"ПРОБУЖДЕНИЕ"

Глава

Глава 1. Первый мак

Город Заозёрный просыпался неохотно, как старик, которому уже некуда спешить. Октябрьское утро выползло из-за крыш мутное, холодное, с запахом мокрой листвы и угольного дыма из старых котельных. Дождь кончился ещё затемно, но асфальт блестел, и лужи в выбоинах выглядели как зеркала, в которые никто не хотел смотреться.

Капитан Дмитрий Круглов терпеть не мог утренние вызовы.

Он сидел в патрульной машине, грея руки о кружку с остывшим кофе, и слушал, как сержант Сысоев на пассажирском сиденье пересказывает содержание вчерашнего матча. Сысоев был молод, полон энтузиазма и почему-то считал, что Круглова интересуют голевые передачи. Круглова не интересовало ничего, кроме сна, которого он недополучил из-за звонка дежурного в шесть утра.

— Говорят, центральный нападающий в этом сезоне — зверь, — Сысоев восхищённо цокал языком, листая телефон. — Девять голов в пяти матчах. Вы представляете, Дмитрий Борисыч?

— Не называй меня Дмитрий Борисыч, — устало ответил Круглов. — Я тебя старше всего на семь лет.

— Так привычнее. По уставу.

— По уставу сержант обращается к капитану по званию или по имени-отчеству. Но я разрешаю просто Димой. На вы. И хватит про футбол.

Сысоев обиженно замолчал, но ненадолго. Он был из тех людей, для которых тишина была врагом. Ему требовалось постоянно издавать звуки: перебирать ключами, постукивать пальцами по приборной панели, насвистывать что-то из репертуара, который Круглов не узнавал и не хотел узнавать.

— А чего мы вообще здесь стоим? — спросил Сысоев через минуту. — Вон уже полвосьмого. Пора бы кофе нормального выпить, а не этой бурды из термоса.

— Ждём.

— Чего?

Круглов не ответил. Он сам не знал чего. Просто было чувство, что утро не задалось с самого начала. Обычно в его работе рутина перемежалась с редкостной скукой: пьяные драки в пятницу вечером, кражи из магазинов, домашние дебоши, которые заканчивались примирительными протоколами. Заозёрный — маленький город, сорок тысяч населения, все друг друга знают. Здесь не случалось ничего такого, что могло бы взволновать областную прессу. И это Круглова вполне устраивало.

Он перевел взгляд на парк.

Парк имени 30-летия Победы был главным зелёным пятном Заозёрного. Летом там было людно: мамочки с колясками, пенсионеры на лавочках, влюблённые парочки у фонтана, который работал раз в неделю по техническим причинам. Осенью парк пустел. Дорожки покрывались прелыми листьями, фонари горели тускло (их и летом-то не чинили), скамейки чернели от сырости. Местные обходили парк стороной после девяти вечера — не потому что боялись, а потому что там было тоскливо и холодно.

Звонок поступил в 5:47. Патрульный Ершов, который нёс ночное дежурство, обнаружил тело.

Круглов уже отправил Ершова на выезд оформлять протокол, а сам остался ждать начальника. Полковник Горелов был человеком старой закалки: он считал, что если случилось убийство (а это выглядело как убийство, хотя точных подтверждений пока не было), то на месте должны присутствовать все, включая, возможно, собаку-ищейку, которую Горелов требовал завести ещё три года назад. Собаку не завели. Горелов ворчал, но обходился людьми.

— Приехал, — сказал Сысоев, глядя в зеркало заднего вида.

Чёрный «УАЗ» начальника полиции вкатился на парковку, неуклюжий и важный, как бегемот. Круглов вздохнул, допил остатки кофе, поморщился — горько, холодно, мерзко — и вылез из машины.

Горелов выбирался из «УАЗа» медленно, с достоинством человека, чей вес давно перевалил за центнер, а одышка стала привычным спутником. Он был в парадном кителе, хотя до парада было далеко, — это означало, что он уже знал: случай серьёзный. Местное телевидение может приехать. Может, даже городская газета. Горелов любил выглядеть хорошо перед камерами.

— Круглов, — сказал он вместо приветствия. — Что у нас?

— Пока не ясно, товарищ полковник. Ершов на месте. Говорит, женщина. Без видимых повреждений. Но он не стал трогать.

— Молодец Ершов. Идём.

Они двинулись по центральной аллее парка. Дорожка была скользкой, Горелов дважды споткнулся, но сохранил равновесие. Круглов шёл за ним, глядя на затылок начальника — лысеющий, с глубокой вертикальной морщиной на шее, похожей на шрам.

