- -
- 100%
- +
Пролог
Четверг, 6:47 утра. Резиденция Гордеевых, Рублёво-Успенское шоссе.
Она всегда просыпалась за сорок минут до будильника.
Это не было бессонницей. Это была привычка, вбитая в кровь ещё в той жизни, о которой Ника Иванова предпочитала не думать. Три года тренировок: проснуться, замереть, просканировать звуки. Где-то на первом этаже гудит вентиляция котельной — старая, с дребезжащей прокладкой, её надо будет заменить к зиме. За стеной, в спальне хозяев, тихо — Елена Аркадьевна принимает снотворное, Михаил Аркадьевич храпит ровно, как заводной. В детской Соня дышит через рот — сегодня ей снова снится что-то тревожное, возможно, тот сон про упавшую лошадь.
Ника открыла глаза.
Потолок в её комнате был идеально белым. Не потому, что Гордеевы тратились на дорогую краску, а потому что Ника сама забелила трещину у батареи прошлой осенью, когда Елена уехала на спа-курорт. Хозяева не знали. Хозяевам не нужно было знать.
Она села на кровати, поправила сползшие очки — дешёвый пластик, толстые стёкла, которые делали её глаза большими и немного глуповатыми, как у испуганной совы. Волосы, собранные в тугой пучок на затылке, за ночь почти не растрепались — она закалывала их двадцатью невидимками, чтобы ни один светлый волосок не выбился. Идеальная гувернантка не может выглядеть небрежно.
Идеальная гувернантка вообще не должна привлекать внимания.
Ника надела форменное платье — тёмно-синее, до колена, с длинным рукавом, скрывавшим татуировку на левом запястье. Три иероглифа, которые она выбила в восемнадцать лет в салоне на окраине Неаполя. Сейчас они были закрыты плотной тканью. Как и всё остальное.
Ванная комната находилась в конце коридора — общая для прислуги, и Ника умылась под шум воды, стараясь не смотреть в зеркало. В зеркале отражалась женщина, которую она создавала три года: бледная, незаметная, с вечно опущенными глазами и лёгкой сутулостью, которая делала её ниже ростом. Очки прятали цвет глаз — серо-зелёный, слишком яркий для серой мыши. Пучок убивал любую намёк на женственность.
Идеально.
Она спустилась на кухню в 7:05, когда повариха Зинаида Павловна только ставила чайник.
— О, наша тихоня уже тут, — Зинаида Павловна говорила с нарочитой приветливостью, которая не скрывала за собой ничего, кроме обычной человеческой брезгливости к тем, кто ниже по статусу. — Рубашки ждёшь?
— Доброе утро, Зинаида Павловна, — голос Ники был тихим, ровным, без эмоций. — Михаил Аркадьевич просил погладить синюю рубашку к восьми.
— Эта синяя, что ли? — повариха кивнула на стопку белья у гладильной доски. — Ты смотри, там пятно на манжете. Елена Аркадьевна вчера вино пролила, когда скандалили.
Ника не спросила, из-за чего скандалили. Спрашивать было не её ролью. Она взяла рубашку, проверила ткань — тонкий египетский хлопок, ручная работа, пуговицы из перламутра. Пятно от красного вина на левом манжете, уже въевшееся.
Меньше чем за минуту она сообразила состав: глицерин, желток, уксус. Ника открыла шкафчик, достала ингредиенты, не глядя смешала в керамической миске.
— Это ты чего делаешь? — Зинаида Павловна выглянула из-за плиты.
— Выводитель пятен. Без отбеливателя, чтобы не повредить краску.
Повариха фыркнула. «Мохнатая лапа, а туда же, с химией возится». Ника сделала вид, что не слышит. Она слышала всё. Каждое слово, каждый вздох, каждый скрип половиц в этом доме. Три года она собирала информацию, как грибы — незаметно, терпеливо, без единой ошибки.
Рубашка была готова к 7:43. Ника разгладила каждый миллиметр, сложила так, как любил Михаил Аркадьевич — рукава внахлёст, воротник под углом ровно девяносто градусов. Повесила на плечики, отнесла в гардеробную хозяина. По пути встретила горничную Катю, которая вытирала пыль в коридоре.
