Голос из крана

Пролог

Екатеринбург, октябрь 2026 года.

Город задыхался от электричества.

Его не было видно, но оно струилось по проводам, как лишняя кровь по венам, заставляло тускло мерцать неоновые вывески на проспекте Ленина и сбивало шаг пешеходам, которые вдруг останавливались посреди улицы, забывая, куда шли. Геомагнитный шторм обрушился на Урал накануне вечером — внезапно, без предупреждения, будто кто-то нажал кнопку в самом сердце солнца. В новостях говорили о помехах навигации, о сбоях в старых трансформаторах, но никто не сказал главного: что сталь чувствует это острее, чем живые.

Павел стоял на площадке перед цехом №8 и смотрел на небо. Оно было чистым, но над трубами Уралмаша колыхалось зеленоватое зарево — полярное сияние, которое никогда не должно было доходить до этих широт. Воздух пах озоном и ржавчиной. Где-то в глубине завода коротко взвизгнула сирена — и смолкла.

Он пришёл сюда за час до экскурсии. Обычно он не делал так: являлся ровно к девяти вечера, впускал группу, включал фонарь и начинал свой монотонный рассказ о том, как здесь ковали броню для танков. Но сегодня его тянуло сюда с самого утра, как будто кто-то дергал за невидимую нить, привязанную к ребрам. Он пытался не думать об этом, пил дешёвый кофе в общежитии, перебирал старые фотографии — и всё равно сдался.

Кран ждал его.

Он возвышался в полумраке цеха — громоздкий, чужой, вросший в бетонный пол будто корнями. На клёпаной балке ещё можно было разглядеть клеймо: KONE, 1943. Немцы строили его на совесть, из той стали, которая не ржавела, а лишь темнела от времени. Павел подошёл ближе, провел пальцем по холодной лебедке, и ему показалось, что металл дрогнул под рукой — ровно настолько, чтобы он отдернул ладонь.

— Привет, старый, — тихо сказал он.

Кран молчал. Но за его спиной, где-то в глубине шахты, что-то щёлкнуло. Будто реле включилось само по себе.

Павел оглянулся. Никого. Только пыль танцевала в луче, пробившемся через разбитое окно. Но он знал это место слишком хорошо. Десять лет он водил сюда людей, рассказывал им про историю завода, про литьё и прокат, а сам каждый раз обходил стороной ту плиту — бетонную, с трещиной, ведущей к лифтовой шахте. Ту самую, которая в 2016 году ушла из-под ног его сестры.

Павел закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнула картинка: Ольга в джинсовой куртке, её смех, эхо шагов по пустому коридору. И потом — треск, пыль, её крик, который оборвался, когда она провалилась. Он помнил каждую секунду того вечера. Помнил, как ноги сами понесли его прочь, как он задыхался от страха, набирая номер скорой с чужой сим-карты. Помнил запах крови и бетонной крошки, который потом не выветривался из носа неделями.

Тогда он был трусом. Он знал это. И она знала.

Но сегодня, стоя перед краном, Павел вдруг ощутил странную уверенность, что всё можно повернуть вспять. Глупость, конечно. Магнитная буря, переутомление, возраст — вот и все объяснения. Однако когда он открыл глаза, ему показалось, что в зеркальной поверхности старой кабины крана отразился не он — седой, усталый мужчина в потёртой робе, — а тот, тридцатидвухлетний, ещё не знающий, что через десять минут потеряет сестру навсегда.

Он моргнул. Отражение исчезло.

— Чёрт, — выдохнул Павел и потёр переносицу.

За спиной послышались голоса — первая группа туристов уже пробиралась через разбитые ворота. Он должен был включить фонарь, надеть свою обычную маску экскурсовода, сыпать датами и фактами. Но в горле застрял комок, а в груди росло холодное, липкое чувство, которое он не мог объяснить. Словно кран смотрел на него. Словно стальные тросы ждали, когда он сделает шаг.

Шторм усиливался. За стенами цеха завыл ветер, и где-то на подстанции коротко бахнул трансформатор — город снова моргнул, погружаясь на секунду во тьму.

И в этой тьме Павел услышал голос.

Тонкий, как радиопомеха, словно шёл по старым проводам, сохранившим память о 1943-м, о 2016-м, обо всех, кто когда-либо стоял здесь. Голос сказал одну фразу, от которой у него похолодели пальцы:

— Ты успеешь, если перестанешь бояться.

