Пентаграмма слёз

Глава 1. Четыре минуты между мирами

Пробуждение

Тьма не была пустой. Она дышала, шевелилась, шептала на языке, который Виктор когда-то знал, но забыл. В этом сне не было образов, только ощущение бесконечного коридора, где каждая дверь заперта, а за каждой – чей-то сдавленный крик. Он бежал, но пол уходил из-под ног, превращаясь в зыбучий песок, который затягивал его по щиколотки, по колени, по грудь. Он хотел закричать, но вместо голоса из горла вырвался только сухой хрип – тот самый, который он издал год назад, когда врачи втыкали ему в грудь иглу адреналина.

Виктор Невельский распахнул глаза.

Потолок его спальни был белым, с едва заметной трещиной, которая тянулась от люстры к углу, как извилистый ручей на старой карте. Серая московская хмарь сочилась сквозь жалюзи, рисуя на обоях полосы, похожие на тюремную решётку. Он моргнул раз, другой, пытаясь стряхнуть остатки сна, но липкий страх всё ещё пульсировал под рёбрами, как второй, чужой, пульс.

Он приподнялся на локтях и посмотрел на свою левую руку.

На запястье, чуть выше часового ремешка, алела свежая царапина. Тонкая, ровная, будто проведённая кончиком скальпеля. Кровь уже запеклась, но вокруг неё кожа слегка припухла, и при нажатии отдавала тупой болью. Виктор провёл по царапине большим пальцем – она была настоящей, не сном. Он не помнил, чтобы ударялся или цеплялся за что-то. Вчера вечером этой царапины не было. Он проверил – он всегда проверял перед сном, потому что за последние полгода подобные отметины появлялись на его теле с завидной регулярностью. Мелкие синяки, царапины, иногда – странные отпечатки, похожие на следы пальцев, но слишком маленькие, будто от ребёнка.

Он сел на кровати, спустил ноги на пол. Паркет был холодным, и это ощущение – ледяное прикосновение к ступням – вернуло его в реальность окончательно. В комнате пахло пылью и старой бумагой – запах, который преследовал его повсюду, потому что он редко проветривал. За окном, где-то внизу, заурчал мусоровоз, и этот звук, такой обыденный и грубый, показался ему почти спасительным – он разорвал тишину, которая могла снова утянуть его в тот коридор.

Виктор встал и, пошатываясь, побрёл в ванную. Свет включался с противным треском, лампочка на потолке мигнула дважды, прежде чем загореться ровным, безжизненным светом. Он остановился перед зеркалом и уставился на своё отражение. Лицо, которое смотрело на него, было лицом сорокалетнего мужчины, но глаза – они принадлежали кому-то гораздо старше. Глубокие тени под ними, словно выжженные пеплом, сетка мелких морщин у внешних уголков, и белки, испещрённые тонкими красными прожилками – плата за бессонницу, которая стала его постоянной спутницей после возвращения из клинической смерти.

Он провёл ладонью по небритой щеке – щетина колола пальцы, напоминая, что он уже три дня не брился. Волосы торчали в стороны, как у человека, который проспал в поезде на верхней полке. Он взял расчёску, но так и не провёл ею по голове – замер, глядя на своё отражение, и вдруг понял, что не может вспомнить, снилось ли ему что-то хорошее. Вообще за последний месяц он не помнил ни одного счастливого сна. Только коридоры, двери, шепот и этот проклятый холод.

– Ты выглядишь как мертвец, – сказал он зеркалу. Голос звучал хрипло, с металлической ноткой – следствие того самого укола, который повредил ему связки.

Он включил холодную воду и плеснул себе в лицо. Вода обожгла кожу, и это было хорошо – это значило, что он ещё жив, что его рецепторы работают. Он вытерся полотенцем, которое висело на крючке, и вдруг заметил, что полотенце тоже чужое. Ольга купила их прошлой осенью, светло-голубые, с вышитыми инициалами «В» и «О». Но сейчас он не мог вспомнить, когда именно они это сделали – поход в магазин, выбор, её улыбка, когда она держала в руках это полотенце. В голове была пустота, как после долгого чтения, когда текст уже не помнишь, а только чувствуешь усталость от него.