— Ник, ты слышала новость? — Катя говорила шёпотом, стреляя глазами в сторону спальни хозяев. — У них сегодня важный гость приезжает. Какой-то итальянец. Сам Михаил Аркадьевич из аэропорта встречает.
Ника почувствовала, как холодная игла вошла под рёбра ровно на миллиметр. Этого не заметил бы никто. Её лицо осталось спокойным, вежливым, чуть рассеянным.
— Да ну? — спросила она ровным тоном. — А когда?
— Завтра говорят. Или послезавтра. Суббота, короче. Елена Аркадьевна уже в истерике — велела переставить всю мебель в гостевой спальне. Ты бы помогла, а?
— Я с детьми. Соня не любит, когда её распорядок меняют.
Ника прошла мимо, и только когда за спиной захлопнулась дверь в детскую, позволила себе выдохнуть. Дыхание было ровным, но внутри — там, где никто никогда не увидит — сердце стучало как бешеное.
Андреа Де Лука.
Она знала, что он приедет. Ждала этого три года, девять месяцев и двенадцать дней. С тех пор как переступила порог этого дома, зная, что хозяин — деловой партнёр клана Де Лука, что через Гордеева идут контракты, деньги, оружие. Она не выбирала случайных работодателей. Она выбрала их.
Но услышать имя — это всё равно, что получить удар под дых. Даже после сотен тренировок.
Соня уже проснулась — семилетняя девочка с косичками и характером, который мог свалить с ног быка. Она сидела на кровати, надув губы.
— Ника, я не хочу сегодня французский.
— Здравствуй, Сонечка, — Ника присела на край кровати, поправила одеяло. — А что ты хочешь?
— Хочу в кино. Или чтобы ты рассказывала сказку. Про принцессу, которая всех победила.
— Принцессы обычно не побеждают. Они ждут принцев.
— А моя будет побеждать, — Соня упрямо сложила руки. — И ты будешь её фрейлиной.
Ника улыбнулась. Это была единственная настоящая улыбка за день — мягкая, тёплая, без расчёта. Она любила эту девочку. Этого Ника не планировала. Это была ошибка, которую она не могла себе позволить, но ничего не могла с собой поделать.
— Хорошо. Но сначала французский, потом сказка. Договорились?
— Договорились, — Соня чмокнула её в щёку и побежала умываться.
Ника осталась в детской на несколько секунд. Села в кресло-качалку, которое стояло у окна, и посмотрела на сад. Сентябрьское утро было серым, но спокойным. Где-то там, за забором, за шоссе, за этим городом, её прошлое ждало, когда она его настигнет.
Она поправила очки, и мир снова стал чуть расплывчатым, чуть уютным. Врачи говорили, что у неё идеальное зрение. Очки были линзами без диоптрий — просто аксессуар, часть маски.
8:15. Большая столовая.
Семья Гордеевых завтракала в тишине, нарушаемой только звоном вилок о фарфор. Елена Аркадьевна, высокая брюнетка за сорок, с лицом, тронутым ботоксом и усталостью, пила зелёный чай и листала айпад. Михаил Аркадьевич, крупный мужчина с сединой на висках, ел яичницу и почти не поднимал глаз.
Ника стояла у серванта, готовая подать что угодно. Она была частью интерьера — как шкаф или картина. Мебель, которая знает этикет.
— Ника, Соня сегодня на логопеда не идёт, — сказала Елена, не отрываясь от экрана. — У неё температура. Я измерила — тридцать семь и две.
— Я присмотрю, Елена Аркадьевна. Травяной чай с мёдом?
— Делайте что хотите, только чтобы не ныла.
Михаил Аркадьевич поднял взгляд. Посмотрел на Нику как-то странно — дольше, чем обычно. Она почувствовала этот взгляд спиной, но не обернулась.
— Ника, у вас есть семья в Москве? — спросил он внезапно.
Тишина стала тяжёлой. Елена оторвалась от айпада и уставилась на мужа.
— Миша, зачем ты спрашиваешь?
— Просто интересно. Три года работает, а мы ничего о ней не знаем.
Ника повернулась, сложив руки перед собой. Лицо — спокойная вежливость, лёгкое смущение.
— Мои родители давно умерли, Михаил Аркадьевич. Других родственников в России нет. Я одна.