Павел резко обернулся. Цех был пуст. Только кран медленно, почти незаметно качнул стрелой — без ветра, без причины.

А в небе над Екатеринбургом вспыхнула зелёная молния, и время, застывшее в старых шестерёнках, снова двинулось, стирая грань между вчера и сегодня.

Линия была готова оборваться.

ЧАСТЬ 1: ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО

Глава 1. Ночной смотритель

Ночь пахла озоном и машинным маслом. Этот запах въелся в одежду Павла так глубоко, что даже после стирки в дешёвом порошке он оставался на воротнике куртки, въедливый, как память. Он стоял у разбитых ворот цеха №8 и пересчитывал головы. Семь человек. На одну больше, чем заявлено в группе, но он не стал переспрашивать — в заброшенные территории Уралмаша иногда заходили случайные сталкеры, которые не хотели светиться в списках. Павел давно перестал обращать на это внимание. Деньги есть деньги, а его гонорар за ночную экскурсию покрывал разве что месяц жизни в общежитии и пару бутылок дешёвого виски, когда становилось совсем невмоготу.

— Добрый вечер, — сказал он привычным, чуть хрипловатым голосом, который выработался за годы водить группы по разрушенным корпусам. — Меня зовут Павел. Я буду вашим проводником по цеху №8, который в народе называют «Немецким». Почему немецким — вы узнаете через пять минут, если не испугаетесь темноты.

Несколько человек хмыкнули. В группе были молодые парни с зеркалками, девушка в ярко-красном пуховике, которая нервно крутила в руках телефон, и пожилая пара, пришедшая, видимо, из ностальгии — они ещё помнили, как завод работал на полную мощность. Павел включил свой старый фонарь, который крепился на плечо, и луч света разрезал плотный воздух цеха, выхватив из мрака контуры гигантских станков, поросших ржавчиной, словно мхом.

— Здесь отливали корпуса для танков Т-34, — начал он свой обычный монолог, и голос его звучал ровно, механически, как запись. — После войны цех перепрофилировали под прокат, потом подо что-то ещё. А в сорок третьем, когда завод эвакуировали частично, сюда привезли оборудование, захваченное в Германии. Тот самый кран, который вы увидите, — он стоял на балке с 1943 года. Немцы сделали его добротно, под стать своей хваленой инженерной школе. Он до сих пор может двигаться, если подать ток, но, к счастью для всех нас, напряжение сняли ещё в девяностых.

Он говорил и краем глаза следил за группой. Парни с камерами уже рассредоточились, снимая крупные планы резьбы на болтах и облупившейся краски на стенах. Пожилая пара держалась за руки, притихнув, и Павел понял, что они, возможно, когда-то работали здесь — у них были те самые, узнаваемые лица старых заводских, которые смотрят на руины не как на аттракцион, а как на могилы собственной молодости.

Девушка в красном пуховике шла чуть позади всех, и Павел несколько раз ловил себя на том, что его взгляд возвращается к ней. Что-то было в её походке, в том, как она поворачивала голову, разглядывая пролёты крыши. Но когда он пытался уловить черты лица, свет фонаря скользил мимо, оставляя лишь силуэт. Он отогнал от себя глупую мысль. Сестре уже тридцать два, а этой девушке на вид — двадцать пять, не больше. И Ольга никогда бы не надела красное, она терпеть не могла яркие цвета, даже в юности ходила в чёрных водолазках.

— Павел Сергеевич, — окликнул его один из парней с камерой. — А, правда, что в этом цехе проводили испытания ядерных реакторов?

Павел усмехнулся.

— Правда, только то, что вы видите своими глазами. Остальное — легенды для туристов. Но раз вы спросили... — он остановился у огромной бетонной колонны и постучал по ней ладонью. — Говорят, в подвалах этого цеха хранились чертежи первой советской атомной бомбы. Привезли их из Берлина. Но кто их найдёт теперь, когда полы везде провалены, а шахты лифтов уходят вниз на сто метров?

Он произнёс последнюю фразу, и внутри него ёкнуло. Он сам не понял, зачем добавил про шахты лифтов. Обычно он избегал этой темы, обходил её стороной, как собака обходит капкан. Но сегодня язык двигался сам, будто кто-то тянул за ниточки.