Он бросил полотенце на стиральную машину и вернулся в спальню. На тумбочке лежал его мобильный телефон – старый, потёртый «Самсунг», который он принципиально не менял, потому что ненавидел учиться обращаться с новыми моделями. Он взял его, провёл пальцем по экрану. На дисплее высветилось уведомление – будильник, установленный на семь утра, но он его не слышал. Он посмотрел на время – 7:12. Значит, он проспал двенадцать минут, а будильник либо сработал и умолк, либо его разум попросту отфильтровал этот звук, как фильтрует шум за окном, когда привыкаешь к нему.

Он отложил телефон и начал одеваться. Брюки, рубашка, пиджак – всё это он делал на автомате, десятилетиями отработанная последовательность. Но когда он застёгивал пуговицы на рубашке, его пальцы вдруг дрогнули, и он понял, что не может вспомнить, как зовут его соседа напротив. Тот мужчина, который живёт в квартире 45 уже пять лет, каждый день выносит мусор ровно в семь двадцать и всегда здоровается. Виктор знал, что его фамилия – Сазонов? Семёнов? Смирнов? Он сжал кулаки и зажмурился, заставляя мозг выдать ответ. Ничего. Только белый шум.

– Чёрт, – выдохнул он и прислонился лбом к холодной стене.

Это началось три месяца назад. Сначала мелкие детали – забытый пароль от электронной почты, вылетевшее из головы название фильма, который он смотрел неделю назад. Потом стало хуже – он начал забывать лица коллег, с которыми работал десять лет. А теперь – вещи, которые составляли его повседневность. Он завёл дневник, толстую тетрадь в тёмной обложке, куда записывал всё, что мог вспомнить о себе: мать зовут Елена, отец умер в 2005 году, родился он в Ленинграде, потом переехал в Москву. Но строчки расплывались, даты путались, и с каждым днём ему всё труднее было верить, что он тот самый Виктор Невельский, который когда-то раскрыл дело о серийном убийце в Подмосковье.

Он выпрямился, глубоко вздохнул и застегнул рубашку до конца, чувствуя, как ткань сдавливает грудь. Он не мог позволить себе рассыпаться на части. Он был штатным психологом МВД, единственной надеждой для тех, кого бросали на амбразуру оперативной работы. Если он признает, что его память тает, его уволят, спишут, запрут в какой-нибудь клинике с табличкой «посттравматический синдром». А он не мог этого допустить, потому что – он чувствовал, он знал – причина его провалов была не в травме, а в том, что он увидел по ту сторону остановки сердца.

Он вышел на кухню. Квартира была небольшой – двухкомнатная «хрущёвка», которую они с Ольгой купили в ипотеку пятнадцать лет назад, когда их дочери ещё не было на свете. На кухне пахло кофе – Ольга уже встала и сварила его, потому что она всегда вставала раньше, даже в выходные. Она сидела за столом, в халате, с книгой в руках – какая-то современная женская проза, он не запоминал названий, потому что не мог в них сосредоточиться.

Она подняла на него взгляд. Ольга была на пять лет младше его – ей было тридцать пять, но выглядела она на все сорок из-за постоянной усталости, которая, казалось, поселилась в её глазах навсегда. Русые волосы были собраны в небрежный пучок, на лице – утренняя бледность и тонкая сетка морщин вокруг губ. Она посмотрела на него с той смесью любви и отчаяния, которая появлялась у неё каждый раз, когда он выходил из спальни.

– Ты опять не спал? – спросила она, хотя ответ был очевиден.

– Спал, – сказал он, садясь за стол. – Немного.

– Ты разговаривал во сне, – она закрыла книгу. – Что-то о дверях. Ты повторял: «За ними никого нет».

Виктор взял чашку, которую она подвинула к нему, и сделал глоток. Кофе был горьким, без сахара – он пил таким уже лет двадцать. Но сегодня вкус казался притуплённым, как будто у него на языке осела серая плёнка, отделяющая его от мира.

– Я не помню, – сказал он. – Извини.

Ольга вздохнула и опустила глаза. Между ними повисла пауза – не та, удобная и тёплая, которая возникает у долгоживущих пар, а другая, колючая, как перекати-поле, которое вот-вот тронется с места и укатится куда-то в пустоту.

– Ты помнишь, что мы делали в прошлую субботу? – спросила она тихо.

Виктор замер. Он знал, что сейчас наступит момент провала. Он прокрутил в голове последнюю неделю – работа, морг, бумаги, ночные кошмары. Образы, но не даты. Вчера, позавчера, понедельник – они смешались в одну серую массу.

