"ЧЕРНАЯ ОРХИДЕЯ"

ПРОЛОГ

Тот, кто растит цветы на пепле, однажды сам станет почвой.

Пожар помнят не по пламени. Его помнят по запаху — сладковатому, приторному, как гвоздики в похоронном венке. И по звуку: стекло лопается, как рёбра под каблуком, дерево стонет, и где-то среди всего этого — голос. Высокий, чистый, невозможный в таком аду. Голос поёт арию, хотя горло должно быть уже съедено дымом.

Марк бежал по коридору, зажимая лицо мокрой тканью. Он помнил каждую деталь: как отвалилась дверная ручка, как пол проваливался под ногами, как кусок фальшпола проломился, и из-под него полезли не искры — а живые, извивающиеся корни. Орхидеи росли прямо из трещин, чёрные, с пульсирующими прожилками. Он списал бы это на галлюцинацию, но цветы пахли. Не гарью. А тем самым духами — «Чёрный лотос», которые Алиса носила каждое выступление.

Он нашёл её браслет на второй сцене. Лежал на обугленном рояле, невредимый, и на крошечной золотой цепочке висел засохший бутон — тот самый, подаренный в первый вечер. Марк схватил браслет, и бутон рассыпался в пальцах в тёплый, живой пепел. Но внутри осталось семя. Чёрное, как зрачок, и такое же бездонное.

Тела Алисы не нашли. Пожарные сказали — выгорела дотла, органика обратилась ни во что. Но Марк знал: она не сгорела. Она проросла. А он с того дня перестал поливать цветы водой. В ход пошла кровь. Сначала каплями из порезанного пальца. Потом — из вены, по ночам, когда город затихал и начинало казаться, что в пустой оранжерее кто-то дышит.

Браслет лежал на подоконнике в старой чашке из-под кофе. И однажды семя в нём треснуло. Выпустило тонкий, почти невидимый корешок. Марк не спал трое суток, глядя, как корешок удлиняется, ищет плоть, тянется к его руке. Когда он в последний раз порезался, меняя лампу в террариуме, капля упала прямо на росток. Росток всосал её, как губами, и раскрылся — в маленький, уродливо-прекрасный цветок с лепестками цвета старого пепла.

В ту же ночь Марку приснилась Алиса. Но не прежняя, живая, смеющаяся. А та, которая стояла в центре сцены, и из её глаз вместо слёз текли лепестки. Она не говорила. Только открыла рот, и оттуда вылетел рой спор — чёрных, густых, оседающих на Марка липкой пыльцой.

Он проснулся в луже собственного пота, и на лбу, прямо у линии роста волос, прилипла одна спора. Он счистил её ногтем. Спора оставила крошечный, уже начавший гнить синяк.

Тогда Марк ещё не знал, что споры — это только начало. Что у пепла есть своя память, а у цветов — своя воля.

Но он бы всё равно открыл дверь. Потому что горе делает нас не только слепыми. Оно делает нас садовниками собственной смерти, и мы поливаем её, как единственное, что осталось живого.

Глава 1. Чёрный бутон на браслете

Марк запоминал людей по цветам.

Не по лицам — лица слишком быстро стирались, превращаясь в размытые пятна, как акварель под дождём. А вот цветы, которые люди выбирали, оставались с ним навсегда. Женщина, которая каждую пятницу покупала три алые розы и плакала, заказывая их — она потеряла сына. Мужчина в дорогом пальто, берущий один белый тюльпан — он клал его на могилу жены, хотя прошло уже двенадцать лет. Маленькая девочка с медными монетами, которой вечно не хватало на «самый красивый цветок» — Марк всегда дарил ей пион бесплатно.

Он работал в небольшой оранжерее на углу Грейвс-авеню и Шестой. «Орхидея Марка» — так называлась лавка, хотя орхидей там поначалу было совсем немного. В основном герберы, хризантемы, сезонные тюльпаны и лилии. Но Марк лелеял мечту: однажды его витрина будет утопать в чёрных орхидеях, самых редких и дорогих цветах в мире. Он даже вычитал в каком-то старом ботаническом журнале, что чёрные орхидеи растут только на склонах вулканов в Эквадоре, питаясь пеплом. Эта мысль казалась ему невероятно красивой — красота, рождённая из разрушения.