Парень с камерой хотел переспросить, но в этот момент где-то в глубине цеха гулко щёлкнуло, и свет на мгновение моргнул — не фонарь, а общее освещение, которого здесь не должно было быть. Павел замер. Туристы тоже притихли.

— Это просто старая проводка, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Магнитная буря сегодня, вы же слышали прогноз. Геомагнитный шторм вызывает сбои в сетях. Ничего страшного.

Он заставил себя двинуться дальше, развернулся и пошёл вглубь цеха, туда, где в серой мгле угадывалась массивная конструкция крана. Шаги гулко отдавались от бетонных стен. Павел чувствовал, как у него слегка дрожат пальцы, и спрятал руки в карманы куртки. В кармане лежала старая зажигалка, которую он носил с собой десять лет, с того самого вечера. Он никогда не курил, но зажигалка была той, что лежала у него в кармане в 2016-м, когда они с Ольгой лезли в цех, нарушая все правила. Он не знал, зачем хранит её. Может, как напоминание. Может, как оберег.

— Итак, — сказал он, остановившись под самой стрелой крана, — перед вами тот самый немецкий кран. Грузоподъёмность — двадцать тонн, сохранился почти идеально. Обратите внимание на клёпку — её делали вручную, каждый заклёпка проходила контроль магнитной дефектоскопией. Это был высший класс.

Группа столпилась вокруг, задирая головы. Парни начали щёлкать затворами, пожилая пара молча смотрела вверх, и Павел заметил, как женщина набожно перекрестилась. Он хотел было спросить, почему, но передумал. Есть вещи, которые лучше не знать.

Девушка в красном пуховике подошла ближе всех, почти вплотную к лебедке. Павел увидел её профиль — острый нос, светлые волосы, собранные в пучок. Сердце его пропустило удар. Нет, это была не Ольга. Но сходство было жутким — те же скулы, тот же изгиб губ, когда человек сосредоточенно рассматривает детали.

— А вы не боитесь, что он упадёт? — спросила она, не оборачиваясь.

— Кран? — Павел усмехнулся, стараясь справиться с голосом. — Этот кран простоит ещё сто лет. Его строили не на один день.

— Я не про кран, — она повернулась, и в свете фонаря он увидел её глаза — карие, с золотистыми искрами. — Я про то, что вы стоите под ним. Если трос порвётся, вас расплющит.

Павел моргнул. Вопрос был странным, почти агрессивным, но в голосе девушки не было угрозы — только холодное любопытство.

— Я здесь уже десять лет, — ответил он. — За это время ни один трос не оборвался.

— Десять лет, — эхом повторила она, и что-то в её интонации заставило Павла внутренне сжаться. — Долго.

Она отвернулась и отошла к колонне, оставляя его стоять с глупым чувством, будто он только что провалил какой-то невидимый тест. Он хотел окликнуть её, спросить имя, но в этот момент пожилая женщина вдруг громко сказала:

— В сорок третьем здесь работал мой отец. Он рассказывал, что немцы оставили в кране тайник. Будто спрятали чертежи нового оружия. Потом, конечно, ничего не нашли, но он всегда верил.

Павел повернулся к ней, благодарный за отвлечение.

— Тайников здесь много, — сказал он. — Завод большой. Но я лично ничего не находил, кроме ржавых болтов и старых тряпок.

— А вы смотрели в кабине крана? — спросил парень с камерой. — Там, наверху?

— Смотрел, — соврал Павел. На самом деле он ни разу не поднимался в кабину за все десять лет. Боялся, что там может быть что-то, что напомнит ему о том дне. Он знал, что с высоты открывается вид на всю шахту лифта, на ту самую плиту, и он не хотел смотреть на неё сверху.

Он уже собирался повести группу дальше, к выходу, но ноги не слушались. Геомагнитный шторм, подумал он. Давит на голову, сводит суставы. Он потер затылок, и в этот момент кран издал звук — долгий, металлический, похожий на стон.

Туристы замерли. Парни перестали фотографировать.

— Это ветер, — сказал Павел, хотя ветра в цехе не было — стены были глухие, а разбитые окна выходили во внутренний двор, где сегодня стоял штиль.

