- -
- 100%
- +
Он знал, что это ненормально. Он понимал, что здоровый человек не должен впускать в свою жизнь такие вещи. Но тоска по Алисе была сильнее голоса разума. В его сознании цветок стал последней нитью, связывающей его с ней. Если цветок умрёт — умрёт и последняя надежда. А надежда была единственным, что заставляло его просыпаться по утрам.
К шестому месяцу Марк почти перестал выходить на улицу. Он заказывал продукты с доставкой, оплачивал счета онлайн, а с клиентами не общался вовсе — лавка была закрыта, и табличка «Орхидея Марка» запылилась на двери. Соседи привыкли к тому, что странный цветочник стал отшельником. Иногда кто-нибудь из них звонил в дверь — проведать, не умер ли. Марк не открывал. Он сидел в оранжерее и смотрел, как растёт цветок.
Браслет уже нельзя было носить на руке. Цветок разросся настолько, что свисал с подоконника тяжёлой гроздью бутонов. Корни — тонкие, красноватые, как прожилки — оплели оконную раму и тянулись к полу. Марк пересадил орхидею в большой глиняный горшок, поставила её на то самое место — в центр оранжереи, как когда-то сделала Алиса с первой чёрной орхидеей.
Фигурка внутри цветка теперь была размером с кулак. У неё появились глаза — закрытые, но отчётливые, с длинными ресницами. Губы — тонкие, изогнутые в лёгкой полуулыбке. Руки — прижатые к груди, с крошечными пальчиками, на которых Марк иногда замечал блеск — как будто ноготки.
Он разговаривал с фигуркой. Шёпотом, по ночам, когда город затихал, и никто не мог его услышать.
— Ты станешь ею? — спрашивал он. — Ты станешь Алисой?
Фигурка не отвечала. Но иногда Марку казалось, что её веки слегка подрагивают. Как будто она видит сон. Или пытается проснуться.
Гектор пришёл снова — через полгода после пожара. Старик постучал в дверь, подождал, постучал ещё раз. Марк замер в оранжерее, прислушиваясь. Он узнал этот стук — короткий, решительный, с паузами между ударами. Гектор.
— Марк, открой, — сказал старик через дверь. — Я знаю, ты там. Я вижу свет в окнах.
Марк молчал.
— Я не уйду, — добавил Гектор. — Можешь не открывать, но я буду сидеть здесь, пока не договорюсь.
Марк выругался про себя, подошёл к двери, отодвинул засов. Гектор стоял на пороге — постаревший, сгорбленный, с новым шрамом над левой бровью. В руках он держал пакет с продуктами: хлеб, сыр, бутылка красного вина.
— Ты выглядишь хуже, чем в прошлый раз, — сказал Гектор, входя. — А в прошлый раз ты выглядел как мертвец.
— Спасибо за комплимент, — буркнул Марк.
Гектор прошёл в оранжерею и остановился, как вкопанный. Его взгляд упал на чёрную орхидею в центре комнаты. Фигурка внутри цветка была уже хорошо различима — маленькое, скрюченное тело с чертами лица.
— Что это, чёрт возьми? — спросил Гектор, и в голосе его прозвучал не страх — ужас.
— Моя надежда, — ответил Марк.
Гектор медленно приблизился к цветку. Он смотрел на фигурку, и его лицо становилось всё белее. Потом он перевёл взгляд на Марка — на его исхудавшее лицо, тёмные круги под глазами, на пальцы, унизанные мелкими порезами и проколами.
— Ты кормишь его кровью, — сказал Гектор. Это был не вопрос.
— Я поливаю цветок, — ответил Марк. — Как любой садовник.
— Цветы поливают водой, Марк. А это — не цветок. Это… я не знаю, что это. Но это не цветок.
— Алиса пела — и цветы росли, — сказал Марк. — Я не пою. Я могу только давать кровь. Так работает равновесие.
Гектор схватил его за плечи. Пальцы старика были цепкими, несмотря на возраст.
— Послушай меня, мальчик, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Ты не воскрешаешь Алису. Ты создаёшь монстра. То, что растёт в этом цветке — не она. Оно никогда не будет ею. У него нет души, нет памяти, нет любви. Только голод.
— Откуда ты знаешь? — спросил Марк, отстраняясь. — Ты ботаник? Биолог? Нет. Ты старый гримёр, который всю жизнь красил чужие лица.