В тот вечер — а это была пятница, восемнадцатое сентября, и дождь лил как из ведра — Марк уже собирался закрывать лавку. Он стоял за прилавком, перебирая сухие лепестки, которые осыпались с букета роз, оставленного кем-то ещё неделю назад. Розы засохли и стали похожи на маленькие коричневые кулачки. Марк не выкидывал засохшие цветы — он складывал их в большую стеклянную банку, которую держал под прилавком, и называл это «банка памяти». Иногда он доставал оттуда один бутон, нюхал его и пытался вспомнить, кому и зачем тот был продан. Чаще всего не вспоминал.

И тут дверь открылась. Звякнул колокольчик — старый, медный, купленный в антикварном магазине за три фунта. Марк поднял голову.

Девушка, вошедшая внутрь, была в длинном чёрном пальто, промокшем насквозь. Волосы — светлые, почти белые, как лён, выгоревший на солнце — прилипли к щекам. С них капало. В руках она держала зонт, но зонт был сломан: одна спица торчала в сторону, ткань свисала тряпкой. Девушка выглядела несчастной, замёрзшей и одновременно — странно прекрасной. У неё были большие серые глаза с очень тёмными, почти чёрными ободками вокруг радужки. Издали казалось, что глаза подведены углём, но Марк, присмотревшись, понял — это природное.

— Вы ещё работаете? — спросила она. Голос оказался низковатым для такой хрупкой фигуры, с лёгкой хрипотцой. Как будто она только что много кричала или пела.

Марк глянул на часы. Было без двадцати восемь, а он закрывался в восемь.

— Вообще-то нет, — сказал он. — Но заходите. Вы промокли.

Девушка шагнула внутрь, и с её пальто на пол натекла маленькая лужа. Она заметила это и смутилась, попыталась отряхнуться, но только разбрызгала воду вокруг.

— Извините, — сказала она. — Дождь застал врасплох, а мой зонт… — Она подняла сломанное устройство, и спица жалобно звякнула. — Сдался.

Марк улыбнулся. Он вообще улыбался редко — люди в цветочной лавке привыкли к его хмурому, сосредоточенному лицу. Но сейчас улыбка вышла сама собой.

— Ничего страшного, — сказал он. — Полы здесь каменные, высохнет. Что вы хотели?

Девушка оглядела лавку. Она смотрела на цветы не так, как большинство клиентов. Обычные люди скользят взглядом по витрине, выбирая цвет или размер. Она же разглядывала каждый бутон так, будто читала книгу. Задержалась на тёмно-красных розах — почти чёрных, но не совсем — потом перевела взгляд на лилии, стоящие в ведре у двери. Белые лилии с жёлтыми тычинками, уже распустившиеся, тяжёлые от влаги.

— Мне нужны не цветы, — наконец сказала она. — Мне нужна работа.

Марк опешил. Работа? В цветочной лавке? Он с трудом сводил концы с концами, платил аренду, иногда мог позволить себе помощницу на несколько часов в неделю — студентку из колледжа, которая поливала цветы и упаковывала букеты. Но сейчас студентка уволилась, потому что «у неё экзамены», а на самом деле — потому что Марк платил копейки.

— Я не нанимаю, — сказал он. — Извините.

Девушка подошла ближе к прилавку. Она двигалась плавно, почти бесшумно — так передвигаются люди, привыкшие к сцене. Марк вдруг поймал себя на мысли, что смотрит не на её лицо, а на запястье. На левой руке, под мокрым рукавом пальто, виднелся браслет. Тонкая золотая цепочка, на которой висел крошечный бутон — не то засушенный, не то металлический, но на свету он блестел как живой.

— Вы Марк? — спросила девушка.

Он вздрогнул. Мало кто знал его по имени — на витрине было написано «Орхидея Марка», но посетители обычно говорили «эй, цветочник» или просто кивали.

— Да, — осторожно ответил он. — А вы откуда…

— Я видела ваше объявление в окне. — Она кивнула в сторону двери. Там действительно висел пожелтевший листок с надписью «Помощница в цветочный магазин». Марк повесил его три месяца назад и забыл. — Оно всё ещё там.

— А, это… — Марк почесал затылок. У него была привычка чесать затылок, когда он нервничал. — Это старое. Я уже не ищу.