– Мы ходили в то кафе на Арбате? – неуверенно предположил он.

Ольга горько усмехнулась.

– Мы сидели дома, Витя. Ты заполнял свои бумажки, я смотрела сериал. Ты даже не поднял голову, когда я принесла тебе чай.

Он ощутил, как в груди что-то сжалось: это чувство вины, которое он привык заглушать, вновь давало о себе знать всякий раз, когда Ольга смотрела на него с обидой и надеждой — будто он должен был вернуться к прежнему Виктору, помнившему дни рождения и умевшему улыбаться.– Оля, прости, я…

– Не надо, – она подняла ладонь, останавливая его. – Я понимаю, ты пережил клиническую смерть. Я знаю, что это… меняет человека. Но ты меняешься не в ту сторону, Витя. Ты превращаешься в тень. Ты не помнишь, как я люблю чай, ты забываешь наши песни, ты…

Она не договорила. Она опустила голову, и он увидел, что её плечи дрожат. Он хотел встать, подойти, обнять её, но его тело не слушалось – оно было скованно этим ледяным холодом, который иногда накатывал на него, как волна, и говорил: «Ты уже не здесь, ты уже не человек».

– Я постараюсь, – сказал он, и слова прозвучали пусто, как монета, брошенная в колодец.

– Да, – выдохнула она. – Ты всегда так говоришь.

Она встала из-за стола, подошла к мойке и повернула кран, чтобы помыть свою чашку. Шум воды заполнил кухню, и Виктор остался сидеть, уставившись в чёрную гладь своего остывающего кофе. Он заметил, что на ободке чашки остался след от губной помады – её, Ольгиной, вишнёво-розовой, которую она всегда использовала, потому что он сказал ей когда-то, что этот цвет идёт ей. Он помнил этот комментарий. Он помнил, как она тогда рассмеялась и поцеловала его в щёку. Но когда это было? Год назад? Два? Он не мог вспомнить.

Он отодвинул чашку и встал, чувствуя, что если останется здесь ещё на минуту, его накроет паника. Он прошёл в прихожую, надел пальто – старое, кашемировое, с вытертыми локтями – и взял портфель. Ольга вышла из кухни, вытирая руки о полотенце, и остановилась в дверях.

– Витя, – позвала она.

Он обернулся.

– Ты помнишь, как зовут нашу дочь? – спросила она, и в её голосе была не злость, а ужас, как у человека, который боится услышать ответ.

Виктор открыл рот. Имя крутилось на языке – оно было там, он знал, что оно начинается на «А», он чувствовал его тепло, но буквы не складывались. Он видел вчера её фотографию – там, в кабинете, на столе, в рамке под стеклом. Но сейчас, в эту секунду, он не мог произнести ни звука.

Он закрыл глаза, сосредоточился и вспомнил запись в дневнике, которую он сделал месяц назад: «Аня. Моя дочь. Погибла в ДТП, 2016 год». Он открыл глаза и с трудом выдохнул:

– Аня.

Ольга побледнела. Она сделала шаг назад, оперлась рукой о косяк, и из её глаз покатились слёзы.

– Ты остановился, – сказала она. – Ты колебался. Раньше ты произносил это имя как свое дыхание. А теперь – колебался.

– Оля, у меня просто… – он попытался оправдаться, но она прервала его:

– Иди на работу, Витя. Я позвоню тебе позже.

Она развернулась и ушла в спальню, закрыв за собой дверь – щелчок замка прозвучал как приговор. Виктор постоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь, и вдруг понял, что не помнит, какая у неё любимая песня. Он вышел из квартиры, осторожно притворив за собой входную дверь, и спустился по лестнице на улицу.

Москва встречала его привычным утренним хаосом. Сезон был осенний – середина октября, когда небо становится свинцовым, а воздух пахнет мокрыми листьями и бензином. Виктор стоял на автобусной остановке, засунув руки в карманы пальто, и смотрел, как серые фигуры спешат по своим делам, оставляя за собой шлейфы пара изо рта. Он всегда находил странное утешение в этой анонимности – никто не знал, что он может прикоснуться к человеку и увидеть его смерть. Но сегодня это утешение не работало. Голова была ватной, а перед глазами всё плыло, как будто он смотрел сквозь мутное стекло.