— Я видел такое раньше, — тихо сказал Гектор. — В молодости, когда работал в другом театре. Там была женщина, которая пыталась вырастить ребёнка из цветка. Она потеряла дочь и думала, что сможет вернуть её, если посадить в горшок волосы покойной и поливать их кровью.
— И что случилось?
— Цветок вырос. Большой, красивый, с лицом, похожим на лицо её дочери. Но когда он раскрылся полностью, из него выползло существо. Без кожи, без глаз, безо рта. Оно издавало звук — не крик, не плач, а что-то среднее. И умерло через минуту, не прожив и дня. А женщина сошла с ума. Её нашли в оранжерее через неделю — она обняла горшок и засохла сама. Как цветок.
Марк слушал, но слова Гектора скользили по нему, не проникая внутрь. Его вера в то, что цветок вернёт ему Алису, была слишком сильной, чтобы поколебать её страшными историями.
— Уходи, — сказал он. — Уходи и не приходи больше.
— Марк…
— Уходи, или я вышвырну тебя сам.
Гектор посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом развернулся и направился к двери. На пороге он остановился.
— Берегись того, что раскроется в этом цветке, — сказал он, не оборачиваясь. — Оно будет похоже на человека. Оно может даже говорить её голосом. Но это не она. Запомни мои слова.
Дверь закрылась. Шаги Гектора затихли в подъезде.
Марк остался один. Он подошёл к орхидее, погладил лепестки. Фигурка внутри показалась ему чуть больше, чем утром. И веки её — Марк поклялся бы — чуть-чуть дрогнули.
— Ты станешь ею, — прошептал он. — Ты должна.
Он взял иглу и проколол палец в десятый раз за сегодня.
К первому годовщине пожара Марк превратился в тень себя прежнего. Он весил килограммов пятьдесят при росте метр восемьдесят, кожа его приобрела сероватый оттенок, а глаза ввалились так глубоко, что казались двумя чёрными дырами. Он почти не спал — боялся пропустить момент, когда фигурка в цветке начнёт двигаться.
Орхидея теперь занимала половину оранжереи. От неё тянулись побеги, которые оплетали стены, мебель, даже потолок. Цветы распускались гроздьями — чёрные, бархатистые, с красными прожилками. Они пахли так сильно, что запах чувствовался даже на улице, и соседи жаловались в полицию. Но полиция, проверив квартиру, не нашла ничего криминального — только множество цветов и худого, немного странного мужчину, который утверждал, что выращивает редкий сорт орхидей.
Фигурка внутри главного цветка теперь была размером с новорождённого младенца. У неё были руки, ноги, туловище и голова с закрытыми глазами. Кожа — бледная, почти прозрачная, так что сквозь неё просвечивали синие нити сосудов. Марк мог различить черты лица: высокие скулы, тонкие губы, длинные ресницы. Это было лицо Алисы. Точно её лицо.
Он плакал, глядя на неё. Слёзы капали на лепестки, и Марк заметил, что цветок впитывает их так же жадно, как кровь. «Она пьёт мои слёзы», — подумал он. И почему-то обрадовался.
Он уже не помнил себя до Алисы. Ему казалось, что он всегда был таким — одиноким, одержимым, сидящим среди цветов и ждущим чуда. Мать, лавка, обычная жизнь — всё это стёрлось из памяти, заменившись на одну-единственную цель: вырастить Алису заново.
Однажды ночью — это случилось в годовщину пожара, ровно через год — Марк сидел в оранжерее и пил вино прямо из горлышка. Он был пьян и сентиментален. Он рассказывал цветку о том, как они с Алисой познакомились, как она впервые зашла в лавку, как они смеялись над глупыми шутками.
— Ты помнишь? — спросил он фигурку. — Ты помнишь тот дождь? Твой сломанный зонт?
И в этот момент фигурка открыла глаза.
Они были чёрными. Без белков, без радужки — просто две чёрные бездны, смотрящие на Марка. Он замер, не дыша. Сердце его колотилось так сильно, что он слышал пульс в ушах.
— Алиса? — прошептал он.
Чёрные глаза моргнули. И губы фигурки — тонкие, бледные — разомкнулись, издав звук. Не крик, не плач, не слово. Просто звук — низкий, вибрирующий, похожий на гул струны.
Марк протянул руку, чтобы прикоснуться к лицу фигурки. Но лепестки орхидеи сомкнулись вокруг неё, пряча от его взгляда.