— А зря, — сказала девушка. Она улыбнулась, и улыбка у неё была странная — не счастливая, не вежливая, а какая-то… грустная, что ли. Как будто она уже знала, что он откажет, но всё равно попробовала. — Я умею ухаживать за цветами. Моя бабушка держала оранжерею. Не здесь, в другом городе. Я помогала ей с детства.

Марк хотел сказать «нет», но зачем-то спросил:

— Как называется цветок, который цветёт раз в сто лет?

Девушка не задумалась ни на секунду.

— Пуйя раймонди, — сказала она. — Андийская королева. Цветёт на сотом году жизни, а потом умирает. Растёт только в Боливии и Перу на высоте четырёх тысяч метров. Её соцветие достигает десяти метров в высоту.

Марк моргнул.

— Ладно, — сказал он. — Вы приняты. На испытательный срок. Плачу мало.

— Я не за деньгами, — ответила девушка. И это прозвучало так искренне, что Марку стало не по себе.

Она представилась Алисой. Полное имя — Алиса Уайткрофт. «Как у Кэрролла», — заметил Марк, и она усмехнулась. Видимо, слышала это сравнение тысячу раз.

Первые дни работы прошли тихо. Алиса приходила ровно к девяти утра, когда Марк только открывал лавку, и уходила в шесть вечера, помогая закрыть. Она была молчаливой, но не замкнутой — просто не тратила слов зря. Она поливала цветы правильной водой (отстоявшейся, комнатной температуры, не ледяной из-под крана — Марк был поражён, потому что сам часто использовал холодную воду и потом удивлялся, почему розы вянут). Она срезала засохшие листья маленькими ножницами, которые носила в кармане фартука, и никогда не выбрасывала обрезанное в общий бак — отдельно складывала стебли, отдельно листья, а лепестки собирала в маленький бумажный пакетик.

— Зачем тебе лепестки? — спросил Марк однажды.

— Сушить, — ответила Алиса, не оборачиваясь. — Потом сделаю саше. Подарю кому-нибудь.

— Кому?

Она пожала плечами. Браслет на её запястье сверкнул.

Марк заметил, что Алиса никогда не снимает браслет. Даже когда моет полы или работает с землёй — браслет остаётся на месте. Золотая цепочка и маленький бутон. Иногда Марку казалось, что бутон меняет цвет: то он был чёрным, то тёмно-бордовым, то почти фиолетовым. Но это, наверное, игра света.

Через две недели Марк узнал, что Алиса поёт. Это случилось случайно. Он работал в подсобке, разбирая новый заказ — ящик с голландскими тюльпанами, которые прибыли с опозданием на три дня и начали подгнивать. Алиса осталась в торговом зале, наводила порядок на стеллажах. И вдруг Марк услышал звук. Тихий, высокий, чистый. Она пела не слова — просто мелодию, без текста, как колыбельную. Но голос у неё оказался нечеловеческим. Не в том смысле, что плохим — наоборот, слишком хорошим. Слишком совершенным для маленькой цветочной лавки на Грейвс-авеню. У Марка перехватило дыхание. Он вышел из подсобки и замер в дверях.

Алиса сидела на корточках перед горшком с орхидеей — той самой, что Марк пытался вырастить из семени, купленного на интернет-аукционе за безумные деньги. Семя было чёрным, как зрачок, и до сих пор не дало ростков. Но сейчас, когда Алиса пела, Марку почудилось, что земля в горшке шевельнулась. Только почудилось? Он не был уверен.

— Ты… — начал он и замолк.

Алиса резко обернулась, и пение оборвалось. Она выглядела испуганной — как ребёнок, которого застали за чем-то запретным.

— Извините, — быстро сказала она. — Я не хотела… я просто… иногда это само выходит.

— Ты поёшь? Профессионально? — спросил Марк.

Алиса опустила голову. Её светлые волосы упали на лицо, скрыв глаза.

— Я училась в консерватории, — тихо сказала она. — Оперное пение. Но бросила.

— Почему?

Она не ответила. Встала, отряхнула колени и ушла в подсобку мыть чашки. Марк не стал допытываться. Он и сам не любил, когда лезут в душу.

Но с того дня он начал относиться к Алисе иначе. Не как к помощнице, а как к чему-то… большему. Она была загадкой, которую хотелось разгадать. Почему девушка с таким голосом работает в цветочном магазине? Почему она не на сцене? Почему она смотрит на орхидеи так, будто они говорят с ней?

В конце третьей недели случился первый странный инцидент.