Звук повторился, на этот раз с примесью скрежета. Что-то в лебедке провернулось само собой. Павел видел, как трос слегка натянулся, хотя крюк висел пустой. Его пробрала дрожь. Он подошёл к лебедке, достал зажигалку из кармана и механически чиркнул ею — маленький огонёк осветил коробку передач, покрытую слоем смазки и пыли. Никаких следов движения не было, но шестерни чуть шевелились, будто их кто-то поворачивал изнутри.

— Павел Сергеевич, — сказала девушка в красном, и её голос прозвучал почти в самое ухо, потому что она подошла неслышно, — может, нам лучше уйти?

Она стояла сбоку, и он видел её лицо совсем близко — в морщинках у глаз, в бледных губах, в том, как она кусала нижнюю губу. Теперь он был уверен: сходство с Ольгой было случайным, но пугающим до судорог. Он сглотнул и кивнул.

— Да, экскурсия заканчивается, — сказал он громко, поворачиваясь к группе. — Мы выходим через южный проём, там автобус ждёт. Если хотите, я покажу вам ещё прокатный стан, но это уже за доплату.

Туристы зашевелились, засобирались. Пожилая пара уже направилась к выходу, парни убирали камеры в рюкзаки. Но Павел не мог уйти. Его тянуло к лебедке, как будто там, в коробке передач, было что-то, что он должен увидеть. Он махнул группе рукой, указывая направление, и сам остался на месте.

Девушка в красном задержалась рядом с ним.

— Вы не идёте?

— Я догоню, — ответил он, не глядя на неё. — Проверю, не оставил ли кто вещи.

Она смотрела на него пару секунд, потом пожала плечами и пошла вслед за остальными. Её шаги затихали в коридоре, и вскоре Павел остался один в огромном цехе, под стальным монстром, который вдруг начал жить своей жизнью.

Он подошёл к лебедке вплотную, положил ладонь на холодный металл. Шестерни снова дрогнули, и на этот раз он услышал внутри механизма слабый гул — словно где-то далеко работал трансформатор. Но ток был отключён, он знал это наверняка, потому что сам два года назад отсоединял кабели на распределительном щитке.

— Что за чёрт, — прошептал он.

Он нагнулся, чтобы заглянуть в щель между шестернями, и увидел провод. Обычный медный провод, оголённый, с обрывками изоляции, тянущийся откуда-то из-под крана и цепляющийся за корпус лебедки. Его там не должно было быть — он сам лично зачищал этот участок, когда готовил кран к показам. Павел протянул руку, чтобы отодвинуть провод, и в этот момент земля под ним дрогнула.

Цех наполнился гулом, низким, басовым, который, казалось, шёл не из лебедки, а из самой земли, из глубины шахты лифта. Фонарь на плече замигал и погас. Павел остался в полной темноте, и единственным источником света была его зажигалка, которую он всё ещё держал в левой руке. Он чиркнул ею снова, и маленький язычок пламени осветил провод, который теперь дрожал, вибрируя с частотой пульса.

Он не должен был касаться провода. Внутренний голос кричал ему: отойди, беги за группой, закрой цех и забудь. Но тело не слушалось. Рука сама потянулась к оголённой меди, и когда его пальцы сомкнулись на жиле, он почувствовал, как электричество — не сильное, а какое-то другое, будто живое — вливается в него через кончики пальцев, заполняет каждую клетку, от пяток до макушки.

Он хотел закричать, но голос пропал. Вместо этого перед его глазами взорвалась белая вспышка, и цех №8 исчез. Исчезли стены, исчез кран, исчез запах масла. Он стоял на твёрдом полу, но пол был другим — чистым, без трещин, с недавно выкрашенной жёлтой разметкой. Свет был дневным, серым, уральским — таким, каким бывает осенью в пять часов вечера, когда солнце уже садится за крыши, но ещё не стемнело.

Павел моргнул. Перед ним стояла Ольга. Не тридцатидвухлетняя, а двадцатидвухлетняя, в джинсовой куртке, с короткой стрижкой, которая ей так шла, с улыбкой, которую он не видел целых десять лет. Она смотрела на него с лёгким вызовом и говорила:

— Ну что, братец, рискнёшь? Говорят, там, за той плитой, старый архив. Если найдём чертежи, продадим — и будем жить, как люди.