Автобус пришёл через пять минут, и он втиснулся в салон, заняв место у окна. Рядом с ним села женщина с ребёнком – девочка лет пяти, с косичками и красным рюкзаком. Виктор мельком взглянул на неё и почувствовал, как его сознание начинает скользить – он знал, что если сфокусируется, если позволит себе прикоснуться к этой девочке, он увидит её будущее, и оно может быть не радужным. Он отвернулся к окну, закрыл глаза и начал считать про себя: «Раз, два, три…» – методика, которую он сам разработал для экстренного блокирования дара.

Он не знал, как назвать то, что с ним случилось после остановки сердца. «Дар» – слишком пафосно. «Проклятие» – слишком театрально. Он называл это «сдвигом». Просто сдвиг в восприятии, который открыл ему канал, ведущий прямо в последние секунды любого человека. Всё началось через месяц после выписки из больницы. Он тогда вернулся на работу, проводил консультацию с молодым следователем, который потерял напарника. Виктор хотел просто утешить парня – положил руку ему на плечо, и в ту же секунду мир развернулся на сто восемьдесят градусов. Он увидел, как тот парень, напарник, умирает в машине, но не от пули, а от разрыва аорты – просто сел за руль, и через час его не стало. Он тогда подумал, что это галлюцинация, но когда через неделю патологоанатом подтвердил, что смерть наступила именно от разрыва аорты, он понял: это реально.

С тех пор он научился контролировать «сдвиг», но это было похоже на удержание двери, за которой стоит ураган. Иногда она открывалась сама – особенно когда он касался мёртвых тел. Тогда видения были яркими, как вспышки магния, и они всегда были правдивыми. Он не проверял их – он знал, что они истинны, потому что в них не было вымысла. Только факты. Чистые, голые, как обнажённый провод, который в любой момент может ударить током.

Но цена была высока – его собственная память растворялась, как сахар в горячей воде. Каждый раз, когда он использовал дар, он терял часть себя. И сегодня, глядя на запотевшее окно автобуса, он понял, что плата стала почти непосильной.

МВД, кабинет (8:45)

Кабинет Виктора находился на втором этаже старого здания на Петровке, 38. Серые стены, казённая мебель, портрет президента на стене, и единственное живое пятно – фотография дочери на столе. Он зашёл, повесил пальто на вешалку, сел в кресло и положил руки на стол. Пальцы дрожали – не от холода, от нервного перенапряжения. Он открыл верхний ящик стола, достал флакон с успокоительными и проглотил одну таблетку, запивая водой из пластикового стаканчика. С трудом, но таблетка прошла, и через несколько минут сердцебиение выровнялось.

Он раскрыл свой дневник – тот самый, который вёл дома, но перенёс сюда копии. На первой странице было написано крупным, чётким почерком: «Я – Виктор Невельский. Мне 40 лет. Я психолог. У меня была дочь Аня (погибла в 2016). Жена Ольга. Я пережил клиническую смерть – 4 минуты. После этого я вижу предсмертные ощущения людей при прикосновении. Это не галлюцинации. Это реальность. Память утекает. Я записываю всё, чтобы не забыть себя».

Он перечитал эту запись, и на душе стало немного спокойнее. Он закрыл тетрадь и убрал её в ящик.

Ровно в девять раздался стук в дверь. Вошёл секретарь – молодой парень в форме, капитан, с лицом, которое было слишком бледным для человека его возраста.

– Виктор Александрович, к вам посетитель. Стажёр, рядовой Сидоров. Его направили на обязательную консультацию после… э… происшествия.

– Пусть входит, – сказал Виктор.

В кабинет зашёл парень лет двадцати двух, тонкий, как тростинка, с большими карими глазами и коротким ёжиком волос. Он был в форме, но форма болталась на нём, как на вешалке. Виктор заметил, что у парня дрожат руки.

– Садитесь, рядовой, – сказал Виктор, указывая на стул напротив.

Парень сел, сцепил пальцы в замок, чтобы скрыть дрожь, и уставился в пол.

– Расскажите, что случилось, – мягко начал Виктор. – Ничего, что вы не в звании, – мы здесь не по уставу, а по душам.

Парень поднял глаза. В них была такая смесь страха и надежды, что у Виктора кольнуло под ложечкой – он знал этот взгляд. Так смотрят люди, которые видели смерть вблизи и теперь не знают, как с этим жить.

