Оборотень на контракте

Пролог

Четыре года назад. Приют «Тихий лес»

Эвелин Харт стояла у окна и смотрела, как дождь размывает грязь на дорожке. Ей было двадцать два, она только что сдала адвокатский экзамен. Но вместо того чтобы праздновать, она приехала сюда — в место, где прошло ее детство.

— Мисс Харт? — раздался голос за спиной.

Она обернулась. Директор приюта, пожилой мужчина с добрыми глазами, держал за руку мальчика лет девяти. Ребёнок был худым, с огромными синяками под глазами и дрожащими плечами. Он сжимал в кулаке, какой то желтый клочок бумаги.

— Это Денни, — сказал директор. — Его вчера привезли из клана Серых. Они вышвырнули его после первой же луны.

Эвелин присела на корточки, стараясь не делать резких движений.

— Привет, Дэнни. Я — Эви.

Мальчик молчал. Он не смотрел на неё. Он смотрел в пол, и от этого взгляда у Эвелин сжалось сердце.

— Мисс Харт, — тихо сказал директор, — у него нет документов. Клан отказался его признавать. Он даже не знает, как звали его родителей. Мы хотим отдать его в обычную школу, но без бумаг.

— Я помогу, — перебила она. — Я оформлю опекунство. Временно, до тех пор, пока не найдется семья.

Мальчик поднял голову. В его глазах блеснула надежда — такая слабая, что Эвелин едва её заметила.

— Ты не боишься меня? — с просил он хрипло. — Я оборотень. Я могу обращаться. Я могу порвать тебя на куски.

Эвелин улыбнулась — теплой улыбкой, которую она приобретала для самых сложных случаев.

— Я работаю с оборотнями, Дэнни. Я знаю, что вы не монстры. Вы просто дети, которым не повезло родиться в неправильной семье.

Он шмыгнул носом и протянул ей жёлтый клочок бумаги.

— Это моя единственная фотография. Моя мама. Она умерла, когда я был маленьким. Она тоже была… слабой. Её убили

Эвелин взяла снимок. На нём была женщина с тёплыми карими глазами и мальчик, который смеялся, сидя у неё на коленях.

— Я сохраню её для тебя, — сказала Эвелин.

— А когда ты вырастешь, я верну её тебе.

Дэнни кивнул и вдруг бросился к ней, обхватив руками за шею. Он плакал — тихо, почти беззвучно, как плачут волчата, которые знают, что их крик никто не услышит.

Эвелин гладила его по голове и думала о том, как много таких детей. Слабых. Неудачных. Выброшенных стаями, как мусор. Она поклялась себе, что сделает всё, чтобы они никогда не чувствовали себя ненужными.

Настоящее время. Кабинет Доминика Вульфа

Эвелин сидела в кожаном кресле, сжимая папку с контрактом, и смотрела на мужчину, который ей предлагал десять миллионов долларов.

«На эти деньги я смогу открыть десять приютов, — думала она. — Я смогу нанять психологов, юристов, учителей. Я смогу дать этим детям шанс, которого у них никогда не было»

Она думала о Дэнни, которому сейчас тринадцать. О том, как он пишет ей письма каждую неделю, рассказывая, что его взяли в семью обычные люди, которые его не боятся. О том, как в последнем письме он написал «Эви, ты моя семья. Ты единственная, кто никогда не сдался».

— Мисс Харт, — вывел её раздумий голос Доминика. — Вы слушаете меня?

Она моргнула и подняла на него глаза. Взгляд серый, холодный, словно она — не человек, а просто предмет сделки.

— Да, — сказала она твёрдо. — Я принимаю ваши условия.

Доминик, чуть приподнял бровь, удивлённый её решимостью.

— Вы даже не спросили, какая будет сыворотка. Как она подействует. Больно ли это. Вы не боитесь?

Эвелин усмехнулась — сухо, почти цинично.

— Мистер Вульф, я видела детей, которых вырывали из лап собственных родителей за то, что они не умели превращаться. Я видела девятилетнего мальчика, который боялся собственной тени, потому что его били за каждый писк. — Она подалась вперёд, и в её голосе зазвенел металл.— Боль мне страшна. Страшно другое: остаться беспомощной, когда я могу помочь.

