейроэндокринная система, которая объединяет гипоталамус, гипофиз и гонадные железы. Если говорить научным языком, эта система отвечает за поддержание гомеостаза организма, его адаптацию к факторам внешней среды и выживание. Если упрощать, она помогает нам справляться со стрессом. И в первую очередь через выработку кортизола – гормона стресса.
Кортизол помогает нам ориентироваться в непредвиденных обстоятельствах, адаптироваться к травмам и шоковым состояниям. Он вырабатывается надпочечниками в стрессовых ситуациях. Благодаря ему в такие моменты лучше работает мозг и сердце.
Так вот: у обычных людей кортизол вырабатывается только в тех случаях, когда это действительно необходимо. Например, если их физические границы нарушаются. Или их близкому грозит опасность. Или незнакомец ведёт себя как-то подозрительно.
А что у пограничных людей? Исследования[6] показывают, что у людей с ПРЛ уровень кортизола ненормальный. Он хронически высок. Это значит, что уровень стресса в повседневной жизни всегда зашкаливает. Организм перегружен, психика тоже, человек не справляется с напряжением, срывается, изматывается.
И, наконец, последнее, но не менее важное: префронтальная кора. Именно она отвечает за наш разум и принятие решений. Она же подавляет нашу первобытную природу. По крайней мере, природой или Богом эта часть мозга задумана именно для этого.
Но у людей с ПРЛ и префронтальная кора работает совсем не так, как у остальных. Вернее сказать, она почти и вовсе не работает. Именно отсюда рождается пограничная импульсивность, о которой мы тоже подробно говорим в следующей главе.
В общем, люди, которые в не совсем бережной манере говорят пограничным знакомым: «Послушай, это всё лишь в твоей голове», – не так уж и не правы. Но, как вы видите, с некоторыми оговорками…
Ещё одна важная вещь. Есть такое явление – функциональные расстройства. По сути это близко к психосоматике, но это значение этого слова настолько исказили в Интернете, что врачи теперь используют его как можно реже.
Что такое функциональные расстройства? Это когда человек жалуется на плохое самочувствие и рассказывает о конкретных симптомах, но даже самые тщательные исследования не помогают отыскать причину. И вот пациент продолжает испытывать реальные боли или дискомфорт, но врачи не ставят диагноз.
У пограничных клиентов такая история сплошь и рядом. Около 70 % пациентов жалуются, что в детстве страдали разными болями, особенно головными, проблемами с давлением и даже эпилепсией без эпилепсии. Поэтому если у вас или вашего ребёнка были такие «загадочные» проблемы со здоровьем, которые не мог объяснить ни один врач (или объяснял очень пространными причинами типа несуществующей вегето-сосудистой дистонии), пройдите исследование и со стороны психиатрии.
Отложив больничную карточку, я озираюсь в поиске новых зацепок. Мой взгляд падает на старую записную книжку с бахромой алфавита сбоку – именно такими мы пользовались раньше, когда ещё не было мобильных телефонов.
Записная книжка. Окружение
В книжке много разных имён. Какие-то из них записаны без пояснений, а некоторые – в несколько слов: «Тётя Аня», «Одноклассница Оля», «Мама одноклассницы Юлия Валерьевна». Передо мной калейдоскоп социальных контактов, среда, в которой вырос обитатель этого тёмного пространства. И все эти люди, безусловно, на него влияли. То, какие отношения формируются у нас с родственниками, друзьями, одноклассниками, напрямую воздействует на нашу психику. Я говорю в том числе и про типы привязанности, о которых сегодня часто пишут в блогах по психологии.
Обычно все говорят только о трёх типах привязанности: избегающей, тревожной и надёжной. На самом деле видов гораздо больше, и чаще всего они работают в сочетании друг с другом.
Вот что ещё важно понимать: редко случается так, что у человека сформировался только один стиль привязанности. С каждым значимым взрослым в детстве мы выстраиваем разные связи. Это важно и необходимо с точки зрения эволюции и многогранности человеческого опыта.
Представьте себе ситуацию: человека похитили преступники, и во взаимодействии с ними он ведёт себя как обладатель надёжного типа привязанности. Доверяет, не врёт. Очевидно, что такая стратегия ни к чему хорошему не приведёт. Именно поэтому надёжный тип привязанности – ни «единственный правильный». Нам важно получать разные опыты.