— А где вы учились языкам? — не унимался он. — Английский, французский и итальянский — это не в педагогическом институте дают.
— Я выросла в интеллигентной семье. Мама была переводчицей, — Ника говорила правду. Не всю, но правду. Её мать действительно была переводчицей. Для клана Де Лоренц. Но об этом не обязательно знать.
Елена кашлянула — требовательно, со значением. Михаил отвёл глаза, уткнулся в тарелку.
— Ладно, идите, занимайтесь ребёнком.
Ника кивнула и вышла, чувствуя, как взгляд Михаила снова впивается в спину. Это было опасно. Внимание хозяина — это всегда опасно. Он не должен был её замечать. Никто не должен был её замечать.
Глава 1. Та, кого не замечают
Четверг, 14:30. Детская комната, особняк Гордеевых.
Ника сидела на ковре, скрестив ноги, и помогала Соне собирать пазл. Тысяча фрагментов, замок на скале, море и чайки. Соня уже устала и тыкала детали куда попало, но Ника терпеливо направляла её пальцы.
— Смотри, Сонечка. У этого краешка ровная сторона — значит, он должен быть по границе. А этот с двумя выпуклостями — внутренний.
— Откуда ты всё знаешь? — Соня откинулась на подушки, разглядывая няню с прищуром. — Ты как робот. Всегда правильная.
Ника улыбнулась краешком губ.
— Я просто тренировалась много лет.
— А ты была маленькой? — Соня придвинулась ближе. — У тебя была няня?
Вопрос кольнул под рёбра, но Ника не позволила боли отразиться на лице. Она перевернула очередную деталь, подыскивая подходящее место.
— Была. Её звали синьора Розетта. Она пахла мятой и всегда носила с собой леденцы.
— А где она сейчас?
— Умерла, — сказала Ника ровно. — Давно.
Это была правда. Синьора Розетта умерла за месяц до той ночи. Сердечный приступ. Иногда Ника думала, что это к лучшему — старушка не пережила бы бойни, и Алессандра Де Лоренц оплакивала её как единственного человека, кто ушёл своей смертью.
Соня надула губы, но переспрашивать не стала. Дети чувствуют границы, за которые нельзя заходить. А Ника была мастером этих границ.
— А у тебя есть парень? — спросила Соня вдруг.
Ника едва не рассмеялась.
— Сонечка, откуда такие вопросы?
— Мама говорит, что ты старая дева и поэтому такая злая. Но ты не злая. Ты добрая. Просто грустная иногда.
Елена Аркадьевна обсуждает её с ребёнком. Типично. Ника запомнила эту деталь, как сотни других. Елена её недолюбливает. Это хорошо — меньше вероятности, что заметит что-то неладное. Презрение делает людей слепыми.
— У меня нет парня, Соня. Я пока не готова.
— А когда будешь готова?
— Когда закончу одно важное дело, — Ника посмотрела на часы на стене — полтретьего. Скоро приедет Михаил Аркадьевич с деловой встречи, и начнётся обычный ритуал: кофе в кабинет, отчёт по Соне, пара ничего не значащих фраз.
Она уже научилась читать Михаила Аркадьевича. Когда он возвращается довольный, то дарит ей цветы (через прислугу, не лично). Когда расстроен — не замечает вообще. Но в последние месяцы он стал задерживать взгляд. Это было опасно. Не потому, что Ника могла влюбиться — её сердце было законсервировано, запечатано в свинцовый контейнер и выброшено в море три года назад. Опасно потому, что внимание хозяина привлекает внимание хозяйки. А Елена в последнее время смотрела на Нику как на конкурентку, хотя для этого не было ни малейших оснований.
За исключением того, что Михаил Аркадьевич стал здороваться с Никой за руку. И один раз, месяц назад, спросил у неё, не хочет ли она пройти курсы повышения квалификации за его счёт.
Ника отказалась вежливо, но твёрдо.
«Я на своём месте, Михаил Аркадьевич. Спасибо».
Она была на своём месте. Ключевом.
15:10. Первый этаж, прихожая.
Раздался звук открывающейся входной двери. Ника стояла у лестницы с Соней на руках (девочка притворялась спящей, чтобы не идти на логопеда, но Ника не разоблачала её — логопед действительно был вредной женщиной).
