Пепел фазана

Глава 1

Анна Соболева не любила поезда. Не из-за тряски или запаха угля — этих запахов давно не было в электричках, а из-за чувства запертости, когда мелькающие за окном пейзажи кажутся нарисованными на бесконечном полотне, а ты сидишь в клетке из сидений и окон, и время тянется как резина. Но именно в поезде она поймала себя на том, что вглядывается в собственное отражение в тёмном стекле, пытаясь различить в чертах лица ту самую девочку, которая двадцать лет назад нарисовала на обоях в родительской квартире нечто, перевернувшее всю её жизнь.

Тот рисунок она помнила до сих пор, хотя мать сожгла его в тот же вечер, а обои переклеили на следующий день. Анне тогда было семь, и она сидела на полу в гостиной с набором цветных карандашей, которые подарил отец перед своей последней командировкой. Отец уехал и не вернулся — самолёт разбился где-то над морем, и тело так и не нашли. Мать после этого стала другой: молчаливой, сухой, она избегала смотреть на дочь, словно в той отражалось всё, что она потеряла. И в тот день, когда Анна нарисовала на стене огромного павлина с распущенным хвостом, мать впервые за месяцы закричала. Она кричала так, что соседи вызвали полицию. Анна не понимала, что сделала не так: павлин был красивым, ярким, а в центре каждого пера Анна вывела завитки, похожие на старые географические карты. Мать рвала бумагу, била по стене кулаками, а потом сожгла все карандаши в печке и заставила Анну дать клятву, что та никогда больше не возьмёт в руки цветные мелки.

— Это проклятие, — сказала мать, задыхаясь от слёз. — Ты не знаешь, что нарисовала. И никогда не узнаешь. Забудь.

Анна забыла. Вернее, она научилась не вспоминать — переключилась на книги, на историю искусства, на фарфоровые статуэтки, которые собирал её дед. Она стала искусствоведом, экспертом по декоративно-прикладному искусству, и теперь её приглашали в самые разные места — оценивать коллекции, давать экспертные заключения для аукционов, консультировать частных собирателей. Это была спокойная, пыльная работа, в которой не было места ни драмам, ни детским кошмарам. И когда в её московском кабинете раздался звонок из Зареченского краеведческого музея с просьбой оценить найденный на чердаке старый сервиз, она согласилась, почти не раздумывая. Деньги платили хорошие, а ей давно хотелось вырваться из столичной осени с её серым небом и вечными пробками.

Поезд шёл уже четыре часа. За окном проплывали берёзовые перелески, потом поля, потом снова леса — всё в тусклой сентябрьской позолоте. Анна открыла ноутбук и ещё раз перечитала письмо от директора музея: «Обнаруженный сервиз предположительно относится к концу XIX века, керамика с подглазурной росписью. Просим вас подтвердить подлинность и определить рыночную стоимость. Усадьба, где был найден сервиз, принадлежала дворянскому роду Соболевых». Она вздрогнула, когда увидела свою фамилию. Конечно, Соболевых в России — тысячи, но что-то внутри кольнуло острой иглой. Она никогда не интересовалась генеалогией, мать не рассказывала о предках, а отец… отец был лётчиком и не носил дворянских кровей. И всё же совпадение казалось странным.

Анна закрыла ноутбук и достала из сумки папку с документами, которые ей сбросили из музея. Там были фотографии сервиза: белый фарфор с синей росписью, сцены охоты, пасторальные пейзажи — ничего особенного, таких сервизов сохранилось немало. Но на одной тарелке она заметила деталь: на краю блюда был изображён павлин. Не просто павлин, а именно с теми самыми завитками в хвосте — они вились спиралями, напоминая узоры на древних картах. Анна замерла. Её ладонь вспотела, и она отложила фотографию, будто та могла обжечь. Но рука сама потянулась снова. Она поднесла снимок поближе, вгляделась — да, это был тот самый рисунок. Тот самый, что она нарисовала в семь лет, тот самый, что сожгла мать.

«Совпадение, — сказала она себе вслух, и голос прозвучал хрипло в пустом вагоне. — Тысячи художников рисовали павлинов. Это просто орнамент».

Но она уже не могла отделаться от ощущения, что ниточка, которую она оборвала много лет назад, снова протянулась к ней через время и расстояние. Поезд замедлял ход. В окне показались редкие огни — Зареченск приближался.