Марк пришёл утром и увидел, что орхидея в горшке — та самая, чёрное семя — дала росток. Маленький, бледно-зелёный, почти прозрачный. Марк вскрикнул от радости. Он бегал вокруг горшка, размахивая руками, как умалишённый. Алиса стояла в стороне и улыбалась — своей грустной, загадочной улыбкой.

— Ты видела? — спросил Марк. — Она проросла! Чёрная орхидея! Я ждал этого три года!

— Я знаю, — тихо сказала Алиса.

Марк осекся.

— Откуда ты знаешь, сколько я ждал?

Алиса посмотрела на него своими серыми глазами с чёрными ободками.

— Вы говорили, — сказала она. — На прошлой неделе. Сказали, что пытаетесь вырастить чёрную орхидею три года, и что это семя — последняя надежда.

Марк напряг память. Он не помнил, чтобы говорил это. Но возможно, просто забыл. Он вообще был рассеянным — вечно витал в облаках, особенно когда работал с цветами.

— Ладно, — сказал он. — Наверное, говорил.

Но в душе остался странный осадок. Ему показалось, или росток появился именно после того, как Алиса пела над горшком? Он отогнал эту мысль. Она была глупой, суеверной. Цветы не растут от пения. Это биология, а не магия.

Месяц спустя Марк пригласил Алису на ужин. Не как свидание — просто поблагодарить за работу. Он приготовил пасту с грибами (единственное, что умел готовить более-менее сносно), открыл бутылку красного вина и постелил на маленький обеденный стол в подсобке чистую скатерть. Алиса пришла после закрытия, без пальто, в простом сером платье, и браслет на её руке горел как живой огонь.

Они ели, пили, разговаривали. Марк рассказал, как оказался в цветочном бизнесе: его мать была флористом, она умерла, когда ему было семнадцать, и он унаследовал лавку. «Я не хотел этим заниматься, — признался Марк. — Но потом понял, что цветы — единственное, что меня успокаивает. Когда я с ними, я не думаю о плохом».

Алиса слушала внимательно, кивала, иногда задавала вопросы. Она почти не ела — только пила вино маленькими глотками и крутила в пальцах браслет.

— А ты? — спросил Марк. — Почему ты бросила консерваторию?

Алиса долго молчала. Потом сказала:

— Потому что когда я пою, происходят странные вещи.

— Какие странные?

Она посмотрела на горшок с орхидеей, стоящий на подоконнике. Росток уже вытянулся на два сантиметра и выпустил первый настоящий лист — тёмно-зелёный, почти чёрный.

— Вы заметили, что цветы в лавке стали лучше расти? — спросила она вместо ответа. — Розы стоят по две недели, хотя раньше вяли через пять дней. Герберы распускаются быстрее. Даже те тюльпаны, которые гнили, дали новые бутоны.

Марк задумался. Она была права. Он сам удивлялся, но списывал это на смену погоды или на удачную партию удобрений.

— Это ты? — спросил он прямо.

Алиса не ответила. Встала из-за стола, подошла к подоконнику и запела. Снова без слов — просто мелодия, низкая и тягучая, как смола. Марк сидел, не дыша. Ему казалось, что воздух в комнате сгустился, стал вязким. И тогда он увидел. Росток орхидеи шевельнулся. Не от ветра — в подсобке не было сквозняка. Он изогнулся в сторону Алисы, как подсолнух к солнцу. И за несколько секунд выпустил новый лист. Прямо на глазах.

Марк выронил вилку. Вилка звякнула о тарелку, и пение оборвалось. Алиса повернулась к нему. На её глазах блестели слёзы.

— Видите? — прошептала она. — Поэтому я бросила. В консерватории подумали бы, что я колдунья. Или псих.

Марк молчал. Его разум отказывался верить в то, что он только что видел. Цветы не растут за секунды. Это невозможно. Это противоречит всем законам биологии. И всё же…

— Покажи ещё раз, — попросил он.

Алиса покачала головой.

Глава 2. Голос, заставляющий цвести

Декабрь пришёл в город не с морозами, а с туманами. Густыми, молочными, такими, что уличные фонари казались размытыми пятнами, а люди превращались в тени, проплывающие мимо витрин. Марк любил туманы. В них мир становился мягче, тише, и даже шумная Грейвс-авеню затихала, словно накрытая одеялом.