Ершов стоял у скамейки, ссутулившись, и вид у него был такой, будто его сейчас вырвет. Рядом маялся местный участковый Лебедев — старый пьянчужка с красным носом, которого держали на службе только благодаря многолетнему стажу и умению находить общий язык с алкашами. Лебедев был трезв — по крайней мере, сегодня, — но выглядел так, будто мечтал о рюмке.

— Показывай, — кивнул Горелов.

Круглов подошёл ближе и увидел.

Он видел трупы раньше. В Заозёрном, как и в любом другом городе, умирали люди: сердечные приступы, несчастные случаи, иногда — если уж совсем не везло — суициды. Но такого он не видел никогда.

Женщина лежала на скамейке, вытянувшись ровно, словно её укладывал паралитик с манией симметрии. Руки — вдоль туловища, ладони раскрыты вверх, ноги прямые, ступни вместе. Голова чуть повёрнута набок, как у спящего ребёнка, который ищет удобную позу. Серая куртка расстёгнута, под ней — тёмный свитер. Свитер был застёгнут до самого горла, хотя погода позволяла и не застёгиваться. Круглов заметил это позже, а сначала его взгляд упёрся в лицо.

Лицо женщины было спокойным. Не просто спокойным — умиротворённым. Брови не сведены, губы не сжаты, веки сомкнуты без напряжения, как у той, кто сама закрыла глаза перед сном. Круглову вдруг стало не по себе. В этом спокойствии было что-то неправильное. Слишком правильное.

И цветы.

На груди женщины лежал мак. Один, крупный, свежий, с тёмно-красными лепестками, которые казались почти чёрными в сером свете утра. Лепестки на глазах. Два, по одному на каждый — они закрывали веки, как маленькие кровавые повязки.

— Что это? — спросил Горелов, и его голос дрогнул. — Это... что это за хрень?

— Мак, — ответил Круглов. — Красный мак.

— Я вижу, что мак. Я не слепой. Почему мак?

Круглов не знал. Он вообще ничего не знал. Он смотрел на тело, на гладкую ткань свитера, на безжизненные пальцы с некрашеными ногтями, и в голове у него прокручивалась одна и та же мысль, простая и дурацкая: кто-то пришёл сюда вчера ночью и положил ей на грудь цветок.

— Убийство? — спросил Ершов. Голос у него был сиплый, будто он накричался на стадионе. — Или сердечный приступ?

— Сердечные приступы не сопровождаются маками на глазах, — отрезал Горелов. — Лебедев!

Участковый подскочил.

— Кто такая?

Лебедев замялся, полез в потрёпанный блокнот. Пальцы у него тряслись, но не от похмелья — от нервов.

— Ирина Сергеевна Морозова, — прочитал он, часто моргая. — Сорок два года. Проживает по улице Ленина, дом пятнадцать, квартира восемь. Преподаватель русского языка и литературы, школа номер шесть. Замужем. Муж — Морозов Виктор Степанович, бывший военный, сейчас работает в автосервисе.

— Замужем, — повторил Горелов. — Муж уже знает?

— Звоню только что, — сказал Круглов. — Думал, сначала вы посмотрите.

— Звони сейчас. И пусть приходит. Но без истерик, если получится.

Круглов отошёл в сторону, достал телефон. Набрал номер, который ему дал Лебедев. Гудки были длинными, четыре, пять, шесть. Потом щелчок, тяжёлое дыхание.

— Слушаю.

— Виктор Степанович? Это капитан Круглов из полиции. Вам нужно приехать в парк имени 30-летия Победы. Ваша супруга...

Он хотел сказать «найдена», но запнулся. В голову лезли официальные формулировки: «обнаружена без признаков жизни», «прибытие необходимо для опознания», «просим сохранять спокойствие». Он вдруг почувствовал себя палачом, который зачитывает приговор.

— Что с Ириной? — Голос Морозова был ровным, почти безразличным. Это насторожило Круглова. Обычно родственники или начинают плакать сразу, или впадают в агрессию. Тут была пустота.

— Приезжайте, Виктор Степанович. Я всё объясню на месте.

— Приеду, — и мужчина повесил трубку.

Круглов убрал телефон, вернулся к скамейке. Горелов уже давал указания: оцепить место, вызвать следователя, не подпускать зевак. Зевак пока не было — только редкие прохожие на другой стороне улицы косились на полицейские машины, но не решались подойти.