Вокзал оказался маленьким, почти игрушечным — деревянное здание с резными наличниками, покрашенное в унылый зелёный. Анна вышла на перрон, вдохнула прохладный воздух, пахнущий прелыми листьями и дымом, и почувствовала себя неуютно, будто шагнула в чужой сон. Никто её не встречал — она не просила, сама взяла такси. Пока ехали через городок, она разглядывала одноэтажные домики, церквушку с облупившимся куполом, пустой парк с качелями. Зареченск жил своей медленной жизнью, где время, казалось, остановилось где-то в начале девяностых.

Музей помещался в двухэтажном особняке из красного кирпича, который когда-то был купеческим домом. Анна зашла внутрь — пахло нафталином и старой бумагой. Директор, пожилой мужчина с добрыми глазами по имени Евгений Павлович, встретил её с радушием провинциала, который редко видит столичных гостей. Он проводил её в хранилище — маленькую комнату без окон, где на стеллажах пылились коробки и свёртки. Сервиз лежал на отдельном столе под лампой.

— Мы нашли его в усадьбе «Фазанья поляна», — объяснил директор, пока Анна надевала белые хлопчатобумажные перчатки. — Усадьба сгорела лет пять назад, но часть подвала уцелела. Местные мальчишки лазили и наткнулись на сундук. Хозяев нет, усадьба числится бесхозной, так что мы забрали находку в музей. Но нам нужна экспертиза — если сервиз ценный, мы будем продавать его на аукционе, чтобы отремонтировать крышу.

Анна кивнула, не слушая. Она уже взяла в руки тарелку с павлином. Роспись была потрясающей — тонкие линии, глубокая синева кобальта, перья словно переливались, хотя фарфор был холодным и мёртвым. Её пальцы дрожали. Она перевернула тарелку — на обороте стояло клеймо: две буквы «В.С.» и дата — 1898 год. «В.С.» — Варвара Соболева. Анна ахнула. Она знала это имя — оно фигурировало в старых справочниках, как одна из немногих русских художниц-керамисток, работавших в технике подглазурной росписи. Но Варвара Соболева была её прабабкой. Мать когда-то обмолвилась об этом, но тут же замолчала, будто произнесла имя призрака.

— С вами всё в порядке? — спросил Евгений Павлович, заметив её побледневшее лицо.

— Да, — выдавила Анна. — Просто… я знаю эту мастерицу. Это моя прабабка.

Директор изумлённо поднял брови. Он тут же оживился, засуетился, предложил чай, но Анна отказалась — ей нужно было сосредоточиться. Она осмотрела все предметы сервиза: двадцать четыре тарелки, супницу, соусник, три блюда. На каждом был павлин, но в разных ракурсах. И на каждом — те самые спиральные завитки, которые она помнила с детства. Сомнений не оставалось: её детский рисунок был точной копией этого орнамента. Но как? Она никогда не видела этот сервиз, не бывала в усадьбе, не слышала о прабабушке. Мать намеренно скрывала всё, связанное с этой ветвью семьи.

— Евгений Павлович, — сказала Анна, стараясь говорить ровно, — скажите, а где именно, в каком месте усадьбы нашли сундук? И можно ли мне посмотреть на само место?

Директор замялся. — Место, конечно, можно, но усадьба сейчас в аварийном состоянии. Там обрушилась кровля, второй этаж почти рухнул. Но подвал, где был сундук, доступен. Только нужен проводник — местные не любят туда ходить, поговаривают, что там что-то нечисто.

— Нечисто?

— Ну, глупости, — отмахнулся он. — Говорят, после пожара там видели тени, слышали голоса. У нас городок маленький, все любят страшилки. Но если вы настаиваете, я попрошу сторожа Никиту проводить вас завтра утром.

Анна согласилась. Она не верила в призраков, но верила в тайны — и чувствовала, что именно там, в обгоревших стенах «Фазаньей поляны», скрывается ответ на вопрос, который мучил её всю жизнь: почему мать так испугалась её рисунка и что за проклятие шептала она тем вечером.