Павел оцепенел. Он узнал этот день. Этот разговор. Он помнил каждое слово, каждую интонацию. Это было 15 сентября 2016 года, за десять минут до того, как бетонная плита провалится, увлекая Ольгу в шахту лифта.

Он открыл рот, чтобы крикнуть ей: «Остановись! Не ходи туда!» Но горло сжало, и вместо крика вырвался только хрип. Ольга не услышала его или не обратила внимания — она уже поворачивалась и шла по коридору туда, где сиял проём в старом полу.

Павел попытался шагнуть за ней, но ноги приросли к полу. Он не мог двинуться, он мог только смотреть, как она удаляется, как её джинсовая куртка мелькает в проходе, как слышен её смех — звонкий, беззаботный, который он так хотел вернуть.

— Ольга! — вырвалось у него, наконец, но голос был слабым, словно издалека. — Ольга, вернись! Пожалуйста!

Она не обернулась. Она скрылась за поворотом, и только эхо её шагов осталось в коридоре. Павел знал, что сейчас, через несколько секунд, она ступит на ту плиту, и трещина под её ногами раскроется, как пасть.

Он рванулся вперёд, преодолевая невидимое сопротивление, и в тот же миг мир вокруг снова вспыхнул белым, рассыпался на тысячи осколков. И он снова стоял в цехе №8, прижимаясь спиной к холодной лебедке, сжимая в руке оголённый провод, а по его лицу текли слёзы, горячие и солёные, которых он не чувствовал десять лет.

В груди колотилось сердце, а в голове стучала одна мысль: он видел её. Он был там. Это была не галлюцинация, не сон — это было настоящее возвращение в тот день. И если кран снова заработает, если он снова коснётся этого провода, он сможет попытаться спасти её.

Из темноты, где-то в глубине цеха, раздался голос девушки в красном пуховике:

— Павел Сергеевич? Вы здесь?

Но он не ответил. Он стоял, трясясь, и смотрел на свои руки, которые всё ещё держали провод, и понимал: он вернулся не просто в прошлое. Он вернулся в тот момент, когда всё можно было исправить. Или когда всё можно было сломать окончательно.

В наушниках, которые он носил на шее для связи, вдруг раздался треск, и сквозь помехи пробился голос — тонкий, как радиоволна, с немецким акцентом:

— Du hast es gesehen, nicht wahr? Jetzt musst du entscheiden. Ду хаст эс гезэген, нихт вахр? Йетцт мусст ду энтшайдэн.

Ты видел это, не так ли? Теперь ты должен решить.

Павел уронил провод и отшатнулся, но в темноте цеха, на потолке, на стальной балке, зажглась красная лампочка — та, которой не было там никогда. Она моргала в ритме его пульса.

И он понял, что у него ровно один шанс, чтобы вернуться в 2016-й и встретиться с Ольгой до того, как случится обвал.

Но цена этого возвращения была ему неизвестна.

Глава 2. Женщина в красном пальто

Красная лампочка на балке моргала ровно, как маяк, и Павел не мог отвести от неё взгляда. Она была чужой — он знал каждую заклёпку этого цеха, каждый прожектор под крышей, каждую трещину в бетоне, но этой лампочки здесь никогда не было. Она висела на стальном тросе, который, казалось, вырос из стены, будто его вплели в конструкцию много лет назад, а он просто не замечал. Но он не мог не заметить. Он был здесь слишком много раз.

Голос в наушниках стих, оставив только шипение статики, но слова немецкого оператора въелись в память: «Du hast es gesehen... jetzt musst du entscheiden» Ду хаст эс гезэген, нихт вахр? Йетцт мусст ду энтшайдэн. — ты видел это, теперь ты должен решить. Павел провел ладонью по лицу, размазывая пот и слёзы, которые всё ещё текли по щекам. Он не плакал десять лет — с того самого вечера, когда вызвал скорую и сжёг сим-карту, — а теперь слёзы лились сами, без его воли, будто прорвалась какая-то плотина.

— Павел Сергеевич! — голос девушки в красном пуховике прозвучал ближе, и он услышал её шаги, быстрые, решительные. Она шла прямо к нему через темноту, и он с трудом заставил себя оторваться от лампочки и обернуться. — Вы здесь? Я уже хотела вызывать спасателей. Вы пропали на пять минут, а когда я вернулась — вы просто стояли, как статуя.