— Нет, — выдохнул он. — Нет, не прячься. Покажись.
Цветок не ответил. Но на следующее утро, когда Марк проснулся (он всё-таки уснул в кресле под утро), фигурка снова была видна. Её глаза были закрыты. Но на губах застыла улыбка.
Тонкая, едва заметная, но улыбка.
Марк заплакал от счастья.
Он не знал, что улыбка была не для него. Она была для того голода, который рос вместе с цветком. Голода, который уже чувствовал запах его крови, его слёз, его плоти. И который ждал только подходящего момента, чтобы раскрыться полностью.
Но Марк не хотел этого знать. Он хотел верить.
И он верил.
Глава 6. Запах гари от лепестков
После той ночи, когда фигурка открыла глаза, Марк перестал спать вовсе.
Он сидел в оранжерее сутками, уставившись на чёрную орхидею. Ждал. Смотрел. Вслушивался в тишину, надеясь уловить ещё один звук — тот низкий, вибрирующий гул, который вырвался из горла фигурки. Но цветок молчал. Лепестки были плотно сомкнуты, и сквозь их бархатистую черноту нельзя было разглядеть ни глаз, ни улыбки. Только иногда, когда Марк подносил свечу близко к сердцевине, он замечал слабое мерцание — будто внутри горел маленький, почти угасший огонёк.
Он продолжал ритуал. Каждое утро и каждый вечер — три капли крови из пальца. Иглы уже не хватало — кожа на подушечках загрубела, покрылась мозолями и мелкими шрамами. Марк перешёл на лезвие: маленькое, острое, как бритва. Он делал надрез на предплечье — там, где тонкая кожа быстро заживала, — и собирал кровь в стеклянную пипетку. Ровно три капли. Ни больше, ни меньше. Ему казалось, что дозировка имеет значение.
Орхидея росла. От неё тянулись новые побеги, оплетая горшок, подоконник, стену. Марк перестал обрезать их — пусть растут, решил он. Пусть заполняют собой всё пространство. Пусть оранжерея превратится в джунгли. Ему нравилась эта мысль: быть погребённым под цветами, которые вырастила его любовь.
Запах в комнате изменился. Раньше орхидеи пахли сладко, приторно — как дорогие духи, разбавленные мёдом. Теперь к сладости примешивалась новая нота: горькая, едкая, похожая на запах гари. Марк знал этот запах. Он чувствовал его в ту ночь в театре, когда горел занавес и пахло раскалённым деревом и плавящимся шёлком.
— Ты помнишь огонь? — спросил он однажды у цветка. — Ты помнишь, как горела?
Лепестки дрогнули — или ему показалось. Из сердцевины вырвался тонкий, едва слышный звук. Не гул, не стон — что-то среднее между вздохом и шипением. Марк замер, вытянув шею. Звук повторился — громче, отчётливее. И вместе с ним из цветка потянулась тонкая струйка дыма. Чёрного, густого, с запахом горелого мяса.
— Нет, — прошептал Марк, отшатываясь. — Нет, не надо.
Дым рассеялся так же быстро, как и появился. Лепестки сомкнулись плотнее. И наступила тишина.
Марк сидел, прижимая руки к груди, и чувствовал, как колотится его сердце. Это было предупреждение. Или знак. Цветок напоминал ему о том, что случилось. О том, что Алиса погибла в огне. О том, что он не спас её.
— Я не дам тебе сгореть снова, — сказал он, обращаясь к фигурке внутри. — Я буду поливать тебя столько, сколько нужно. Ты проснёшься. Ты станешь живой.
Цветок не ответил. Но Марку почудилось, что из-за лепестков на него смотрит чёрный глаз — бездонный, как колодец.
На следующей неделе случилось нечто, чего Марк не мог объяснить.
Он сидел в оранжерее, перебирая сухие лепестки из «банки памяти» — той самой стеклянной банки, куда он годами складывал засохшие цветы. Он делал это машинально, почти в трансе, когда пальцы наткнулись на что-то твёрдое и гладкое. Марк вытащил предмет и замер.
Это был браслет.
Тот самый браслет, который он положил под цветок год назад. Но он не мог быть здесь — в банке. Марк помнил, что оставил его на подоконнике, а потом, когда орхидея разрослась, браслет исчез под побегами. Он искал его, но решил, что цветок поглотил цепочку, переплавил металл в своих корнях.