Вечер она провела в гостинице — единственной в городе, где пахло щами и хлоркой. Она лежала на скрипучей кровати и смотрела в потолок, прокручивая в голове события дня. Сервиз был подлинным, его стоимость могла достигать нескольких сотен тысяч рублей, но её волновало не это. Её волновали спирали. Она вытащила блокнот и набросала их — те самые завитки, что она видела на тарелках. И вдруг заметила, что если сложить их в определённом порядке, они напоминают буквы. Латинские буквы, образующие слово «COLUMBIA»? Нет, не совсем. Она пыталась составить осмысленную фразу, но у неё не хватало данных. Она решила, что это случайность — орнамент мог быть просто декоративным.

Но ночью ей приснился сон. Она стояла в пустой комнате, где стены были исписаны теми самыми завитками, и из центра рисунка выползал огонь. Огонь не обжигал, а, наоборот, холодил, и из него появлялась женская фигура — высокая, худая, с седыми волосами, собранными в пучок. Женщина смотрела на неё глазами, полными боли, и шептала: «Не ищи, дитя. Или ищи, но помни: за каждым павлином стоит тень». Анна проснулась с криком. Сердце колотилось, как у птицы в клетке. Она села, зажгла свет и дрожащей рукой записала сон в блокнот. Внизу она написала: «Тень» — и подчеркнула.

Утром она чувствовала себя разбитой. Но решимость не угасла. Никита, сторож, ждал у входа в музей — мужичок лет пятидесяти, с лицом, изрытым морщинами, и хитрым взглядом. Он вёл старый «уазик», и они покатили по разбитой дороге к усадьбе. По пути Никита рассказывал:

— Вы, главное, не бойтесь, барышня. Я там каждый день бываю, ничего страшного нет. А вот местные — они трусливые. Говорят, баба какая-то в белом бродит, но это пьяные бредни. Я сам видел только кошек да сов.

— Никита, а вы знаете, кому раньше принадлежала усадьба? — спросила Анна.

— Как не знать. Соболевым. Богатые были, художники. Потом после революции всё национализировали, сделали Дом творчества для художников. Там много народу бывало, даже из Москвы приезжали. А потом, в девяностые, всё заглохло. А пять лет назад — пожар. Сгорела почти вся, но подвал чудом уцелел.

— А люди? — осторожно спросила Анна. — В пожаре кто-нибудь погиб?

Никита помолчал. — Была одна женщина… молодая, она там сторожем работала. Мать девочки из приюта. Она не успела выбежать, говорят. Но это не точно, тело так и не нашли. Вроде бы она уехала до пожара, но больше её никто не видел.

Анна похолодела. Девочка из приюта? Она вспомнила, что вчера, когда проходила мимо здания приюта рядом с музеем, видела во дворе девочку, которая рисовала мелом на асфальте. Она не придала этому значения, но сейчас в голове щёлкнуло. Она спросила:

— А девочка… она жива? Она теперь в приюте?

— Алиса? — удивился Никита. — Да, живёт. Только не говорит. После того, как мать сгинула, она слова не вымолвила. Немая, бедолага. Но рисует хорошо. Я видел её рисунки — павлины какие-то странные, всегда павлины.

У Анны перехватило дыхание. Она хотела спросить ещё, но усадьба показалась из-за поворота — и слова застряли в горле.

Это было величественное, хотя и разрушенное здание. Два этажа, с колоннами и мезонином, обгоревшие стены чернели на фоне утреннего солнца. Стекол в окнах не было, крыша местами провалилась, и сквозь проёмы виднелось серое небо. Вокруг рос густой березняк, и ветер шелестел листвой, создавая впечатление, что усадьба дышит. Анна вышла из машины, замерла. Она чувствовала странное притяжение и одновременно отвращение — будто её тянуло в пропасть.

Никита провёл её к подвальному входу — низкой каменной арке, заваленной обломками кирпича. Они расчистили проход, и Анна, включив фонарик на телефоне, шагнула вниз. В подвале было прохладно, пахло сыростью и гарью. Стены были покрыты копотью, но в некоторых местах они были светлыми — там, видимо, стояла мебель. В углу находился тот самый сундук — большой, окованный железом, пустой, поскольку всё содержимое уже забрали в музей. Анна провела рукой по его крышке — и под пальцами нащупала какой-то рисунок. Она поднесла фонарь — на крышке был вырезан павлин, точно такой же, как на тарелках. Только он был грубее, явно сделан не рукой художника, а ножом.