На мгновение ей показалось, что в их глазах Доминика мелькнула что-то похожее на уважение. Но он быстро спрятал это за маской равнодушия.

— вы благородная дура, — сказал он, протягивая ей ручку. — Но это именно то, что мне нужно. Искренняя и предсказуемая.

Она взяла ручку, но перед тем как поставить подпись, остановилась.

— Один вопрос, — сказала она. — Почему вы выбрали именно меня? В мире тысячи женщин из древних родов. Наверняка многие согласились бы стать вашей женой.

Доминик помолчал, он смотрел на неё так пристально, что Эвелин стало не по себе.

— Потому что ты – единственная, кто не попросил ни копейки сверху, — ответил он. — И поэтому я знаю: ты не влюбишься в меня. Ты слишком занята спасением мира.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки. Была горечь — старая, глубокая, которой он носил внутри много лет.

«Идиотка, — подумала она, подписывая контракт. — Конечно, я не влюблюсь. Я знаю, что за люди такие, как он. Богатые, властные, холодные. Они не умеют любить. Они умеют только брать».

Она ошиблась.

Она не знала, но через три недели, когда она впервые завоет на луну, её волк узнает в нём то, что она пыталась отрицать. С вою истинную пару.

А он, стоящий в дверях и смотрящий на неё с болью, которую нельзя было подделать, поймет, что его план рухнул в тот самый момент, когда она сказала «да».

Где-то в подземелья особняка Вульфа сидел старейший клана, перебирая четки из волчьих клыков. Он знал всё. Видел всё.

— Она активировалась, — прошептал он в пустоту. — Девочка из клана Луны обратилась раньше срока.

Его губы расползлись в улыбке.

—Доминик думает, что заключил сделку. Он думает, что она просто инструмент. Но она — слабость. И когда она родит наследника …. Мы заберем её. А его убьем.

Он поднялся с кресла и посмотрел в окно, где на полную луну выли волки.

— Ему нужен наследник. Ему нужна власть. Но он не знает, что я много лет хочу того же. И я получи это — через неё.

Старейшина рассмеялся тихо, зловеще и эхо его смеха разнеслось по тёмным коридорам особняка, предвещая беду.

ГЛАВА 1. ЧУЖОЙ ДОМ

Особняк Вульфа встретил Эвелин запахом старого дерева и денег. Она стояла на пороге, сжимая в руках единственную сумку с вещами, и смотрела на холл, который мог бы вместить её бывшую квартиру раз десять. Мраморный пол, хрустальная люстра, лестница, уходящая вверх, словно в небеса. И тишина. Звенящая, холодная, почти враждебная.

— Ваша комната на втором этаже, — сказал дворецкий, пожилой оборотень по имени Хендрикс, который открыл дверь с таким видом, будто ждал её целую вечность. — Его Светлость просил передать, что он будет занят до вечера. Ужин подадут в восемь.

Эвелин кивнула, стараясь не показывать, как дрожат её руки. Она переступила порог, и дверь за ней закрылась с глухим щелчком, от которого у неё мурашки побежали по спине.

«Ты сама на это подписалась, — напомнила она себе. — Десять миллионов. Приюты. Дэнни. Ты делаешь это ради них».

Хендрикс проводил её до комнаты — просторной, светлой, с огромной кроватью под балдахином и французскими окнами, выходящими в сад. Комната была красивой, но безликой. Как номер в дорогом отеле, где никто не живёт по-настоящему.

— Если что-то понадобится, нажмите кнопку вызова, — сказал дворецкий. — И ещё... — Он замялся, будто подбирая слова. — Его Светлость предупредил, что вы можете чувствовать некоторый дискомфорт. Особняк... он не привык к новым людям. Но здесь безопасно.

С этими словами Хендрикс поклонился и вышел, оставив Эвелин одну в чужом доме, который пах чужим счастьем.

Она подошла к окну и посмотрела вниз. Сад был огромным — лабиринт из живых изгородей, фонтанов и статуй волков, застывших в разных позах. Почему-то эти статуи показались ей живыми. Словно они наблюдали за ней из-за каменных глаз.

— Не думай об этом, — пробормотала она, отходя от окна. — Ты здесь всего на год. Год пролетит быстро.