– Меня зовут Артём, – начал он, сглотнув. – Я на стажировке в отделе по раскрытию тяжких. Три дня назад мы выезжали на место преступления… в подвал старого дома. Там нашли тело женщины. Она была… она была мёртвой уже несколько дней. Я помогал поднимать носилки, и вдруг она… она, это тело, шевельнулось. Я знаю, что это трупный спазм, я читал, но в тот момент я испугался так, что упал на колени и меня вырвало. Теперь я не могу заходить в подвалы. Меня трясёт, когда я вижу тёмные помещения. Меня сняли с дежурства и сказали – иди к психологу.

Виктор кивнул, слушая парня. Он сам видел сотни трупов за свою карьеру и знал, что такой страх – нормальная реакция. Но этот парень был слишком молод, слишком неокрепший. Ему нужна была не столько терапия, сколько просто человеческое участие.

– Артём, – сказал Виктор, – вы боитесь не смерти. Вы боитесь собственной уязвимости. Вы думали, что вы сильный, а тело вас подвело. Но это не слабость, это инстинкт. Ваш мозг просто включил защиту.

Он подвинулся к столу, оперся локтями о поверхность и немного подался вперёд, чтобы быть ближе к парню. Это был его метод – сократить дистанцию, сделать разговор более интимным.

– Что вы чувствовали, когда спускались в тот подвал? – спросил он.

Артём задумался, теребя край рукава.

– Я… я не хотел идти. Мне казалось, что там темно, и что из темноты на меня кто-то смотрит. Это глупо, да?

– Ничего не глупо. Темнота – это метафора неизвестности. Ваш мозг боится того, что он не контролирует. А смерть – это абсолютная неизвестность. Вы столкнулись с ней лицом к лицу, и это нормально, что вам страшно.

Виктор говорил ровным, спокойным голосом, и по мере того, как он говорил, парень начинал расслабляться – плечи опускались, дыхание выравнивалось. Виктор чувствовал, что его профессиональные навыки работают, что он помогает. И в какой-то момент, когда Артём поднял на него благодарный взгляд и протянул руку для рукопожатия, Виктор машинально сжал его ладонь.

Мир взорвался.

Видение пришло мгновенно – без предупреждения, без защиты. Он увидел Артёма, но не в кабинете, а на улице, ночью, в переулке. Парень в той же форме, но с пистолетом в руке. Напротив него стояли двое – тени, лица которых нельзя было разглядеть. Раздался выстрел. Артём упал, и на его груди расплылось тёмное пятно. Виктор услышал его последний вздох – короткий, с хрипом, и почувствовал холод, который всегда сопровождал чужие смерти. Этот холод пронзил его насквозь, и он отшатнулся, выдернув руку из ладони парня.

– Извините, – выдавил он, чувствуя, как его начинает тошнить. – У меня… давление.

Артём удивлённо смотрел на него.

– Всё в порядке, Виктор Александрович? Вы побледнели.

– Всё хорошо, – Виктор сделал глубокий вдох и выдохнул. – Просто голова закружилась. Продолжим.

Он уже знал, что этот парень умрёт через шесть месяцев, и что он ничего не сможет сделать, чтобы это предотвратить. Он чувствовал это видение как абсолютную истину, которая была записана где-то в ткани вселенной. И это знание обжигало его изнутри, потому что он, психолог, человек, который должен спасать души, не мог спасти этого мальчика.

Но он не мог рассказать ему об этом. Он продолжил сеанс, задавая вопросы о детстве, о семье, о том, что Артём хочет делать в жизни. Говорил он на автомате, его голос звучал ровно, но внутри него бушевал шторм. Через сорок минут парень ушёл, поблагодарив и улыбнувшись – впервые за весь разговор. А Виктор остался в кабинете один, уставившись в стену, и понял, что на запястье, там, где он держал руку Артёма, остался едва заметный красный след, будто от ожога. Он посмотрел на него и тихо сказал:

– Прости, что не смогу спасти тебя. Я даже не запомню, как тебя зовут через неделю.

