След крови

Но сейчас факты были таковы:

Её напарника убили. То, что похоронили год назад, было не им. Настоящее тело всё это время лежало в архиве, в мешке для вещдоков.

На запястьях Волкова и других жертв были странные ожоги — необъяснимые с точки зрения судебной медицины.

В руке Волкова была зажата бронзовая перчатка, которая теперь сидела на её собственной руке и отказывалась сниматься.

Перчатка… говорила.

— Если я схожу с ума, то пусть это будет последовательное безумие, — пробормотала Вера.

Она вернулась на диван, села, вытянула ноги. Посмотрела на перчатку. Бронза тускло блестела в утреннем свете. На тыльной стороне, там, где у обычной перчатки был бы шов, тянулись три параллельных желоба — гладких, отполированных, будто внутри них что-то скользило. Тысячу раз? Миллион? На краю каждого желоба Вера заметила крошечные отверстия — диаметром не больше булавочной головки.

Нити-резонаторы, — пришло в голову непонятно откуда. Она не знала этого слова, не слышала его никогда. Но перчатка, казалось, вложила знание прямо в её сознание. Как будто открыла маленькую дверцу в библиотеку, о существовании которой Вера не подозревала.

— Ладно, — сказала она. — Будем действовать научно.

Достала телефон, включила диктофон. Привычка — все свои рассуждения она записывала, чтобы потом расшифровать и не упустить детали.

«Четыре шестнадцать утра. На правой руке находится металлический предмет, внешне напоминающий латную перчатку. Материал — предположительно бронза или бронзоподобный сплав. Предмет не снимается механическими способами. При попытке снятия — сжатие, вызывающее болевые ощущения. В тактильном контакте — тёплый. Температура примерно тридцать шесть — тридцать семь градусов, что соответствует температуре человеческого тела».

Она замолчала. Потом добавила:

«Наблюдаются несанкционированные слуховые галлюцинации в форме шёпота. Содержание: "Ты видишь то, что видел он". Требуется дальнейшее наблюдение».

Вера нажала «стоп» и убрала телефон. Встала, подошла к аптечке — обычный советский шкафчик над раковиной, — достала корвалол, накапала в стакан. Выпила. Помогло не сильно.

Она попробовала ещё раз — медленно, методично, без паники. Смазала руку растительным маслом. Дёрнула. Перчатка даже не шелохнулась. Тогда Вера набрала ванну с холодной водой — от температуры металл должен был сжаться, расшириться? — но бронза осталась такой же тёплой, как и её собственное тело.

— Ты надо мной издеваешься, — сказала она перчатке.

Перчатка молчала.

Но в тишине квартиры Вера услышала кое-что другое. Слабый, едва уловимый звук — как будто очень далеко кто-то плакал. Женщина. Или ребёнок. Звук был неестественным, он шёл не извне, а изнутри — из той самой библиотеки, которую перчатка только что приоткрыла.

Концентрация, — сказала она себе. — Ты прокурор. Ты расследуешь убийства. Если этот предмет — вещественное доказательство, ты должна его изучить. Даже если он ведёт себя странно.

Вера закрыла глаза. Плач стал громче. А потом — резкий рывок, и она перестала чувствовать собственное тело.

Она стояла в чужой комнате.

Комната была маленькой, захламлённой — дешёвые обои в цветочек, продавленный диван, на стене плакат с группой «Король и Шут». Пахло перегаром и жареной картошкой. Вера не понимала, как она здесь оказалась — секунду назад была в своей квартире, в своей ванной, а теперь…

Она попыталась пошевелиться — и не смогла. Тело не слушалось. Она была не в своём теле. Она была наблюдателем, привязанным к чьим-то глазам. Чьи-то руки — грязные, с обкусанными ногтями — лежали на коленях. Женские? Мужские? Не понять.

А потом дверь открылась.

В комнату вошёл мужчина. Высокий, в тёмном пальто, лицо скрывал капюшон. Он двигался плавно, бесшумно — как тень. В руке он держал что-то продолговатое, тёмное. Вера не сразу поняла, что это, а когда поняла — её пронзил холод.