Эвелин провела оставшиеся часы, разбирая вещи. У неё было мало — пара платьев для официальных мероприятий, удобная домашняя одежда, ноутбук и стопка книг по праву оборотней. Она расставила их на полке, стараясь придать комнате хоть каплю уюта, но тщетно. Комната сопротивлялось. Словно стены не хотели принимать её.

К семи часам она приняла душ, переоделась в простое шёлковое платье (ничего слишком открытого, чтобы не провоцировать) и спустилась в столовую.

Доминик уже был там.

Он сидел во главе длинного стола, накрытого на две персоны, и читал какие-то бумаги. Свет канделябров падал на его лицо, делая его ещё более резким, почти хищным. Он поднял взгляд, когда она вошла, и на мгновение Эвелин показалось, что в его серых глазах мелькнула тень одобрения.

— Садись, — сказал он, кивая на место напротив себя. — Я просил повара приготовить что-то лёгкое. Ты вегетарианка, как я понял из анкеты.

Эвелин удивилась. Она не помнила, чтобы указывала это в документах.

— Откуда вы знаете?

— Я проверил все твои медицинские карты, — ответил он без тени смущения. — Следующая луна через три недели. Твой организм должен быть готов.

Она села, чувствуя себя неловко. Она привыкла к тому, что партнёры по переговорам уважают её личное пространство. Но Доминик, казалось, не признавал границ. Он говорил о её теле, как о своём имуществе, и это бесило.

— Мистер Вульф, — начала она, принимая тарелку с супом, который пах травой и мёдом, — я понимаю, что мы подписали контракт, но я хотела бы, чтобы между нами было больше... профессиональной дистанции. Вы не обязаны знать все мои привычки.

Он наклонил голову, и на его губах мелькнула лёгкая усмешка.

— У нас будет общий ребёнок, Эвелин. Это чуть больше, чем «профессиональная дистанция». — Он отправил в рот кусок мяса — редкого, почти сырого, и она заметила, что он не пользуется ножом. Откусывает прямо с вилки, как зверь. — Но я не буду лезть в твою жизнь, если ты не будешь лезть в мою. Договорились?

— Договорились, — ответила она, с трудом заставляя себя есть.

Ужин прошёл в гнетущем молчании. Эвелин чувствовала на себе его взгляд — спокойный, изучающий, словно он сканировал каждую её клетку. Она знала, что оборотни видят больше, чем люди. И сейчас, глядя на него, она вдруг поняла, что для него она — не человек. Она — инструмент. Точнее, сосуд, в котором он вырастит своё семя.

«Сосуд, — повторила она про себя. — Чудесно. Просто чудесно».

После ужина она поднялась в свою комнату, чувствуя странную тяжесть в теле. Словно воздух в особняке был плотнее, чем снаружи, и каждый шаг давался с трудом. Она закрыла дверь на засов, переоделась в пижаму и легла в кровать, надеясь, что сон придёт быстро.

Но сон не шёл.

Она ворочалась до полуночи, слушая, как за окнами воют ветра. Особняк вздыхал, поскрипывал и шептался по углам, словно живое существо, недовольное её присутствием. В какой-то момент ей показалось, что она слышит шаги за дверью — медленные, тягучие, похожие на шаги зверя, который обходит свою территорию.

Эвелин села на кровати, вглядываясь в темноту.

— Кто здесь? — спросила она, и голос её прозвучал хрипло.

Тишина.

Она закрыла глаза, пытаясь успокоить сердцебиение. «Это просто старый дом, — убеждала она себя. — В старых домах всегда так. Скрипы, вздохи, порывы ветра. Ничего сверхъестественного».

Но когда она открыла глаза, на пороге стоял Доминик.

Он был без рубашки, в одних спортивных штанах, и его торс, покрытый шрамами, блестел в лунном свете, который просачивался через шторы. Глаза его светились — не обычным серым светом, а тем, который она видела у оборотней в их звериной форме.

— Мистер Вульф? — выдохнула она, прижимая одеяло к груди. — Что вы здесь делаете?

Он сделал шаг в комнату, и она почувствовала странный запах — волк и сосновая смола. Он подошёл к её кровати, наклонился и положил руку на её живот. Ладонь была горячей, почти обжигающей.

— Ты моя, — сказал он хрипло. — Я пришёл сказать тебе это. Ты моя, и ты никуда не уйдёшь.