Она вгляделась — и заметила, что вокруг павлина идут какие-то мелкие надписи. Они были почти стёрты, но Анна смогла разобрать несколько слов: «Тот, кто помнит огонь, откроет гнездо». Она сфотографировала надпись и попыталась прочитать дальше, но буквы сливались. И вдруг её осенило: если сложить рисунок с сундука и фотографии с тарелок в определённой последовательности, то получится некая карта. Она была в этом почти уверена. Но для этого нужно больше данных — нужно найти остальные части. Она почувствовала азарт, граничащий с одержимостью.

Внезапно снизу, из-под пола, донёсся глухой звук — будто кто-то постучал костяшками пальцев по дереву. Анна замерла, прислушалась. Стук повторился — отчётливый, ритмичный: три удара, пауза, два удара. Никита, стоявший у входа, насторожился:

— Слышали? Там кто-то есть.

— Это может быть ветер, — сказала Анна, но голос дрогнул.

Она опустилась на колени и постучала в ответ по полу. Снизу ответили — пять быстрых ударов. Сердце ухнуло вниз. Анна осветила пол — старые доски были подгнившими, но одна из них явно была поднята недавно, потому что по краям виднелись свежие зазубрины. Она подцепила доску ножом, который дал ей Никита, и с трудом подняла её. Под доской была тёмная пустота — небольшой лаз, уходящий вниз, в земляное углубление. Оттуда пахло плесенью и почему-то сладковатым дымом. Анна посветила фонариком — на глубине около метра виднелся глиняный пол и какие-то предметы.

— Никита, принесите верёвку, — попросила она.

Сторож принёс старый шланг, и Анна, обвязав себя, спустилась вниз. Лаз оказался коротким — около трёх метров в глубину, расширяющимся в маленькое помещение, похожее на тайник. Там лежали несколько керамических черепков и старая тетрадь в кожаном переплёте. Анна схватила тетрадь — она была исписана мелким бисерным почерком. Она открыла первую страницу: «Дневник Варвары Соболевой. 1898 год». Это было то, что ей нужно.

Она положила тетрадь в рюкзак и хотела уже выбираться, как свет фонарика упал на стену тайника. Там был нарисован углём павлин — огромный, почти в полный рост, с тремя хвостами. И у каждого хвоста было написано число: «12», «24», «36». Что это означало — она не знала, но запомнила. Она сделала снимок, и в этот момент снизу, из-под земли, донёсся звук — будто где-то далеко-далеко шумит вода. Или огонь. Это был не ветер. Это было что-то живое.

Анна быстро вылезла обратно, чувствуя, как трясутся руки. Никита помог ей выбраться, и они засыпали лаз обратно досками. Но у Анны в голове уже крутился калейдоскоп образов: павлины, даты, надпись на сундуке, этот дневник… и девочка Алиса, которая тоже рисовала павлинов. Она чувствовала, что нашла только начало, но конец этой истории таится где-то гораздо глубже — и она не остановится, пока не узнает правду.

Они вышли из усадьбы, и солнце уже клонилось к закату. Анна стояла на пороге, сжимая в руках тетрадь, и смотрела на чёрные остовы стен. Внезапно ей показалось, что в одном из верхних окон, где стёкол не было, мелькнула тень. Женский силуэт. Она моргнула — и тень исчезла. Никита ничего не заметил.

— Едем, барышня, уже темнеет, — сказал он.

Она кивнула, садясь в машину, но всё время, пока они ехали обратно, она оглядывалась назад, на усадьбу, которая медленно тонула в сумерках. Ей казалось, что оттуда за ней кто-то наблюдает.

В гостинице Анна сразу села читать дневник. Первые страницы были посвящены описанию жизни в усадьбе, работе над фарфором, но затем почерк становился нервным, торопливым. Варвара писала о том, что нашла нечто в лесу, нечто, что нельзя было показывать никому, и что она зашифровала это в рисунках павлинов, чтобы тайна не пропала. «Они придут за ней, — писала она. — Я знаю, что не переживу этой зимы. Но пусть тот, кто найдёт мои знаки, знает: сокровище не в золоте, а в правде. И правда сожжёт всё». Последняя запись обрывалась на полуслове.