Михаил Аркадьевич вошел не один. С ним был мужчина в штатском, но с выправкой, которую невозможно спутать — полицейский, и не рядовой, а с погонами как минимум майора. Короткая стрижка, кожаная куртка, несмотря на тепло, на поясе — кобура, которую он даже не пытался скрывать. Друг? Или проверка?
Ника поставила Соню на пол, та сделала вид, что проснулась.
— Папа!
— Здравствуй, Соня, — Михаил чмокнул дочь в макушку, кивнул Нике, представляя спутника. — Это Макс, мой старый приятель. Побудет пару дней.
Макс окинул Нику быстрым, оценивающим взглядом. Такие взгляды она знала хорошо — привычка оперативника сразу считывать угрозу. Она ответила скромной улыбкой и полупоклоном.
— Очень приятно. Я Ника, гувернантка.
— Наслышан, — голос у Макса был низкий, с хрипотцой. — Миша говорит, вы чудо какое-то. Ребёнок вас обожает, рубашки гладите как в ателье.
— Стараюсь.
— Вот и отлично. Мы с Мишей в кабинет, перекурить.
Они ушли, а Ника проводила Макса взглядом. Полицейский. Не просто друг — судя по манере держаться, из органов, возможно, даже из тех, кто работает с экономическими преступлениями. Или с организованной преступностью. Сердце ударило чаще, но Ника подавила реакцию.
Интересно, зачем он здесь? Гость на несколько дней — значит, будет ночевать. Гостевая спальня напротив её комнаты. Ещё один человек, который может заметить лишнее.
Она увела Соню на кухню пить какао и заодно подслушала разговор, стоя у кофемашины. Дверь в кабинет была притворена неплотно, и голоса доносились обрывками.
— ...на этой неделе подпишут, — это Михаил. — Я тебя не для того звал, чтобы ты меня отговаривал.
— Я тебя затем звал, чтобы ты голову не терял, — Макс. — Де Лука — это серьёзный риск. Ты его историю знаешь? Три года назад клан Де Лоренц вырезали почти полностью. Кто остался — те молчат как рыбы.
— Это не моё дело. Мне нужны контракты.
— Де Лука носит кровь на руках, Миша. Ты ввязываешься...
Ника сделала себе пометку: Макс не в курсе о делах Михаила? Или просто делает вид? Второе вероятнее. Полицейский, который ночует в доме бизнесмена с итальянскими связями, — либо прикрытие, либо ловушка. Но для неё это не имело значения. Её цель — Андреа, а не местные разборки.
Она приготовила кофе — двойной экспрессо для Михаила, чёрный чай для Макса — и понесла в кабинет.
15:25. Кабинет Михаила.
Пахло кожей, табаком и дорогим деревом. Макс сидел в кресле у камина, расстегнув куртку, но оружия не снимал. Михаил стоял у окна, повернувшись к гостю спиной.
Ника поставила поднос на стол, разлила напитки.
— Спасибо, Ника, — Михаил обернулся, и его взгляд снова задержался на ней дольше, чем следовало. — Вы сегодня выходной брали? Отдыхали?
— Нет, Михаил Аркадьевич. Я с Соней. Мы пазл собирали.
— Вам надо отдыхать. Я говорил Елене, чтобы она наняла вторую няню, но она...
— Мне не нужна помощь. Я справляюсь.
Макс наблюдал за этим диалогом с лёгким любопытством. Ника почувствовала его взгляд — профессиональный, раздевающий, но не в сексуальном смысле, а в смысле «из чего ты сделана». Она выдержала его спокойно, опустила глаза, поправила очки.
— Вы позволите, я пойду? Соню надо укладывать на тихий час.
— Да-да, идите.
Когда она вышла и закрыла дверь, Макс тихо сказал:
— Хороша. И не только рубашки гладит.
— Не начинай, — ответил Михаил. — Она из другого теста. Тихая, скромная. Работница — золото.
— Слишком тихая, — заметил Макс. — Такие обычно что-то прячут.
Ника не слышала этого разговора. Но она знала, что такие разговоры ведутся. Всегда. Тихие люди вызывают подозрение именно потому, что не совершают ошибок. А она не совершала ошибок три года.