Эвелин замерла. Она хотела возразить, оттолкнуть его, но тело не слушалось. Пальцы сами потянулись к его лицу, и она провела по его скуле, чувствуя, как он дрожит под её прикосновением.

— Что с тобой? — спросила она шёпотом.

Он усмехнулся — странно, почти зверино.

— Я не могу спать, когда в моём доме чужая. Я не могу спать, когда знаю, что ты здесь. В моей постели. В моём доме.

И он наклонился к ней, вдыхая запах её волос, и Эвелин почувствовала, как её сердце пропускает удар. Она хотела, чтобы это длилось вечность.

Но в следующий миг он отшатнулся, словно его ударили. Он зажмурился, покачал головой, и когда открыл глаза, в них не было того звериного блеска. Только холод, усталость и что-то похожее на испуг.

— Прости, — выдохнул он. — Я не должен был этого делать.

— Доминик, — начала она, но он уже развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь открытой.

Снаружи завыл ветер, и Эвелин осталась одна, дрожащая, сбитая с толку и чувствуя странную пустоту внутри. В той части тела, которую он коснулся, всё ещё горел жар.

«Что это было? — думала она, лёжа в кровати и глядя в потолок. — Это был не он. Это был зверь. Его зверь, который, как он сказал, мёртв».

Но она знала — зверь не мёртв. Он просто спал. И этой ночью он проснулся, чтобы дать ей знать: он здесь. И он её чувствует.

Эвелин не спала до утра. Она лежала в кровати, прислушиваясь к шагам за дверью, но больше никто не приходил. Только ветер гулял по коридорам, завывая, словно тосковал.

Она думала о Доминике. О том, как он смотрел на неё в столовой, будто она была не просто женщиной, а загадкой, которую он хотел разгадать. О том, как он пришёл к ней ночью, полуголый, с глазами, полными боли и голода.

«Он не хочет меня, — твердила она себе. — Он хочет наследника. Он хочет ребёнка. Я — просто инструмент. И я не позволю себе влюбиться».

Но её сердце билось быстрее, когда она думала о его прикосновении. О запахе его кожи. О том, как он прошептал: «Ты моя».

К утру она поняла, что совершила страшную ошибку. Она согласилась на этот брак, чтобы помочь детям, но она не учла одного: она не сможет остаться равнодушной. Потому что Доминик Вульф не был просто холодным миллиардером. Он был оборотнем, и его зверь, спящий и мёртвый, уже тянулся к ней.

Утро принесло туман и сырость. Эвелин спустилась в столовую, ожидая увидеть Доминика за завтраком, но его не было. Хендрикс сообщил, что «Его Светлость» уехал на встречу и вернётся только к вечеру. Она не знала, радоваться ей или огорчаться.

После завтрака она решила осмотреть особняк, чтобы развеять мысли. Дом был огромным, запутанным, и она несколько раз заблудилась в бесконечных коридорах. Но в какой-то момент она наткнулась на комнату, которая была закрыта.

Дверь была старой, из тёмного дуба, с изображением волчьей головы, которая скалилась. Эвелин попыталась открыть её, но дверь была заперта.

— Не стоит, — раздался голос за спиной.

Она обернулась. Это был Хендрикс. Дворецкий стоял в тени, держа в руках поднос с пустыми чашками, и смотрел на неё с лёгким укором.

— Это комната Его Светлости, — объяснил он. — Он никого туда не пускает.

— Я просто гуляла, — сказала Эвелин, отходя от двери. — Я не хотела вторгаться.

— Понимаю, мисс Харт, — ответил Хендрикс, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Но здесь есть места, которые лучше не трогать. Особняк хранит много тайн. Особенно те, что касаются проклятия.

— Проклятия? — переспросила она.

Хендрикс поколебался, словно раздумывая, стоит ли говорить. Но потом подошёл ближе, понизил голос и сказал:

— Его Светлость не говорит об этом, но ваш контракт — не первая его попытка. Были и другие женщины. Из древних родов. Они соглашались на сделку, но... — он сделал паузу, — они умирали. После луны. Их организмы не выдерживали.

Эвелин почувствовала холод, ползущий по позвоночнику.

— Вы хотите сказать, что он знал об этом? Что он намеренно рисковал их жизнями?