Анна закрыла тетрадь и посмотрела в окно. В темноте, на улице, под фонарём, стояла маленькая фигурка — девочка с большими глазами, держащая в руках лист бумаги. Анна узнала её — Алиса из приюта. Девочка смотрела прямо на её окно. Анна открыла форточку и хотела позвать, но Алиса уже развернулась и побежала, оставив лист на скамейке. Анна выбежала на улицу, подобрала лист. Это был рисунок — павлин, но странный: его хвост был вытянут в стрелу, указывающую прямо на усадьбу. А внизу было написано детским почерком, явно не её рукой, а чьей-то, кто помогал ей: «Не ходи в лес, они ждут». Но сверху было пририсовано ещё одно слово, зачёркнутое, но Анна смогла разобрать его — «Спаси меня».

Она подняла глаза, но Алиса уже скрылась за поворотом. Холод пробежал по спине. Она стояла одна посреди ночного Зареченска, с дневником прабабки в одной руке и рисунком девочки в другой, и чувствовала, как тонкая нить её прошлого натянулась до предела, готовая либо порваться, либо вытащить на свет нечто такое, что изменит всё.

— Кто ты? — прошептала она в темноту. — И кто «они»?

Ответом ей был лишь шелест листьев и дальний, едва слышный крик ночной птицы.

Глава 2

Анна простояла под фонарём, пока холод не начал пробираться под лёгкую осеннюю куртку. Рисунок Алисы дрожал в её руках, и она снова вгляделась в него: павлин с хвостом-стрелой, указывающий на усадьбу, и надпись, сделанная явно чужой рукой — кто-то помогал девочке написать эти слова, или же Алиса не так нема, как кажется. «Не ходи в лес, они ждут» — это звучало как предупреждение, но «Спаси меня» перечёркивало всё, превращая угрозу в мольбу. Анна сунула рисунок в карман, крепче сжала дневник прабабки и вернулась в гостиницу.

В номере она заперла дверь на все замки, села на кровать и принялась перечитывать дневник Варвары Соболевой. Первые страницы были безобидными: описание имения, рецепты глазури, восторги по поводу новой печи. Но где-то с середины тетради тон менялся. Варвара писала: «Сегодня в лесу я нашла странный камень с вырезанным знаком. Я знаю, что он означает — это герб нашего рода, но почему он там, в чаще, где никто не ходит? Я попросила мужа проверить, но он только отмахнулся. Я чувствую, что скоро кто-то придёт. Придут за тем, что мы прячем. Я должна спрятать это лучше. Но как? Я придумала шифр — павлины. Три павлина — три пути. Пусть тот, кто знает нашу кровь, прочтёт». И дальше шли какие-то наброски, схематические рисунки, которые Анна не могла разобрать. Она перелистала страницу за страницей, но остальная часть дневника была занята списками расходов и зарисовками цветов. Видимо, Варвара решила не записывать всё явно, понимая, что дневник могут прочесть чужие.

Анна подошла к окну. На улице уже совсем стемнело, фонарь качался от ветра, и его свет дробился на мокром асфальте. Она думала о том, что Алиса, скорее всего, знает больше, чем может показать. Девочка не говорит, но рисует — это её язык. И если Анна хочет разгадать тайну, ей нужно подружиться с этой молчаливой девочкой, заставить её довериться.

Утром она встала рано, выпила крепкий кофе в гостиничной столовой, где пахло жареным луком и ещё чем-то неуловимым, и направилась в приют. Здание приюта оказалось серым двухэтажным особняком с облупившейся штукатуркой, окружённым высоким забором с колючей проволокой. Анна позвонила в калитку, и через минуту ей открыла полная женщина в халате, с усталым лицом.

— Вы к кому? — спросила она, окинув Анну подозрительным взглядом.

— Здравствуйте, я Анна Соболева, искусствовед. Я здесь в командировке, вчера я видела вашу воспитанницу Алису. Я хотела бы с ней поговорить, если можно.

— Алису? — Женщина, представившаяся Валентиной Петровной, заведующей, нахмурилась. — А зачем она вам?

Анна решила сказать правду, но не всю. — Я заметила, что она рисует павлинов. Это очень похоже на рисунки, которые я видела в старых документах в музее. Возможно, она видела их где-то раньше? Мне бы хотелось расспросить её.

Валентина Петровна вздохнула. — Она не говорит, вы же знаете. С тех пор, как её мать пропала при пожаре, она молчит. Только рисует и плачет иногда по ночам. Но врачи говорят, что это не органическое нарушение — она просто не хочет. Или не может. Она боится. Но раз вы из музея… проходите. Только не долго, у нас скоро завтрак.