Тем не менее для построения доверительных и крепких отношений – например, с партнёром – опыт надёжных отношений в детстве получить действительно важно.
Но иногда так случается, что такого опыта у ребёнка нет. Он сталкивается с холодным или отсутствующим родителем, буллингом одноклассников, равнодушием окружающих, и учится не доверять этому миру. Допустим, у него формируется тревожный тип привязанности. И это тоже может заложить первые кирпичики в фундамент будущего расстройства. Не просто так самый большой страх людей с ПРЛ – быть брошенными. Ведь они часто испытывали это в детстве!
Я перевожу взгляд в угол комнаты и вижу мутные зелёные бутылки из-под дешёвого алкоголя. Кажется, в нашей истории ребёнок не получал нужного внимания значимых взрослых из-за их зависимости. Но иногда родители отсутствуют и по куда более социально приемлемым причинам: например, из-за трудоголизма.
Часто родители недооценивают то, какую травму их постоянное отсутствие дома и зацикленность на работе могут нанести ребёнку. Родителю кажется – но ведь я всё делал ради детей, как они могут быть такими неблагодарными и ещё в чём-то меня обвинять!
Но для ребёнка внимание взрослого, услышанность и качественное время вместе стоит гораздо дороже, чем новые игрушки и материальные радости. Представьте это как пирамиду потребностей: внимание от родителя будет в самом основании, а всё остальное – выше.
Очень часто ко мне на консультации приходят взрослые дети из многодетных семей. В таких семьях старшие часто выполняют роль родителя для младших, оказываются забыты родителями, не получают должного внимания от значимых взрослых. Даже если семья абсолютно благополучная!
И тогда в ребёнке тоже зарождается глубинное чувство отверженности. Сначала это крошечная назойливая точечка, но со временем она может превратиться в чёрную непроглядную дыру «размером с Бога», как говорят некоторые мои клиенты.
Такие назойливые точечки могут возникать в сердце детей и от вещей, которые многим родителям кажутся безобидными. Например, из разговоров матери с отцом, подругами, бабушками, другими родственниками. Все вы видели такие сцены – за бутылкой чего-нибудь алкогольного чуть выпившие взрослые говорят о совсем недетских вещах рядом с детьми, отмахиваясь, что те ещё ничего не понимают. Допустим, с досадой обсуждают, как не думали головой, когда заводили детей так рано.
Бывает и так, что матери буквально терапевтируются за счёт своих детей, высказывая им в лицо очень тяжёлые вещи. «Я ненавидела твоего отца, а тебя родила, потому что деваться было некуда». Матери невдомёк, что такими словами она не вызывает у ребёнка сочувствия, которого так ищет, а селит в нём внутреннее убеждение, что он никому не нужен и только мешает. И это вовсе не проходящее чувство. Оно способно, словно бацилла, поселиться внутри всерьёз и надолго.
Какое-то время я ещё листаю записные книжки, вглядываясь в имена и номера телефонов неизвестных мне людей. Мои глаза уже привыкли к темноте, она узнаваема и понятна мне. Я много раз спускалась сюда вместе со своими клиентами, а теперь исследую её для вас. И сейчас у меня ёкает сердце – как и всегда, когда я дохожу до этой части коридора.
Старые рисунки. Истории травмы
Я вижу пугающие детские рисунки, где на бумаге оживают страшные сцены из ночных кошмаров, и набухшие от лихорадочного письма подростковые дневники. Мне не нужно туда заглядывать – я и так знаю, что внутри.
Каждый раз, когда я работаю с пограничными пациентами, мы погружаемся в эти истории. Многолетние издевательства, избиения, зависимости, сексуальное насилие, смерть, болезни… Это те вещи, которые в детстве приходится переживать многим пограничникам, и, конечно, они в огромной степени влияют на развитие расстройства.
Сколько таких историй я бы ни услышала – у меня всегда кровь стынет в жилах от той боли, которую моим пациентам приходилось переживать в детстве. И речь не только про страшные сцены насилия. Мы почему-то привыкли воспринимать всерьёз именно такие истории, закрывая глаза на бытовое насилие – например, битьё ремнём. Более того, это наказание всё ещё считается приемлемым во многих семьях. Но такое насилие точно так же влияет на психику ребёнка, как и любое другое.