— Он — альфа, мисс Харт, — сказал Хендрикс с усталостью. — Он привык жертвовать другими ради своей цели. Но вы... — он посмотрел на неё со странным выражением, — вы отличаетесь. Я вижу в вас что-то, чего не было в них. Вы не боитесь.

— Я боюсь, — призналась Эвелин. — Очень боюсь. Но я не могу позволить страху управлять мной.

Хендрикс кивнул, и в его глазах мелькнула тень уважения.

— Тогда, возможно, вы — та, кто сможет его спасти.

Он развернулся и ушёл, оставив Эвелин стоять перед запертой дверью с волчьей головой.

«Спасти его, — думала она. — Спасти от чего? От проклятия? От него самого?»

Она посмотрела на дверь, и ей почудилось, что за ней кто-то есть. Кто-то, кто дышит в такт с её сердцем.

Вечером Доминик вернулся. Он был напряжённым — воротник рубашки расстегнут, глаза покраснели, словно он не спал несколько дней. Он прошёл мимо неё в столовую, не сказав ни слова, и сел за стол, уставившись в тарелку.

— Ты выглядишь уставшим, — сказала Эвелин, занимая своё место. — Всё в порядке?

— Всё прекрасно, — ответил он, не поднимая глаз. — Просто переговоры. Ты же знаешь, как это бывает.

— Я адвокат, — напомнила она. — Я знаю, как это бывает. И я знаю, когда кто-то врёт.

Он поднял на неё взгляд — тот самый, серый и глубокий, от которого у неё перехватывало дыхание.

— Ты хочешь знать правду, Эвелин? — спросил он с вызовом. — Хорошо. Правда, в том, что я пытался найти женщину для этого контракта три года. Три года, и все, кого я выбирал, умирали. Моя кровь убивала их. Моё семя — тоже. — Он усмехнулся — злая, горькая усмешка. — Поэтому я и выбрал тебя. Ты сильная. Ты не сдашься.

— И ты решил рискнуть мной, — сказала она тихо. — Так же, как рисковал другими.

Он откинулся на спинку стула, и его лицо стало неузнаваемым. Жестоким, холодным, чужим.

— Да, — ответил он. — Я — монстр, Эвелин. И ты подписалась на это.

Она выдержала его взгляд. Ей хотелось закричать, бросить в него тарелку, уйти и забыть об этом чудовище. Но она держала себя в руках, потому что знала: за этим монстром скрывается человек. Тот, кто пришёл к ней ночью и прошептал: «Ты моя».

— Может быть, ты и монстр, — сказала она, — но даже монстр может быть спасён.

Он рассмеялся — хрипло, без радости.

— Ты наивна, Эвелин. Ты думаешь, что любовь спасёт меня? — Он покачал головой. — Любовь — это иллюзия. Единственная реальность — это власть. И я получу её. С твоей помощью или без неё.

Ночью Эвелин снова не спала. Она лежала в постели, прислушиваясь к звукам особняка, и думала о словах Хендрикса. О женщинах, которые умирали. О проклятии. О Доминике, который называл себя монстром.

Она вышла из комнаты и направилась к той двери, которую видела днём. На этот раз она была открыта. Эвелин осторожно заглянула внутрь и замерла.

Комната была пустой — если не считать одного: на полу, в центре, лежал Доминик. Он был без сознания, его тело корчилось в конвульсиях, а из горла вырывался звериный рык. На его коже проступали шрамы — старые, глубокие, словно его рвали на части бесчисленное количество раз.

— Доминик! — закричала она, бросаясь к нему. — Очнись!

Она попыталась встряхнуть его, но его тело было горячим, почти раскалённым. Он открыл глаза — серые, но с жёлтыми зрачками, и в них плескался страх.

— Уйди, — прохрипел он. — Уйди, пока я не причинил тебе боль.

— Нет, — сказала она, не отступая. — Я не уйду.

Она прижала его голову к своей груди, чувствуя, как он дрожит, как его пальцы впиваются в её плечи. И как он пытается оттолкнуть её, но не может.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Мой зверь... он просыпается. Из-за тебя. Он чувствует тебя. Он хочет тебя.

— Тогда пусть просыпается, — сказала она. — Я готова.