— Круглов, — Горелов поманил его пальцем. — Скажи мне честно: ты такое раньше видел?

— Нет.

— Я тоже, — полковник понизил голос. — Я, знаешь, за тридцать лет службы всякого насмотрелся. Но чтобы кто-то выкладывал тело как на выставке... Это не пьяная драка. Не заказное, не бытовое. Это что-то другое.

Круглов согласно кивнул. Он сам уже начал подозревать, что сегодняшнее утро — это та самая черта, после которой всё в его спокойной жизни пойдёт по-другому. Возможно, он смотрит на первую жертву серийного убийцы. Возможно, их город, маленький, сонный, заштатный Заозёрный, станет местом охоты.

— Документы при ней? — спросил он у Ершова.

— В кармане куртки, — Ершов мотнул головой в сторону тела, но даже не попытался залезть. — Паспорт, ключи, какой-то чек из аптеки. Больше ничего.

— Телефон?

— Нет. Отсутствует. Или сама забыла, или убийца забрал.

Горелов задумчиво потёр переносицу. В этом жесте было что-то почти комичное — большой, неповоротливый человек, застывший над трупом с маками, будто пытался запомнить его для отчёта.

— Что говорит врач? — спросил он. — Скорую вызвали?

— Сейчас будет, — ответил Круглов.

И действительно, через минуту у входа в парк пронеслась сирена, и белая «Газель» скорой помощи подкатила к ограждению. Из кабины выпрыгнул фельдшер — молодой парень, лет тридцати, в синей форме, со спортивной сумкой через плечо. Круглов его знал: Алексей Аркадьевич, сын патологоанатома. Вежливый, тихий, иногда подменял кого-то на ночных сменах.

— Здравствуйте, капитан, — Алексей кивнул Круглову. У него были внимательные серые глаза и спокойные, чуть замедленные движения — как у людей, которые привыкли работать с больными, а не с трупами. — Показывайте.

Круглов отвёл его к скамейке.

Алексей остановился в трёх метрах, осмотрел тело, не приближаясь. Лицо его не изменилось — ни удивления, ни испуга, ни профессионального любопытства. Только лёгкое напряжение в уголках губ.

— Так, — сказал он после паузы. — Признаков насилия не видно. Кровь отсутствует. Поза неестественная: обычно в агонии люди мечутся или застывают в скрюченном состоянии. Эта выложена специально.

— Спала? — спросил Горелов.

— Не уверен. Возможно, ей ввели что-то снотворное. Или удушение, которое не оставляет следов. Но я не патологоанатом, товарищ полковник. Моё дело — констатировать смерть. А выяснять причины будут в морге.

— Мы поняли, — Горелов вздохнул. — Забирайте.

Алексей надел перчатки, аккуратно снял маки с тела, положил их в пластиковый пакет, который Круглов предусмотрительно протянул. Затем фельдшер присел на корточки, проверил пульс (хотя труп был уже холодным, с трупными пятнами на спине — значит, лежала не меньше четырёх часов), записал что-то в блокнот.

— Умерла примерно между часом и тремя ночи, — сказал он поднимаясь. — Причина, повторюсь, не ясна. Но я бы поставил на отравление или передозировку. Зрачки расширены, цвет лица слишком спокойный. Такое бывает при барбитуратах.

— Барбитураты — это снотворное? — уточнил Круглов.

— Да. Сильное. В больших дозах вызывает остановку дыхания во сне. Человек просто не просыпается.

Горелов и Круглов переглянулись.

— Кто мог достать снотворное? — спросил полковник.

— Врачи, медсёстры, фельдшеры, аптекари, — Алексей пожал плечами. — Или купить на чёрном рынке. Ваша работа, товарищ полковник.

Он жестом подозвал двух санитаров, которые уже расстилали носилки. Тело Ирины Морозовой уложили, прикрыли простынёй и понесли к машине. Горелов проследил взглядом, потом перевёл взгляд на Круглова.

— Ты составил описание места происшествия?

— Почти, — соврал Круглов. У него был набросок на телефоне, но он знал, что Горелов захочет официальный документ на бумаге.

— Тогда садись и пиши. А я позвоню в область.

— В область? — Круглов удивился. — У нас же есть следователь прокуратуры...