Чёрная орхидея продолжала цвести. Она не вяла уже три недели, что было совершенно ненормально для орхидей — те обычно держали цвет не дольше двух-трёх недель. Но этот цветок, казалось, застыл во времени. Его лепестки оставались такими же упругими и тёмными, а странный бугорок в центре — тот, что Марк сначала принял за уродливую тычинку — вырос и стал похож на маленькую, скрюченную фигурку. Иногда, когда Марк смотрел на неё под определённым углом, ему чудилось, что фигурка напоминает спящего младенца. Он отгонял эти мысли, но они возвращались.

Алиса теперь жила у него. Неофициально — просто приносила свои вещи по одной, пока в шкафу не появилось место для её платьев, а на полке в ванной — баночка с маслом жожоба и стеклянная пилка для ногтей. Марку нравилось это незаметное заполнение его пространства. Он просыпался и чувствовал её запах на подушке — не духов, а чего-то более естественного, вроде мокрой земли и зелени. Она пахла цветами. Даже когда не прикасалась к ним.

Дни тянулись однообразно и сладко. Утром они вместе открывали лавку, Алиса поливала цветы, Марк проверял заказы. В обед они ели сэндвичи с сыром и помидорами, запивая крепким чаем. После обеда Алиса уходила в подсобку и практиковалась — пела гаммы, арпеджио, отрывки из арий. Голос её становился сильнее с каждым днём. Марк замечал, как вибрируют стёкла в витрине, когда она берёт высокую ноту, и как при этом лилии в ведре у двери слегка покачиваются, будто от ветра. Но ветра не было.

— Ты уверена, что хочешь петь в театре? — спросил он однажды, когда они сидели на полу подсобки, разбирая коробки с сухоцветами. — Мы могли бы просто показать орхидею в лавке. Устроить маленькую выставку.

Алиса покачала головой. Она держала в руках засушенную гортензию и перебирала её хрупкие лепестки.

— Нет, — сказала она твёрдо. — Я должна спеть в настоящем зале. Хотя бы раз в жизни. Чтобы понять, каково это — когда голос не упирается в стены, а летит.

Марк не понимал этого стремления к сцене. Он всегда предпочитал тишину, маленькие пространства, запах влажной земли. Но в глазах Алисы горел такой огонь, что перечить было невозможно.

— Театр «Ройял» — это серьёзно, — заметил он. — Там тысяча мест. Ты не боишься?

— Боюсь, — призналась Алиса. — Но боюсь ещё больше, что мой голос пропадёт зря. Знаешь, есть такая легенда: если человек с даром не использует его, дар начинает разрушать носителя изнутри. Как неспетые песни.

— Откуда такая легенда?

— Я придумала, — усмехнулась она. — Но в каждой выдумке есть доля правды.

Она отложила гортензию и взяла Марка за руку. Её пальцы были холодными — всегда холодными, даже в натопленной комнате.

— Поможешь мне выбрать арию? — спросила она.

Марк удивился.

— Я ничего не смыслю в опере.

— Это не важно. Ты чувствуешь цветы. А голос — это тоже цветок. Он должен пахнуть правильно.

Она подошла к старому проигрывателю, стоящему в углу подсобки — Марк купил его на блошином рынке за пять фунтов, потому что любил пластинки — и поставила винил. Из динамиков полилась музыка. Странная, тягучая, не похожая на то, что Марк обычно слышал по радио. Женский голос — запись, сделанная, наверное, полвека назад — пел на итальянском, и каждое слово было как капля дождя на стекле.

— Это Мария Каллас, — сказала Алиса. — «Casta Diva» из оперы «Норма». Ария жрицы, которая молится луне. Очень чистая, очень печальная.

Марк слушал. Голос на пластинке был мощным, но в нём чувствовалась какая-то надломленность, как у стебля, который вот-вот сломается от ветра. Это задело его за живое.

— Ты споёшь это? — спросил он.

— Не знаю. Это очень сложно. Каллас была уникальной. Но я могу попробовать.

Алиса встала посреди подсобки, закрыла глаза и начала петь. Без музыки, только голос, который вырывался из её горла и тут же заполнял всё пространство. Марк не понимал слов, но слёзы навернулись на глаза сами собой. Это было не просто пение. Это было что-то первобытное, идущее из тех глубин, где нет ни языка, ни мыслей — только чистая, незамутнённая боль.