И вот браслет лежал у него на ладони. Чистый, блестящий, без единой царапины. И бутон на нём — чёрный, как смоль — был распущен. Не закрыт, как раньше, а полностью раскрыт, с пятью маленькими лепестками и жёлтой серединкой.
— Откуда ты взялся? — спросил Марк у пустой комнаты.
Браслет не ответил. Но когда Марк надел его на запястье, металл нагрелся — стал тёплым, почти горячим. И по коже побежали мурашки. Ему показалось, что кто-то провёл пальцем по его руке — нежно, ласково, как Алиса делала когда-то.
— Ты здесь, — прошептал Марк, прижимая браслет к губам. — Ты со мной.
С этого дня он не снимал браслет. Даже когда мылся, даже когда спал — если ему вообще удавалось заснуть. Браслет стал частью его тела, напоминанием о том, ради чего он живёт.
Но были и другие перемены.
Марк заметил, что цветы в оранжерее начали двигаться. Не расти — двигаться. Медленно, почти незаметно, как стрелки часов. Он мог поклясться, что стебель лилии, стоящей у двери, повернулся в его сторону, когда он вошёл в комнату. А кактус, тот самый маленький круглый, выпустил не один, а сразу пять бутонов — хотя обычно давал один цветок в год, да и то с трудом.
Он не знал, радоваться этому или бояться.
Однажды ночью Марк проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Дыхание было тёплым, влажным, с запахом гниющих лепестков. Он резко обернулся — никого. Только стены, покрытые тенями от орхидей. Но на подушке, там, где минуту назад никого не было, лежал чёрный лепесток.
Марк поднял его. Лепесток был свежим, упругим, с капелькой влаги у основания. Как будто его только что сорвали с живого цветка.
— Алиса? — позвал он в темноту.
Тишина. Только трубы гудели в подвале, да за окном шуршал дождь.
Он вышел в оранжерею. Орхидея стояла на своём месте — огромная, чёрная, пульсирующая в свете уличных фонарей. Фигурка внутри была видна отчётливо. Она выросла. Теперь она была размером с годовалого ребёнка — такие пропорции, какие бывают у кукол. Руки и ноги вытянулись, появились пальцы. И лицо… лицо было точной копией лица Алисы.
Марк подошёл ближе. Он протянул руку и дотронулся до лепестков. Они были тёплыми. Пульсировали в такт его сердцу.
— Ты почти готова, — прошептал он. — Ещё немного.
В этот момент фигурка открыла глаза. Те самые чёрные бездны. Но теперь в них не было пустоты — в них горел огонь. Маленький, красный, как тлеющий уголёк.
Губы фигурки разомкнулись. И она произнесла слово.
— Марк.
Голос был точной копией голоса Алисы. Тембр, интонация, даже лёгкая хрипотца, которую он так любил. Марк упал на колени перед цветком, зарыдал, прижимаясь лицом к лепесткам.
— Ты жива, — всхлипывал он. — Ты жива.
— Марк, — повторила фигурка. — Кровь.
Он не понял. Или не захотел понять. Он вытянул руку, показывая браслет.
— Я здесь. Я с тобой. Что тебе нужно?
— Кровь, — снова сказала фигурка. Теперь в её голосе появилось нетерпение. — Ещё.
Марк не стал ждать. Он достал лезвие, полоснул по запястью — глубже, чем обычно. Кровь хлынула ручьём, заливая лепестки, горшок, пол. Орхидея задрожала. Её корни зашевелились, как черви, втягивая красную жидкость.
— Да, — прошептала фигурка. — Да, да, да.
Марк чувствовал, как голова кружится. Кровь уходила из него, уходила в цветок, и вместе с кровью уходила жизнь. Но он не останавливался. Он смотрел, как фигурка растёт на глазах — руки удлиняются, ноги распрямляются, кожа наливается цветом. Она больше не была скрюченным зародышем. Она становилась человеком.
— Ещё, — сказала Алиса — или то, что носило её лицо. — Совсем немного.
Марк потерял сознание.
Он очнулся утром на полу оранжереи. Вокруг него была лужа засохшей крови — тёмной, почти чёрной. На запястье — глубокий порез, который уже перестал кровоточить, но края его были странно зелёными, как будто в рану попали споры.
Орхидея изменилась. Она стояла в центре комнаты — огромная, выше человеческого роста — и её лепестки медленно опадали. Один за другим они падали на пол, кружась в воздухе, как чёрный снег. А там, где раньше была фигурка, теперь зияла пустота.