На мгновение его тело обмякло. Он поднял на неё взгляд, и в нём не было прежней холодности. Только усталость и что-то похожее на благодарность.

— Ты дура, — сказал он. — Ты — самая большая дура, которую я встречал.

— Возможно, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Но я — твоя дура.

Он хотел что-то сказать, но вместо этого его глаза закрылись, и он потерял сознание. Эвелин осталась сидеть на полу, держа его в своих объятиях, чувствуя, как его дыхание становится ровным и спокойным. Она смотрела на его лицо, освещённое лунным светом, и знала: она сделает всё, чтобы спасти его. Даже если это будет стоить ей жизни.

Утром Доминик проснулся первым. Он открыл глаза и увидел, что его голова лежит на коленях Эвелин. Она спала, прислонившись спиной к стене, и на её лице застыло выражение покоя. Он смотрел на неё и чувствовал странное тепло в груди — то, чего не чувствовал уже много лет.

— Эвелин, — прошептал он, касаясь её щеки. — Просыпайся.

Она открыла глаза, и, увидев его, улыбнулась. Эта улыбка пронзила его насквозь, и он понял, что его план — использовать её, жениться на ней и забыть — пошёл под откос. Потому что он не хотел её забывать. Он хотел держать её рядом. Всегда.

— Ты в порядке? — спросила она, её голос был хриплым со сна.

— Да, — ответил он. — Благодаря тебе.

Она смутилась, отвела взгляд и попыталась встать, но он удержал её, взяв за руку.

— Спасибо, — сказал он. — Я не заслуживаю твоей заботы.

— Никто её не заслуживает, — ответила она. — Но это не значит, что кто-то не нуждается в ней.

Он отпустил её, и она ушла, оставив его одного в пустой комнате. Он смотрел на дверь, которая закрылась за ней, и впервые за долгие годы позволил себе улыбнуться — искренне, тепло, почти по-человечески.

Эвелин чувствовала себя странно. Лёгкой, свободной и вместе с тем привязанной к этому дому, к этому человеку, который называл себя монстром. Она шла по коридору, думая о его глазах, о его прикосновениях, о том, как он прошептал ей «спасибо».

«Всё будет хорошо, — сказала она себе. — Ты справишься. Ты — сильная. Ты — адвокат. Ты не влюбишься в чудовище».

И она уже влюбилась. И она знала: что это только начало.

ГЛАВА 2. ПЕРВАЯ ЛУНА

Эвелин проснулась от того, что кто-то настойчиво тряс её за плечо.

— Мисс Харт. Мисс Харт, просыпайтесь.

Она открыла глаза и увидела перед собой лицо Хендрикса. Дворецкий выглядел встревоженным — его седые брови были сведены к переносице, а губы сжаты в тонкую линию.

— Что случилось? — спросила она, садясь на кровати. За окном было ещё темно, и часы на тумбочке показывали половину пятого утра.

— Его Светлость просит вас спуститься в подвал, — сказал Хендрикс. — Немедленно.

— В подвал? — переспросила Эвелин, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Зачем?

Дворецкий замялся, словно подбирая слова. Он посмотрел на неё с лёгкой жалостью, и от этого взгляда у Эвелин внутри всё похолодело.

— Сегодня полнолуние, — сказал он тихо. — Ваше первое. Его Светлость хочет быть рядом, когда начнётся обращение.

Эвелин почувствовала, как её сердце пропустило удар. Она знала, что это должно случиться. Она подписала контракт, зная, что её организм активируется, что она станет оборотнем. Но услышать это вслух — сейчас, в темноте, когда за окном завывал ветер, — было совсем другим.

— Хорошо, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Дайте мне пять минут.

Хендрикс кивнул и вышел, оставив дверь приоткрытой. Эвелин осталась одна в комнате, которая вдруг показалась ей слишком маленькой, слишком душной.

«Ты справишься, — сказала она себе, вставая с кровати. — Ты — адвокат. Ты пережила худшее. Ты переживёшь и это».

Она надела халат, сунула ноги в тапочки и, глубоко вздохнув, вышла в коридор. Хендрикс ждал её у лестницы, держа в руках свечу, хотя в особняке было электричество. Свеча давала странный, мерцающий свет, который делал тени на стенах живыми, танцующими.