Нож. Охотничий, с широким лезвием и костяной рукояткой.

— Пожалуйста, — услышала Вера свой собственный голос — нет, не свой, а голос того, чьими глазами она смотрела. Женский. Молодой. Испуганный. — Пожалуйста, не надо.

Мужчина не ответил. Он подошёл ближе — и Вера увидела его руки. Обычные руки, в чёрных перчатках. На левой что-то блеснуло — бронза. Точно такая же бронза, как у Веры на правой. Только зеркально отражённая.

— Ты видишь то, что видел он, — повторил шёпот, но теперь он звучал не в голове Веры, а прямо в этой комнате, будто сам воздух её произносил.

Женщина закричала.

Вера хотела закрыть глаза, но не могла — она была заперта в чужом восприятии. Удар. Боль вспыхнула в груди — не физическая, а какая-то метафизическая, как будто лезвие прошло сквозь пространство и время и вошло прямо в сердце Веры. Она закричала вместе с женщиной, закричала так, что разорвала горло, и провалилась в темноту.

Она очнулась на полу собственной ванной.

Лицо было мокрым от слёз. В груди кололо — не больно, но неприятно, как будто после долгого бега. Вера с трудом поднялась, опираясь на край ванны, посмотрела на правую руку.

Бронзовая перчатка сидела на месте. Из желобков на тыльной стороне выдвинулись три тончайшие нити — прозрачные, почти невидимые, тоньше волоса. Они свисали с её запястья, мерцая в утреннем свете, и плавно покачивались, будто живые.

— Что… — голос сел, превратился в хрип. — Что это было?

Она поднесла руку к лицу. Нити не касались кожи — они парили в миллиметре от неё, всё ещё вибрируя. Вера осторожно потянулась к ним пальцами левой руки — и нити тут же втянулись обратно в желобки, исчезнув так же быстро, как появились.

Десять секунд жизни жертвы, — поняла она. — И пять секунд рук убийцы.

Перчатка показала ей смерть. Чью-то чужую смерть, которая случилась неизвестно где и неизвестно когда. Но Вера знала эту женщину. Та самая девушка с Каширского шоссе, чьё тело нашли в мусорном контейнере три недели назад. Формально — передозировка. Неформально — Вера тогда сразу заметила странные ожоги на запястьях, но не смогла пробить повторную экспертизу: начальство списало всё на лишние траты.

Ошибка, подумала Вера. Я тогда ошиблась. А теперь — теперь я знаю правду.

Она подошла к раковине, посмотрела на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела женщина с бледным лицом, с красными глазами, с трясущимися руками. Женщина, которая только что пережила чужую смерть. Которая почувствовала боль убитой.

Вера открыла кран, умылась ледяной водой. Потом включила диктофон снова.

«Пять тридцать утра. Предмет активировался. Из желобков выдвинулись тонкие нити предположительно резонаторного типа. После контакта с нитями — спонтанное визуальное восприятие событий, идентифицированных как последние секунды жизни неизвестной женщины. Также — визуальный контакт с руками возможного убийцы. На левой руке убийцы обнаружен предмет, аналогичный находящемуся на моей правой руке, но зеркально ориентированный. Наблюдаются ярко выраженные соматические реакции: боль в грудной клетке, тахикардия, обильное слезотечение. Общая продолжительность — предположительно пятнадцать секунд".

Она хотела добавить ещё что-то, но передумала. Выключила диктофон. Достала из ящика блокнот — тот самый, в котором вела все свои заметки по «висякам», — и написала крупными буквами:

ЛЕВАЯ ПЕРЧАТКА. УБИЙЦА ДЕВУШКИ С КАШИРКИ — ТОЖЕ ОБЛАДАТЕЛЬ АРТЕФАКТА. ВОЗМОЖНО, НЕ ОДИН.

Потом посмотрела на свои дрожащие пальцы и дописала:

ЦЕНА: БОЛЬ. ПОСЛЕ ПЕРВОГО ВИДЕНИЯ — ТАХИКАРДИЯ И СЛАБОСТЬ.