Ведро с лилиями у двери дрогнуло. Марк увидел, как бутоны, ещё закрытые, начали медленно распускаться — прямо на глазах, как в ускоренной съёмке. Белые лепестки разворачивались один за другим, и воздух наполнился сладким, почти приторным запахом.

Алиса не видела этого. Она пела с закрытыми глазами, и по её щекам текли слёзы. Голос становился громче, выше, и вот уже стекло в витрине задрожало тонко и жалобно, а чёрная орхидея на подоконнике — та самая, с фигуркой внутри — выпустила тонкую, почти невидимую нить, которая потянулась к Алисе, как щупальце.

— Хватит, — прошептал Марк. — Пожалуйста, хватит.

Алиса открыла глаза и замолкла. В тот же миг лилии замерли, нить орхидеи втянулась обратно, и только запах остался — тяжёлый, густой, как мёд.

— Что? — спросила Алиса, вытирая щёки. — Что случилось?

— Ты видела? — Марк указал на лилии. — Они распустились.

Алиса посмотрела на цветы и побледнела.

— О нет, — прошептала она. — Я думала, я контролирую это лучше. Я думала, в театре будет легче, потому что зал большой…

— Может быть, не нужно петь перед людьми? — осторожно предложил Марк.

— Нужно, — отрезала Алиса. — Я должна узнать, на что способна. Это как с растением: если его всё время держать в маленьком горшке, корни задохнутся. Мне нужно пространство.

Марк не стал спорить. Он подошёл к ней и обнял, чувствуя, как бьётся её сердце — слишком быстро, слишком нервно.

— Тогда мы найдём способ это контролировать, — сказал он. — Вместе.

Она уткнулась лицом ему в плечо и прошептала:

— Ты такой хороший. Слишком хороший для меня.

— Не говори глупостей, — ответил Марк, но внутри у него что-то кольнуло. Он не знал, что именно, но с той минуты в его сознании поселилась маленькая, холодная тревога.

На следующий день Марк поехал в театр «Ройял» — договориться о деталях. Театр находился в старом районе, среди кирпичных домов с облупившейся краской и узких улочек, где вечно пахло жареными каштанами и выхлопными газами. Здание было построено в конце девятнадцатого века: фасад украшали кариатиды, державшие балкон, а над входом красовалась вывеска с потускневшей позолотой — «ROYAL THEATRE, EST. 1887».

Внутри оказалось даже красивее, чем снаружи. Потолок в фойе расписывал, кажется, сам Микеланджело — по крайней мере, лепнина была такой замысловатой, что у Марка закружилась голова. Он прошёл по красной ковровой дорожке к администратору — пожилой женщине с ярко-рыжими волосами и в очках на цепочке.

— Марк Торн, — представился он. — У меня назначена встреча с мистером Харрисом.

— А, цветочник, — сказала женщина. — Идите прямо, потом налево, последняя дверь.

Марк кивнул и пошёл по длинному коридору, стены которого были увешаны афишами прошлых лет. «Ромео и Джульетта», 1923. «Травиата», 1945. «Волшебная флейта», 1967. Чёрно-белые лица актёров смотрели на Марка с выцветших страниц, и ему казалось, что они знают о нём что-то, чего он сам не знает.

Мистер Харрис оказался высоким, сутулым мужчиной лет шестидесяти, с седыми висками и цепким взглядом. Он сидел за огромным дубовым столом, заваленным бумагами, и пил кофе из фарфоровой чашки с золотым ободком.

— Мистер Торн, — сказал он, когда Марк вошёл. — Рад познакомиться. Алиса много о вас рассказывала.

— Она говорила, что вы друг её бабушки, — сказал Марк, пожимая протянутую руку. Ладонь у Харриса была сухой и твёрдой, как корень дерева.

— Да, мы были знакомы. Чудесная женщина, царствие небесное. — Харрис вздохнул. — У неё была прекрасная оранжерея. Я часто бывал там в молодости. Алиса унаследовала дар — не только флористический, но и вокальный. Вы слышали, как она поёт?

— Да, — сказал Марк. — И это… необычно.

— Необычно — мягко сказано, — усмехнулся Харрис. — Я в театре сорок лет, слышал Паваротти, слышал Доминго, но ничего подобного. Её голос — это… как бы сказать… сам цветок. Он живёт своей жизнью.