Кроме одной.
Она не должна была позволять себе привязываться к Соне. Но это случилось в первый же месяц, когда девочка, которой тогда было четыре года, обняла её за шею и сказала: «Ты лучше мамы». С тех пор Ника каждый день боролась с желанием взять Соню и исчезнуть. Не потому, что это входило в план. А потому, что это единственное, чего ей хотелось по-настоящему.
Но месть была важнее.
17:00. Кухня, время ужина.
Зинаида Павловна колдовала над соусом, Катя протирала люстру. Ника чистила яблоки для детского пюре — Соня капризничала и не хотела, есть овощи, но яблоки с морковью шли на ура.
— Ник, а правда, что ты в Италии жила? — спросила Катя, замирая с тряпкой в руке. — Мне горничная из посольства рассказывала, она тебя видела в каких-то списках.
Ника не изменилась в лице.
— Я не жила в Италии. Я учила итальянский по книгам.
— А почему у тебя акцент такой смешной? Не похоже на нашу речь.
— Долго жила на юге России. Диалект.
Враньё должно быть скучным и последовательным. Ника отрепетировала эту легенду: родилась в Саратове, мать — переводчица, отец — инженер, училась в педагогическом, работала в частных школах, приехала в Москву пять лет назад. Про Италию — ни слова. Про мошенничество — официально судимость была погашена, но слухи остались.
— А я слышала, — Зинаида Павловна не повышала голоса, но каждое слово падало как камень, — что у тебя проблемы с законом были.
На кухне повисла тишина. Катя округлила глаза.
Ника продолжала чистить яблоки. Нож двигался ровно, кожура спадала непрерывной спиралью.
— Было дело, Зинаида Павловна. Молодая была, глупая. Попала в плохую компанию.
— И что за дело? — не унималась повариха.
— Мошенничество с документами. Давно. Всё закрыто.
— А по телевизору не показывали? — Катя была уже на крючке.
— Вряд ли. Там всё мелко было.
Ника улыбнулась внутренне. Мелко. Да, конечно. Подделка паспорта для свидетеля по делу об убийстве — это мелко. Но сплетни распространятся. Горничная из посольства — отличный источник, Ника сама подкинула ей эту информацию полгода назад, через третьи руки. Слухи должны были достичь ушей Михаила Аркадьевича ровно к тому времени, когда он решит проверять её прошлое.
И они достигли. Вчера она видела, как он разговаривал с Максом по телефону и упомянул её фамилию.
Идеальный ложный след. Он найдёт судимость за мошенничество, успокоится — всего лишь мелкая аферистка, не более. И не будет копать глубже. А за судимостью — чистота. Потому что Алессандра Де Лоренц умерла три года назад, и её досье закрыто грифом «секретно» в итальянских архивах.
Но Макс... Макс был полицейским. У него могли быть доступы. Этого Ника не учла — внезапное появление человека с реальными связями в органах. Это меняло расклад.
Она дочистила последнее яблоко, вытерла нож, убрала кожуру в мусорное ведро.
«Ничего, — подумала она. — Я справлюсь. Я всегда справлялась».
19:30. Гостиная, перед ужином.
Соня играла с куклами, Ника сидела рядом, вязала шарф — ещё один элемент образа: скромная, домашняя, вся в делах. Михаил и Макс спустились к ужину, Елена выплыла из спальни в чёрном платье и с укладкой, которую делала полдня.
— Ника, уберите ребёнка, — бросила она, не глядя. — У нас гость, нечего детям мешать.
— Я хочу с Максом! — заныла Соня. — Он мне про полицию обещал рассказать!
Макс рассмеялся, опустился на корточки.
— Приходи завтра, Соня. Расскажу, как мы бандитов ловим.
— А ты ловил бандитов?
— Бывало.
— А убивал?
Елена схватилась за голову.
— Ника, уберите её сейчас же!
Ника мягко, но твёрдо взяла Соню за руку, повела в детскую. Соня упиралась, но не сильно — она знала, что с Никой бесполезно спорить, когда та принимает такой тон: спокойный, как сталь.
— Почему мама всегда злая? — спросила Соня, когда дверь за ними закрылась.
Ника помогла ей залезть на диван, укрыла пледом.