Вера отложила ручку. Села на край ванной, обхватила голову руками. Мысли метались: как это вообще возможно? Откуда взялась перчатка? Почему она показала именно эту смерть? И главное — почему Волков держал её в руке?

Она закрыла глаза. Перед внутренним взором снова появилась фигура убийцы в капюшоне, бронза на левой руке, нож. И шёпот, который она слышала дважды — в архиве и в видении.

Ты видишь то, что видел он.

Кто — он? Волков? Или кто-то другой?

Вера почувствовала, как внутри неё поднимается волна тошноты. Она едва добежала до унитаза — её вырвало жёлчью. Организм реагировал так, будто она сама только что получила ножевое ранение. Сердце колотилось как бешеное — она машинально нащупала пульс на левой руке: сто двадцать ударов в минуту.

Не смертельно, но близко.

Она отдышалась, сполоснула рот. Посмотрела в зеркало ещё раз — теперь оно показывало женщину, которая только что увидела чужую смерть и поняла, что это был не сон, не галлюцинация, не помутнение рассудка. Это было настоящее. Она пережила чужие последние пятнадцать секунд.

И теперь знала то, чего не знала минуту назад: убийца девушки с Каширки носит такую же перчатку, только на левой руке.

— Значит, есть пара, — прошептала Вера. — И тот, кто носит левую… он может не только убивать. Он может что-то ещё. Иначе зачем Волкову эта?

Она вспомнила тело напарника: ожоги на запястьях, буква «Т», выжженная на коже. И главное — мешок для вещдоков в архивном подвале. Если Волкова убили и спрятали, значит, он знал то, что не должен был знать. И перчатка — ключ к этому знанию.

Ты видишь то, что видел он.

Возможно, Волков тоже надевал эту перчатку. Возможно, он видел те же смерти. Возможно, он попытался пойти против того, кто носил левую. И заплатил за это.

— Я не повторю твою ошибку, Илья, — сказала Вера в пустоту. — Но я докопаюсь до правды. Даже если эта штука меня убьёт.

Бронзовая перчатка на её правой руке чуть заметно вибрировала — как кошка, которая замурлыкала в ответ на ласку. Или как змея, почуявшая добычу.

Отдел по расследованию особо важных дел. Понедельник, 9 утра.

Вера вошла в кабинет с таким видом, будто ничего не случилось. Серый брючный костюм, белая блузка, волосы стянуты в тугой пучок. Никто бы не сказал, что она провела выходные, блуждая от чужих смертей и, пытаясь снять с руки бронзу, которая не снималась.

Правую руку она прятала под длинным рукавом пиджака. К счастью, перчатка оказалась довольно тонкой — под тканью её почти не видно. Только лёгкое утолщение на запястье, которое можно было принять за браслет или часы с широким ремешком.

— Гордеева, зайдите, — раздалось из кабинета начальника.

Алексей Петрович Соболев, полковник юстиции, мужчина пятидесяти пяти лет с лицом бульдога и характером сейфа, сидел за столом и просматривал какие-то бумаги. Вера вошла, закрыла дверь, села напротив.

— Что у вас с рукой? — спросил он, не поднимая головы.

— Растяжение, — соврала Вера. — Упала с лестницы.

Соболев хмыкнул, но допытываться не стал. Он вообще не любил деталей. Ему нужны были дела — раскрытые, подписанные, сданные в архив. Всё остальное его интересовало постольку-поскольку.

— По поводу вчерашней находки в архиве, — сказал он, откладывая бумаги. — Я дал указание передать все материалы в центральный аппарат. Труп Волкова — это уже не ваша компетенция, Гордеева. Вы были его напарником, у вас личная заинтересованность. Отстраняетесь.

Вера похолодела.

— Алексей Петрович, я...

— Не перебивайте. — Соболев поднял на неё тяжёлый взгляд. — Я знаю, что вы думаете. Вы думаете, что там что-то нечисто. Возможно, вы правы. Но есть регламент, и есть приказы. Дело Волкова передано в управление собственной безопасности. С ними и будете общаться. Всё, что вы успели вывезти с места — включая тот странный предмет, который вы изъяли, — подлежит передаче.