— Нет, — выдохнул Марк. — Нет, только не снова.
Он вскочил, шатаясь, и рванул к цветку. Раздвинул увядающие лепестки, заглянул внутрь. Пусто. Только на дне, на мягком ложе из тычинок, лежал браслет. Тот самый, который Марк носил на руке. Он снял его? Он не помнил. Но браслет лежал в сердцевине орхидеи, и бутон на нём был закрыт.
— Ты обманула меня, — прошептал Марк. — Ты взяла мою кровь и исчезла.
Голос ответил ему из пустоты. Не из цветка — из воздуха, из стен, из самой тишины.
— Я не исчезла, Марк. Я здесь. Вокруг тебя.
Он завертелся на месте, пытаясь понять, откуда идёт звук. Голос был везде и нигде. Он звучал в шуме труб, в каплях дождя, в шелесте увядающих лепестков.
— Покажись, — потребовал Марк. — Покажись мне.
— Скоро, — ответил голос. — Когда ты будешь готов.
— Я готов сейчас.
— Нет, — голос стал мягче, почти ласковым. — Сейчас ты слаб. Ты отдал слишком много крови. Ты упадёшь, если я приду. А я не хочу, чтобы ты падал. Я хочу, чтобы ты стоял. Чтобы ты встретил меня на равных.
Марк замер. В этих словах было что-то правильное, что-то, с чем он не мог спорить.
— Что мне делать? — спросил он.
— Жди, — сказал голос. — И поливай цветы. Но не кровью. Водой. Им нужно время. Мне нужно время.
— А тебе? Тебе тоже нужна вода?
— Нет, — голос чуть заметно усмехнулся. — Мне нужна только ты. Но не сегодня. Отдыхай, Марк. Ты заслужил отдых.
Он хотел возразить, но силы оставили его. Он опустился на пол, привалился спиной к холодной стене оранжереи и закрыл глаза. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в сон, был шёпот:
— Спи, мой садовник. Скоро ты увидишь, что выросло из твоей любви.
Три дня Марк восстанавливался. Он пил воду с мёдом, ел бульон, который приготовил сам — впервые за долгое время. Он чувствовал, как силы возвращаются к нему капля за каплей, как вода возвращается в пересохший ручей. Браслет он снова надел на руку — там, где был порез, кожа затянулась, но остался странный узор: тонкие чёрные линии, похожие на корни.
Орхидея увядала. Не вся — только главный цветок, тот самый, в котором росла фигурка. Его лепестки почернели, съёжились и опали. Остался только голый стебель, на котором висели несколько маленьких бутонов. Марк поливал их водой, как велел голос. И они росли. Медленно, но верно.
В оранжерее больше не пахло гарью. Запах сменился на свежий, влажный — как в лесу после дождя. Марк открыл окна, проветрил комнату. Впустил свет, которого здесь не было много месяцев. Цветы отозвались: зазеленели, распустили бутоны. Даже те, которые Марк считал мёртвыми, ожили.
Он начал выходить на улицу. Недолго — по вечерам, когда на Грейвс-авеню зажигались фонари. Он ходил до угла и обратно, чувствуя, как ноги привыкают к твёрдой земле, как лёгкие наполняются холодным декабрьским воздухом. Люди смотрели на него — странный человек в чёрном пальто, с браслетом на руке и пустым взглядом. Но никто не заговаривал. Марк был благодарен за это.
Однажды, возвращаясь с прогулки, он увидел у дверей своей лавки полицейскую машину. Рядом стояла женщина в форме — молодая, с короткими тёмными волосами и цепким взглядом. Офицер Джейн — так она представилась.
— Мистер Торн? — спросила она, сверяясь с блокнотом.
— Да, — ответил Марк, чувствуя, как внутри поднимается тревога.
— У нас были жалобы от соседей. Говорят, из вашей квартиры исходит сильный запах. Сначала было что-то гнилостное, потом дым. Сейчас вроде ничего, но мы обязаны проверить.
Марк кивнул. Он открыл дверь и впустил офицера внутрь.
Джейн прошла по коридору, заглянула в спальню, на кухню. Остановилась перед дверью в оранжерею.
— Можно? — спросила она.
— Да, — сказал Марк.
Она вошла. Оглядела стены, увитые орхидеями, горшки с цветами, стеллажи. Принюхалась.
— Ничего не чувствую, — сказала она. — Обычные цветы.