— Следователь у нас, Круглов, — это Смородинов, который в прошлом году забыл приобщить вещдоки по делу о краже. Я с ним даже крысу за верёвочку не доверю, не то, что серийного убийцу. — Горелов говорил всё тише, но злее. — Или ты думаешь, что это несчастный случай? Муж пришёл, напоил жену снотворным и украсил маками? Не смеши меня. Здесь почерк. Здесь ритуал. Нам нужен профи.

— Профи из области?

— А из кого? Из Москвы не вызовешь — засмеют. Областной центр в трёх часах езды. У них там есть одна... — Горелов замялся, подбирая слово. — Детектив, специалист по ритуальным убийствам. Женщина. Что-то слышал о ней. Она раскрыла дело о маньяке в Краснокамске три года назад.

Круглов попытался вспомнить, читал ли он что-то подобное в новостях. Не вспомнил.

— Как её зовут?

— Ева. Фамилию я забыл. Но найду. Она дочь нашего старого знакомого — покойного капитана Стрельцова. Помнишь? Он застрелился лет десять назад.

— Не при мне, было, — сказал Круглов. Он служил в Заозёрном всего седьмой год.

— Ну, не важно. Я позвоню, попрошу командировку. А ты пока собери всё, что возможно, на месте. И поговори с мужем, когда приедет. Без грубости. Он пока не подозреваемый.

— Слушаюсь.

Горелов ушёл к своей машине, громко дыша и отмахиваясь от Сысоева, который попытался, было подать ему рацию. Круглов остался стоять возле пустой скамейки.

Сысоев подошёл, виновато пряча глаза.

— Дмитрий Борисыч... то есть просто Дим. А правда, что маки ядовитые?

— Правда. В маке содержится опий. Если съесть много, можно умереть.

— Думаете, она их съела?

Круглов покачал головой. Он смотрел на асфальт перед скамейкой — там было чисто. Ни следов крови, ни окурков, ни брошенных шприцев. Убийца был аккуратен. Возможно, даже одержим аккуратностью.

— Вряд ли, — ответил он, наконец. — Это символ. Что-то вроде подписи. Он хотел, чтобы маки заметили.

— Зачем?

— Этого я, Сысоев, не знаю. Но скоро узнаем.

Он присел на корточки, разглядывая гравийную дорожку. Место было проходное, затоптанное. Но там, где обычно люди ходили по центру, убийца, видимо, обошёл скамейку сзади. Круглов нашёл отпечаток — смутный, почти неразличимый. Размер где-то 43-й. Мужской. Обувь с гладкой подошвой, не кроссовки, а что-то типа ботинок или рабочих полусапог.

— Сысоев, — сказал он. — Принеси гипс из машины. И скажи Ершову, чтобы он прошёлся по периметру. Может, камеры есть у магазинов напротив.

— Камеры? — Сысоев хмыкнул. — В Заозёрном камеры только у банкомата. И те работают через раз.

— Делай, что сказано.

Когда Сысоев ушёл, Круглов выпрямился и посмотрел на кроны деревьев. Ветер шевелил оставшиеся листья, срывал их, кружил над скамейкой. Он подумал об Ирине Морозовой, учительнице литературы. О том, что несколько дней назад она стояла у доски и рассказывала школьникам про «Анну Каренину» или «Войну и мир». Может быть, читала стихи Ахматовой. Может быть, улыбалась, когда кто-то из учеников отвечал невпопад. А теперь её улыбка застыла, и веки закрыты маками, и никто никогда не узнает, о чём она думала в последнюю минуту.

Круглов достал сигарету, закурил, хотя парк был общественным местом и курить здесь запрещали. Он вообще много чего нарушал, когда был в себе уверен. Но сейчас уверенности не было.

Он взглянул на часы: 8:42. Через полчаса приедет муж. Через час — следователь из прокуратуры. Через два — возможно, начнётся пресс-конференция, которую Горелов будет вести с надрывом и пафосом. А пока только тишина, ветер, запах мокрых листьев и красный мак, который Алексей увёз в морг в полиэтиленовом пакете.

«Первый», — подумал Круглов. — «Это только первый».

Он не знал, что окажется прав в самом страшном смысле этого слова.

*Парк имени 30-летия Победы*

8:47 утра

Чёрный «УАЗ» Горелова уже уехал. Скорая давно скрылась за поворотом. Только Круглов остался, сидя на корточках возле скамейки, сжимая в пальцах окурок. Небо над Заозёрным затягивало новыми тучами — к обеду обещали дождь, который смоет последние следы. Убийца, если он был профессионалом, наверняка это просчитал.