Вера сжала правую руку под столом. Бронза отозвалась лёгким теплом — будто предупреждением.

— Я не могу передать предмет, — сказала она.

— Почему?

— Потому что он... — Вера запнулась. Сказать правду? Что бронзовая перчатка приросла к её руке, показывает видения чужих смертей и, возможно, принадлежала убийце её напарника? Соболев вызовет санитаров. Или того хуже — сам вызовет Туманова. А Туманов, полковник из секретного архива, уже звонил ей в субботу вечером. Интересовался, не находила ли она «каких-либо артефактов, представляющих историческую ценность». Голос у него был спокойный, участливый — почти отеческий. Именно это и насторожило Веру больше всего.

— Потому что он — вещественное доказательство, — закончила она. — И я как прокурор несу ответственность за его сохранность до передачи в лабораторию.

— Передадите сегодня до восемнадцати ноль-ноль, — отрезал Соболев. — Вопрос закрыт.

Вера вышла из кабинета, чувствуя, как в груди поднимается знакомая волна — не паника, нет, а холодная, тягучая злость на систему, которая всегда стремилась замять то, что не вписывается в отчёты. Год назад она позволила замять дело Волкова. Сейчас — нет. Сейчас у неё есть то, чего не было тогда.

Правда, — подумала она. — У меня есть правда. Я просто пока не умею её читать.

Она зашла в свой кабинет — маленькую комнату с одним окном, выходящим на стену соседнего здания, — и закрыла дверь на ключ. Сняла пиджак. Закатала рукав блузки.

Бронзовая перчатка тускло блеснула в свете люминесцентной лампы. Сегодня она казалась темнее, чем вчера — словно напиталась кровью видения. Или её собственным потом.

Вера осторожно коснулась желобков на тыльной стороне. Нити не выдвинулись. Но она почувствовала знакомый толчок — как будто внутри перчатки проснулось что-то живое. Голодное. Нетерпеливое.

Ещё, — прошептал голос в голове. Ещё видение. Ещё смерть. Ты хочешь знать правду? Тогда смотри.

Вера отшатнулась, выронив рукав. Она не будет смотреть. Не сейчас. Ей нужно подготовиться, найти способ контролировать артефакт, а не подчиняться ему. Она же прокурор — не орудие. Не палач.

Но в глубине души она уже знала, что выбор не за ней.

Перчатка выбрала её. Или Волков выбрал её, зажав артефакт в кулак перед смертью. А может, что-то другое — более древнее, более тёмное — выбирало всегда само, а люди были лишь временными носителями.

Вера села за стол, достала блокнот. Перечитала вчерашние записи. Потом открыла папку с делом убитой девушки с Каширки — той самой, чью смерть она увидела глазами. Имя: Алина Ковалёва, двадцать два года, студентка, без вредных привычек, не состояла на учёте. Никто не понял, как она оказалась в мусорном контейнере с иглой в вене.

Игла — это было липовое заключение. Вера перечитала акт судмедэкспертизы, который она тогда не подписала. «Следы инъекций в области локтевого сгиба». Но в видении не было никаких инъекций. Был нож. Был удар в грудь. Была левая перчатка убийцы.

Значит, у нас два типа смертей, — подумала Вера. — Одни — с ножом и видны настоящие раны. Другие — инсценировки под естественные причины или несчастные случаи. Ожоги на запястьях — общие для всех. Но настоящая причина смерти может быть разной.

Она взяла ручку и написала на полях: ПЕРЧАТКА ЛЕВАЯ — ВОЗМОЖНО, СТИРАНИЕ ПАМЯТИ ИЛИ ИЗМЕНЕНИЕ ВОСПРИЯТИЯ. ЗАСТАВЛЯЕТ ЖЕРТВУ УМИРАТЬ БЕЗ ВИДИМЫХ ПРИЧИН? ИЛИ ПРОСТО МАСКИРУЕТ НАСТОЯЩУЮ?