Он моргнул. Пять минут? Ему показалось, что он был в том коридоре, где стояла двадцатидвухлетняя Ольга, не больше пары секунд. Вспышка — и он снова здесь. Но девушка говорила о пяти минутах. Время текло по-разному по ту сторону контакта.

— Всё в порядке, — выдавил он, и голос его прозвучал хрипло, как у заядлого курильщика, хотя он никогда не курил. — Просто... закружилась голова. Магнитная буря, наверное. Я уже говорил.

Девушка подошла к нему, и в тусклом свете её телефона (она включила фонарик) он увидел её лицо — сосредоточенное, настороженное. Светлые волосы выбились из пучка, карие глаза смотрели с прищуром, как у врача, который ставит диагноз. И снова это дурацкое сходство с Ольгой — та же линия скул, тот же изгиб бровей. Павел заставил себя отвести взгляд.

— Вы бледный, — сказала она. — И у вас руки трясутся. Вы уверены, что вам не нужна скорая?

— Нет, — ответил он резче, чем хотел. — Не нужна. Я в порядке.

Она помолчала, потом перевела взгляд на лебедку. Павел заметил, как её глаза скользнули по оголённому проводу, который он всё ещё сжимал в пальцах, и она нахмурилась.

— Вы держитесь за провод, — сказала она тихо. — Это не опасно?

Павел разжал пальцы, и медная жила упала, стукнувшись о металлический корпус. На его ладони остался красный след, будто ожог, хотя провод был холодным.

— Там нет напряжения, — соврал он. — Его отключили.

— Но вы только что говорили про сбои, — не отставала она. — Про магнитную бурю. Если старая проводка замкнула, то могло ударить.

Он взглянул на неё с удивлением. Она мыслила логично, чётко, и в этом тоже было что-то от Ольги — та всегда была практичной, даже в юности, когда они лезли в заброшенные цехи ради острых ощущений. Ольга всегда проверяла пол ногой перед тем, как ступить, всегда искала пути отхода. И всё равно тогда, в 2016-м, она не увидела трещины. Или увидела, но не придала значения.

— Вы кто? — спросил он вдруг, и в голосе его прозвучала почти враждебная настороженность. — Вы не записывались в группу. Я видел список — там было семь имён, а вы восьмая.

Девушка на мгновение замялась, потом пожала плечами.

— Я журналистка, — сказала она. — Из местной газеты. Хотела написать статью о сталкерских экскурсиях, но не хотела привлекать внимание. Подумала, что если скажу сразу, вы не возьмёте меня в группу. Моя фамилия — Крапивина, Анна.

Она протянула руку, и Павел механически пожал её. Ладонь у неё была тёплая, сухая, и это прикосновение на секунду вырвало его из оцепенения.

— Крапивина, — повторил он. — Вы не похожи на журналистку.

— А на кого я похожа? — усмехнулась она, но усмешка вышла невесёлой.

— Не знаю. На... — он запнулся, не решившись сказать «на мою сестру», и махнул рукой. — На искательницу приключений.

— Приключения закончились, — сказала она, кивая на выход. — Группа уже в автобусе. Я сказала им, что вы проверяете кран, и мы выйдем через пять минут. Эти пять минут уже прошли. Пошли?

Павел перевёл взгляд на лебедку. Провод лежал неподвижно, красная лампочка на балке всё ещё горела, но её свет стал тусклее, и он знал: если он сейчас отвернётся, если уйдёт, она погаснет. И возможно, он больше никогда не увидит ту вспышку, тот коридор, ту Ольгу, которая смеялась и звала его за собой.

Но он не мог остаться. Не сейчас. Группа ждала, журналистка смотрела, и где-то в глубине цеха уже слышался гул — не от крана, откуда-то из недр завода, словно там, под землёй, просыпалась старая турбина. Павел глубоко вздохнул и кивнул.

— Идёмте.

Они вышли через южный проём, и холодный осенний ветер ударил в лицо, отрезвляя. Небо над Екатеринбургом расцвело зелёным и фиолетовым — полярное сияние струилось по небосклону неестественными волнами, и Павел замер, глядя вверх. Он видел северное сияние только в кино. В этом городе, на этой широте, его не должно было быть.