Анна прошла за заведующей в здание. Внутри было тесно и шумно — дети бегали по коридору, кто-то плакал, воспитатели пытались навести порядок. Они поднялись на второй этаж, в комнату, где стояли несколько кроватей и столов. Алиса сидела на подоконнике, поджав ноги, и рисовала в альбоме. При виде Анны она не удивилась — она, будто ждала её. Девочка подняла глаза, и в них читалась странная смесь страха и надежды.

Анна присела рядом на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Привет, Алиса. Я Анна. Мы не знакомы, но я видела твои рисунки. Они очень красивые. Можно мне посмотреть?

Алиса медленно кивнула и протянула альбом. Анна открыла его — там было десятка два рисунков, все с павлинами, но каждый разными. Один павлин стоял на фоне усадьбы, другой — на фоне леса, третий — на фоне колодца. И в каждом хвосте были те же спиральные завитки, что и на фарфоре. Анна перелистнула на последнюю страницу — там был павлин с тремя хвостами, точно такой же, как она видела в тайнике. Под ним Алиса написала простым карандашом: «12, 24, 36». Те же числа.

— Ты видела это в усадьбе? — спросила Анна шёпотом, чтобы никто не слышал.

Алиса кивнула и ткнула пальцем в рисунок, затем указала на себя и на Анну. Она пыталась что-то сказать жестами — сложила руки, показывая, что это общее, что они связаны. Анна не совсем понимала, но чувствовала: девочка хочет сказать, что этот рисунок — ключ к чему-то, что касается их обеих.

— Ты знаешь, что это за числа? — спросила Анна.

Алиса замотала головой, но затем взяла альбом и написала на чистом листе: «Мама сказала, что это даты. 12, 24, 36 — что-то важное было в эти дни. Она не успела сказать, что».

Анна замерла. Даты? В дневнике Варвары тоже были даты — но не эти. Она записала: «Написано: 12 января 1900? Или 24 марта? Или 36 — может быть, 36-й год? Но тогда это 1936-й». Она задумалась. — А твоя мама рассказывала тебе о бабушке? О том, что у тебя были предки художники?

Алиса написала: «Мама говорила, что мы особенные. Что мы храним тайну. Но её убили за это. Она сказала, если я увижу женщину с такими же глазами, как у неё на старых фото — я должна показать ей знак. У вас такие же глаза, как у неё». И она показала на фотографию, которую нашла в альбоме — это была маленькая старая чёрно-белая карточка, приклеенная к обложке. На ней была женщина с тёмными волосами, собранными в пучок, — Варвара Соболева.

У Анны перехватило дыхание. Девочка каким-то образом знала её прабабку, знала, что у них схожие черты. Это было не случайностью.

— Алиса, ты не знаешь, где твоя мама могла спрятать что-то важное? Может быть, в лесу? Я нашла старый дневник в усадьбе, там говорится о трёх павлинах. Я думаю, это карта. Но мне нужна помощь.

Алиса напряжённо смотрела на неё, потом написала: «Мама боялась леса. Она говорила, что там есть люди, которые следят. Она оставила мне коробку, но её забрал какой-то мужчина. Он сказал, что он полиция, но я не поверила. Он был злой».

Анна похолодела. Полиция? Или кто-то притворялся? Она вспомнила разговор с Никитой — он говорил, что мать Алисы, возможно, не погибла, а просто исчезла. Что, если она жива и скрывается, а девочку держат здесь, под присмотром?

— Этот мужчина… как он выглядел?

Алиса взяла карандаш и быстро набросала портрет — высокий, широкоплечий, с острым подбородком и тёмными глазами. Анна узнала его — это был Борис Кротов, местный бизнесмен, который хотел купить усадьбу. Она видела его фотографию в газете, которую нашла в номере.

— Кротов, — прошептала Анна. — Он был здесь? Он приходил к тебе?

Алиса кивнула, и глаза её наполнились слезами. Она написала: «Он сказал, что если я кому-то расскажу, он убьёт меня, как убил маму». Девочка задрожала.

Анна обняла её, чувствуя, как маленькое тельце сотрясается от рыданий. — Тише, тише, я не дам тебя в обиду. Я разберусь с этим. Но мне нужно знать — ты можешь показать мне, где твоя мама прятала вещи? Может быть, вы ходили куда-то вместе в лес?