Где-то в здании хлопнула дверь. Вера вздрогнула — нервы были на пределе. Она посмотрела на часы: половина десятого. Есть ещё восемь с половиной часов до того, как она должна «передать» артефакт.

Не передам, — решила она. — Ни за что.

Она надела пиджак, застегнула пуговицы, тщательно спрятав правую руку. Взяла папку с делом Алины Ковалёвой. Вышла в коридор.

— Я поеду на место, — сказала она секретарше. — Если спросят, я в городе.

— Какое место, Вера Сергеевна?

— Каширское шоссе. Контейнерная площадка. Хочу ещё раз осмотреть место обнаружения трупа.

Секретарша пожала плечами, — мало ли какие, причуды у прокуроров. Вера спустилась на парковку, села в свой «Фольксваген». Перед тем как завести мотор, она посмотрела на правую руку.

— Ты мне покажешь то, что видел Волков, — тихо сказала она перчатке. — Но не сейчас. Сначала я хочу понять, с кем имею дело. А потом — потом мы навестим твоего хозяина.

Бронза чуть заметно потеплела.

Вера нажала на газ. «Фольксваген» выехал со стоянки и растворился в сером утреннем потоке.

Через два квартала от здания МВД чёрная «Волга» без опознавательных знаков тронулась следом.

Полковник Туманов поправил левую перчатку — тонкую, кожаную, скрывавшую бронзу — и набрал номер.

— Она выехала, — сказал он в трубку. — На Каширку. Готовьте «Зеркало». Похоже, наша девочка решила поиграть в детектива.

— Убрать её? — спросил голос на том конце.

— Нет. Пока нет. Пусть смотрит. Пусть видит. Чем больше смертей она пропустит через себя, тем ближе она будет к нам. А когда сломается — мы предложим ей выбор. Они всегда выбирают правильно. Или умирают.

Туманов отключил звонок и посмотрел на свои руки. Двадцать лет он чистил память. Двадцать лет он обеспечивал порядок. И ни разу — ни разу! — он не усомнился в правильности своего пути. Потому что правда не делает мир лучше. Правда разрушает. А стабильность — вот что нужно.

Ты ещё поймёшь, Вера Гордеева, — подумал он. — Ты ещё придёшь ко мне сама. С протянутой рукой. Или с перерезанным горлом. Как повезёт.

«Волга» свернула за угол и исчезла.

Вера на Каширке вышла из машины, подошла к мусорным контейнерам. Место было пустынным — серые панельные девятиэтажки, редкие прохожие, дворник, сметающий листву. Ничего необычного. Место, где девушка провела свои последние минуты.

Она закрыла глаза. Представила лицо Алины Ковалёвой — по фотографии из дела. У неё были карие глаза и веснушки. Она любила группу «Король и Шут», училась на филолога, подрабатывала в кофейне.

И кто-то в левой перчатке заставил её умереть.

— Я найду тебя, — прошептала Вера. — Клянусь.

И в этот момент перчатка на её правой руке сжалась — не больно, а предупреждающе. Как будто кто-то смотрел на неё.

Вера резко обернулась.

Никого. Только дворник, уткнувшийся в метлу. И чёрная машина на противоположной стороне улицы, которая тут же уехала, едва она повернула голову.

— Так, — сказала Вера. — Игры начались.

Она села в машину, завела мотор. На этот раз она поехала не в офис, а в другое место. Туда, где год назад «нашли» тело Волкова. В лесополосу под Тверью.

Потому что если перчатка показывает смерти, она покажет и ту, что была у неё перед глазами год назад. Главное — найти оружие. Или предмет, который был свидетелем убийства.

А она знала, где его искать.

Волков, держись, — мысленно сказала Вера. — Я иду.

Глава 3. Вкус чужой крови

Центральный морг. Вторник, 11:30.

Вера вернулась в морг на следующее утро с единственной целью — доказать самой себе, что видение в ванной было случайностью.

Семён Ильич встретил её у входа с неизменной чашкой кофе в руках и лицом человека, который не выспался трое суток подряд.