Но Круглов не знал тогда, что убийца не рассчитывал на погоду. Убийца рассчитывал на то, что его никто не ищет, потому что никто не смотрит на женщин с разбитыми лицами, на протоколы с пометкой «дело прекращено за примирением сторон», на тихие крики за закрытыми дверями.

Он ошибался. Теперь смотрели все.

Но было уже поздно.

Красный мак увёз фельдшер в синей форме, спокойный и деловитый. Алексей Аркадьевич, которого все в городе знали как вежливого парня со скорой. Алексей, который любил маки с детства, потому что маки напоминали ему кровь, которой никогда не было видно, когда отец бил мать.

Но об этом Круглов узнает гораздо позже.

А пока — город просыпался. Где-то залаяла собака. Загудел автобус на остановке. Обычный день в Заозёрном начался.

Только одна скамейка в парке опустела, и на ней осталось лишь маленькое тёмное пятно — может, от влаги, может, от лепестка, закатившегося под деревянную планку.

Красного мака уже не было.

Но он вернётся.

Глава 2. Тот, кто остался

Виктор Степанович Морозов появился в парке через двадцать минут после звонка. Круглов успел составить примерное описание места, сфотографировать скамейку с четырёх ракурсов и дать указание Сысоеву объехать ближайшие дома в поисках свидетелей. Участковый Лебедев, которому Горелов велел оставаться на месте, стоял у входа в парк с таким видом, будто его вот-вот вырвет. Наверное, сказывался вчерашний перегар.

Муж подошёл пешком. Он жил недалеко — улица Ленина, дом пятнадцать, это всего в трёх кварталах от парка. Круглов узнал его по описанию Лебедева: высокий, коренастый, лет пятидесяти, с короткой стрижкой и тяжёлой челюстью. На нём была старая куртка-аляска, рыбацкие штаны и резиновые сапоги, хотя дождь давно кончился. Вид у него был такой, будто он только что собирался на рыбалку или с собакой гулять — но собаки с ним не было.

— Где? — спросил Морозов, не здороваясь.

Круглов поднялся со скамейки (на которой ещё полчаса назад лежало тело, но сейчас он об этом старался не думать) и сделал шаг навстречу.

— Виктор Степанович, я капитан Круглов. Примите мои соболезнования.

— Соболезнования я приму потом. Где она?

— Вашу супругу уже увезли в морг. Для установления причины смерти.

Морозов остановился. Лицо его не дрогнуло — ни тени горя, ни удивления. Только лёгкое подёргивание щеки, которое могло означать что угодно: от нервного тика до сдерживаемой ярости. Круглову такие люди не нравились. Слишком собранные. Слишком непроницаемые. С такими сложно разговаривать, потому что они не дают тебе зацепок.

— В морг, — повторил Морозов. — Значит, точно мертва.

— Да.

— Как?

— Пока не ясно. При вскрытии скажут.

Морозов перевёл взгляд на скамейку, потом на ограждение из желтой ленты, которой Ершов обмотал периметр. Посмотрел на пятно на асфальте — Круглов уже присыпал его песком, чтобы сохранить возможные следы. Мужчина долго вглядывался в это пятно, будто надеялся увидеть там ответ на свой вопрос.

— А цветы? — спросил он внезапно. — Мне сказали, при ней были цветы.

— Откуда вы знаете?

— Ершов обмолвился. Когда звонил. Сказал, что у неё на груди мак.

Круглов мысленно выругался. Ершов был дурак, и сейчас он это подтвердил ещё раз. Разглашать детали родственникам до окончания следствия — грубейшее нарушение. Но Морозов уже знал, и деваться было некуда.

— Да, — сказал Круглов. — Красный мак.

— И что это значит?

— Пока не знаем. Может быть, просто совпадение. Или кто-то решил таким образом...

— Кто-то, — Морозов усмехнулся, но без веселья. — Вы думаете, её убили? Вы считаете, что маньяк в нашем городе завёлся? В Заозёрном? — он почти выплюнул название города, как ругательство.

— Виктор Степанович, я ничего не считаю. Я собираю факты. «Могу ли я попросить вас ответить на несколько вопросов?— Против.

— Тем не менее.

Круглов указал на скамейку подальше, где не было ленты. Морозов сел, не глядя под ноги. Круглов присел рядом, стараясь соблюдать дистанцию. В кармане у него был диктофон — он включил его незаметно, когда Морозов приблизился. Горелов учил: «Всегда записывай разговоры с родственниками. Потом они забывают, что говорили, и начинают противоречить. Это твой козырь».