— Твоя мама не злая. Она устаёт. Взрослые иногда устают и говорят резкие слова.
— А ты никогда не устаёшь?
— Устаю. Просто не показываю.
Соня задумалась, потеребила край пледа.
— А ты боишься чего-нибудь, Ника?
Вопрос повис в воздухе, как натянутая струна. Ника могла бы сказать «нет». И это была бы ложь. Она боялась. Не смерти — к ней была готова. Не боли — она прошла через худшее. Она боялась одного: что в последний момент, когда нужно будет нажать на спуск, когда Андреа будет корчиться в агонии, она почувствует не удовлетворение, а пустоту. Что месть окажется пшиком, воздушным шариком, который лопается и оставляет только нитку.
Но Соне она сказала другое:
— Боюсь, что ты вырастешь и перестанешь меня любить.
Соня рассмеялась.
— Глупая. Я буду любить тебя всегда.
Ника поцеловала её в лоб, выключила свет, вышла из детской. В коридоре она прислонилась спиной к стене и на минуту закрыла глаза.
«Ради тебя, — подумала она о Соне, — я сделаю так, чтобы такие люди, как Андреа, больше никогда не трогали детей».
Но это была ложь. Она делала это не ради Сони. Она делала это ради отца, чьё лицо она видела каждую ночь. Ради матери, чей крик до сих пор звучал в ушах. Ради брата, который хотел стать врачом, а стал пеплом.
Ника открыла глаза, поправила очки и пошла на кухню — готовить ужин для семьи.
Идеальная няня всегда знает, что делать.
23:10. Комната Ники.
Дом затих. Соня спала. Елена Аркадьевна приняла снотворное. Михаил Аркадьевич и Макс пили виски в кабинете — третий час разговаривали о чём-то, их голоса звучали приглушённо. Охрана снаружи патрулировала территорию.
Ника сидела за маленьким столиком у окна, ноутбук светился синим светом. Она открыла папку «Рецепты», набрала пароль из шестнадцати символов (день рождения отца, инвертированный, плюс код из старого семейного сейфа). Файлы открылись.
Синяя папка. Так она называла своё досье на Андреа Де Лука.
Там было всё: его распорядок дня за последние пять лет (восстановленный по кредитным картам, данным с телефона и показаниям бывшей любовницы, которую Ника нашла в Милане и заплатила десять тысяч евро за откровения). Его медицинская карта — астма, аллергия на арахис и моллюсков, проблемы с сердцем после пятидесяти. Его деловые связи, включая Гордеева. Его привычки — пьёт кофе только по утрам, после обеда переходит на чай, любит сладкое, но избегает шоколад.
Ника прокрутила досье до конца, где был написан план. Акт третий, суббота, 18:00.
1. Михаил и Елена уезжают с детьми на дачу. Искусственная причина — день рождения тещи. Ника остаётся в доме под предлогом уборки и подготовки к приёму гостя.
2. Андреа Де Лука приезжает в особняк в 14:00. Встреча с Михаилом в кабинете, обсуждение контракта. Ника подаёт чай.
3. В чай — дозировка аллергена No 5. Смертельная доза для астматика средней тяжести — 2 грамма. Замаскировано под сахар.
*4. Андреа начинает задыхаться через 15-20 минут. Ника вызывает скорую (анонимно). Скорая фиксирует анафилактический шок. Смерть наступает до прибытия врачей.*
5. Ника покидает дом через чёрный ход, меняет внешность по плану «Бегство», исчезает.
Всё просто. Всё идеально. Всё как она репетировала.
Кроме одного.
Соня. Если Ника исчезнет, девочка будет плакать. Может быть, заболеет. Может быть, возненавидит всех взрослых. Ника не могла этого допустить. Она подумала о варианте — взять Соню с собой. Нет. Безумие. Её жизнь после убийства — это постоянное бегство, смена документов, одиночество. Ребёнку не место в этом аду.
Значит, придётся проститься. Написать письмо. Объяснить, что няня уехала далеко-далеко, но всегда её помнит. И надеяться, что через год Соня забудет.
Ника закрыла ноутбук. Встала, подошла к окну. На улице светили фонари, освещая мокрый асфальт. В окне, напротив, в гостевом крыле, горел свет — Макс ещё не ложился.