Тишина в кабинете стала тягучей, как патока. Виктор сидел неподвижно, чувствуя, как под веками пульсирует тупая боль. Каждый раз, когда он касался чужой смерти, его собственная жизнь становилась чуть более расплывчатой, словно кто-то стирал ластиком детали с его внутреннего портрета. Он снова посмотрел на свои руки – они всё ещё дрожали мелкой, едва заметной дрожью. Он сжал их в кулаки, пытаясь унять эту дрожь, но пальцы не слушались.

Он перевёл взгляд на телефон, лежащий на столе. Чёрный, потёртый корпус, старый дисплей, на котором не было ни одного уведомления. В последние дни он всё чаще ловил себя на мысли, что хочет позвонить Белову – спросить, есть ли новые странные смерти, те, которые не вписываются в обычную картину. Внутренний голос, тот самый, который он научился игнорировать, подсказывал ему, что такие смерти уже были. В старых делах он встречал упоминания о подобных случаях: женщин обнаруживали в их квартирах — лица у них были расслаблены, словно во сне, при этом на телах не нашли ни следов насилия, ни явных мотивов. Тогда он списал это на совпадения. Но после сегодняшнего утра, после видения смерти Артёма, совпадения перестали быть случайными.

Он потянулся к телефону, но в тот же момент аппарат завибрировал – короткий, резкий сигнал, и на экране высветилось имя: Игорь Белов.

– Виктор, ты сейчас? – голос в трубке был резким, прокуренным. Майор Игорь Белов всегда говорил так, будто ему не хватало времени, хотя на самом деле он просто не умел тратить слова на любезности. Они работали вместе уже лет десять, и Виктор научился читать настроение Белова по первым же нотам его голоса. Сейчас он звучал встревоженно – не как обычно, когда он просто звонил с очередным вопросом по психологическому портрету преступника. Сегодня в его голосе была сталь, которая появлялась только тогда, когда случалось что-то по-настоящему плохое.

– Я на месте, – ответил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем он себя чувствовал. – Что случилось?

– У нас труп. Женщина, примерно тридцать лет. Найдена в собственной квартире, никаких следов взлома, насилия, следов борьбы. Врачи разводят руками – говорят, остановка сердца, но она была полностью здорова, без патологий. Соседи говорят, она вчера выглядела прекрасно, улыбалась. А сегодня утром она мёртва, и лицо у неё – ты не поверишь – как у младенца, который сладко спит. Это не суицид, Виктор. Здесь что-то другое.

Виктор замер. По спине пробежал холодок, который не имел ничего общего с температурой в кабинете. Он вспомнил свои собственные видения – те, что приходили к нему спонтанно и всегда касались смерти. Он вспомнил холод предательства, стеклянный блеск чужих глаз, запах гари. Но это были видения, а здесь было реальное тело, реальная женщина, которую он мог бы коснуться и увидеть всё своими глазами.

– Я могу приехать? – спросил он, хотя уже знал ответ.

– Затем и звоню, – сказал Белов. – Ты же у нас психолог, может, увидишь что-то, что врачи упускают. Приезжай в морг на Варшавском шоссе. Я буду через час.

– Буду, – ответил Виктор и нажал отбой.

Он посмотрел на свои руки, которые снова дрожали. Он знал, что этот вызов – не случайность. Он знал, что если он коснётся этой женщины, он увидит её смерть, и это видение будет стоить ему ещё куска его памяти. Но он не мог отказаться. Он не мог позволить убийце – если это был убийца – остаться безнаказанным. Это была его работа, его призвание, и, возможно, его проклятие.

Он встал, надел пальто, взял портфель и вышел из кабинета. Перед тем как закрыть дверь, он остановился и взглянул на фотографию дочери на столе. Лицо девочки с косичками, веснушками и широкой улыбкой смотрело на него, и на секунду ему показалось, что она шепчет: «Папа, ты сможешь». Но он не слышал слов, он только чувствовал пульсирующую боль в груди, которая говорила ему: «Ты теряешь себя, и ты ничего не можешь с этим сделать».

Он вышел на улицу, где серое небо уже начало накрапывать мелким дождём. Капли стучали по асфальту, сливаясь в однотонный шум, и Виктор поднял воротник пальто, защищаясь от ветра. Он знал, что через несколько минут он будет стоять над трупом незнакомой женщины, и он снова прикоснётся к границе, отделяющей жизнь от смерти, и заглянет за неё. И он надеялся только на то, что цена за этот взгляд будет не слишком высока – хотя он уже знал, что каждый раз она становится выше.