— Я же говорил, — ответил Марк.
Джейн повернулась к нему. Её взгляд упал на браслет, на чёрные линии на запястье.
— Что это у вас?
— Татуировка, — солгал Марк. — Старая.
Она не поверила, но не стала допытываться. Сделала пометку в блокноте.
— Если соседи снова пожалуются, придётся провести более тщательную проверку, — сказала она. — И ещё — ваш магазин закрыт уже больше года. Вы планируете открываться?
— Когда-нибудь, — ответил Марк.
Офицер Джейн посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула и вышла. Марк закрыл за ней дверь и прислонился к косяку. Сердце колотилось. Ему показалось, что он услышал, как в оранжерее кто-то засмеялся — тихо, едва слышно.
— Не бойся, — сказал голос из пустоты. — Она не найдёт меня, пока я не захочу, чтобы меня нашли.
Марк вздохнул, вытер пот со лба и пошёл в оранжерею. Новые бутоны на стебле за ночь увеличились вдвое. Скоро они распустятся. Скоро он увидит то, что выросло из его крови и слёз.
Скоро.
Глава 7. Браслет, пустивший корни
После визита офицера Джейн Марк стал осторожнее. Он задернул шторы в оранжерее, чтобы с улицы нельзя было увидеть разросшиеся цветы. Заклеил щели в оконных рамах, чтобы запахи не просачивались наружу. Запер дверь на два замка, хотя раньше оставлял её открытой. Он не боялся полиции — он боялся, что кто-то помешает цветку расти. Кто-то встанет между ним и Алисой.
Голос в оранжерее звучал теперь каждый вечер. Негромко, едва слышно — как радио, настроенное на далёкую станцию. Он говорил с Марком, успокаивал его, давал советы. Иногда это был голос Алисы — мягкий, ласковый, с лёгкой хрипотцой. Иногда другой — более низкий, тягучий, как смола. Марк не знал, кому принадлежит второй голос, и не хотел знать. Ему было достаточно того, что он слышит её.
— Ты сегодня не ел, — сказал голос однажды вечером, когда Марк сидел в оранжерее, глядя на новые бутоны. Они выросли ещё на пару сантиметров и теперь напоминали сжатые кулачки — чёрные, блестящие, с тугими прожилками.
— Не хочется, — ответил Марк.
— Нужно есть. Ты теряешь силы. А без сил ты не сможешь поливать цветы.
— Я могу поливать их и голодным.
— Кровью — да. Но водой? — голос усмехнулся. — Вода не даёт им того, что нужно. Им нужна твоя жизнь, Марк. Твоя забота. Твоё присутствие. Если ты умрёшь, они умрут вместе с тобой.
Марк молчал. Он знал, что голос прав. Каждый день он чувствовал, как силы покидают его — не только из-за порезов, но из-за самой атмосферы оранжереи. Воздух здесь был тяжёлым, влажным, пропитанным спорами. Дышать становилось трудно, и после каждого сеанса полива у Марка кружилась голова, а в горле першило.
— Я боюсь, — признался он. — Боюсь, что если перестану поливать, они засохнут. А если продолжу — засохну сам.
— Ты не засохнешь, — мягко сказал голос. — Я не позволю.
— А если ты обманываешь?
Тишина. Голос молчал так долго, что Марк уже решил, что разговор окончен. Но потом из пустоты раздался шёпот:
— Ты сам меня создал, Марк. Если я обманываю — значит, ты обманываешь себя. Но ты же не хочешь этого признавать, правда?
Марк закрыл лицо руками. Он не хотел. Он хотел верить, что голос — это Алиса. Что цветы — это её возвращение. Что вся боль, которую он причиняет себе, имеет смысл.
— Я верю тебе, — сказал он, наконец. — Я буду есть.
— Вот и умница, — ответил голос. И Марку почудилось, что в нём прозвучало облегчение. Или предвкушение.
На следующее утро он приготовил себе полноценный завтрак — яичницу с беконом, тосты, апельсиновый сок. Ел медленно, чувствуя, как пища тяжелым комом ложится в желудок. Его тело отвыкло от нормальной еды, и теперь ему приходилось заставлять себя проглатывать каждый кусок.
Покончив с завтраком, он вышел в оранжерею. Бутоны за ночь снова увеличились. Один из них — самый крупный, в центре стебля — начал раскрываться. Марк подошёл ближе, затаив дыхание.