— Выглядите хуже, чем в субботу, — сказал он вместо приветствия. — И это я говорю как патологоанатом.

— Комплимент, — огрызнулась Вера, но беззлобно. Она действительно выглядела плохо: под глазами залегли тени, кожа приобрела землистый оттенок, а правую руку она инстинктивно прятала за спиной, хотя рукав пиджака и так скрывал перчатку.

— Что на этот раз? — спросил Семён Ильич, пропуская её внутрь. — Опять странные ожоги?

— Хуже. Мне нужно посмотреть вещдоки по делу Алины Ковалёвой. Та девушка с Каширки.

Патологоанатом остановился на полпути, повернулся к ней. В его глазах мелькнуло что-то — то ли понимание, то ли тревога.

— Дело закрыто, Вера Сергеевна. Передозировка.

— Дело закрыто фальшиво, — отрезала Вера. — И вы это знаете. Вы сами говорили мне тогда, что следы инъекций выглядят странно — будто их сделали уже после смерти.

Семён Ильич молчал несколько секунд, потом тяжело вздохнул.

— Вещдоки в седьмой комнате. Я провожу.

Седьмая комната для хранения вещественных доказательств находилась в подвале морга — холодное, стерильное помещение с металлическими стеллажами от пола до потолка. Здесь пахло спиртом, формальдегидом и ещё чем-то неуловимым — запахом насилия, который въедался в стены десятилетиями. На каждом ящике была бирка с номером дела.

Семён Ильич достал с полки пластиковый контейнер, поставил на стол. Открыл.

Внутри лежали: одежда Алины Ковалёвой — джинсы, свитер, бельё; шприц с остатками жидкости; и нож.

Вера замерла.

Нож был охотничий, с широким лезвием и костяной рукояткой. Точно такой же, как в её видении. Тот самый нож, который вошёл в грудь девушки, когда Вера смотрела её глазами.

— Этот нож не фигурировал в деле, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В акте экспертизы оружие не указано.

— Потому что нож нашли не на месте обнаружения трупа, — ответил Семён Ильич. — Его принёс понятой через три дня после того, как тело забрали. Сказал, что нашёл в кустах возле контейнеров. Мы его зарегистрировали, но следователь решил, что это не относится к делу — на ноже не было ни крови, ни отпечатков. Пустая трата времени.

— Пустая трата, — повторила Вера. — А вы не думали, что его могли подбросить?

— Думал. Но у меня нет полномочий задерживать понятых.

Вера смотрела на нож. На лезвии не было видимых следов крови — его тщательно вытерли. Но перчатка на её правой руке уже начала нагреваться. Металл потеплел, потом стал горячим — почти обжигающим. Вера почувствовала, как из желобков выдвигаются нити — тонкие, почти невидимые, но она знала, что они там, потому что кончики пальцев начали покалывать.

— Не трогайте, — сказал Семён Ильич, заметив, как она тянется к ножу. — Это вещдок. Нарушите цепочку хранения.

— Я прокурор, — ответила Вера. — Я имею право.

Она взяла нож.

И мир взорвался.

Боль пришла не постепенно — она ударила наотмашь.

Вера не успела вдохнуть, не успела закрыть глаза, не успела даже понять, что происходит. Лезвие вошло в грудную клетку — и она почувствовала это как своё. Острый, рвущий, невыносимый удар, от которого перехватило дыхание. Лёгкое сложилось, как бумажный пакет. Кровь хлынула в горло — тёплая, солёная, с металлическим привкусом.

Вкус крови, — успела подумать Вера. — Я чувствую вкус своей крови.

Но это была не её кровь. Это была кровь Алины.

Она снова была в том теле — в теле убитой девушки, только теперь всё произошло гораздо быстрее, чем в прошлый раз. Десять секунд жизни жертвы растянулись в целую вечность. Вера видела, как нож входит в грудь, как лезвие поворачивается внутри, как мир вокруг распадается на цветные пятна. Где-то далеко играла музыка — может, в наушниках, может, в голове. «Король и Шут». «Лесник».

А потом — пять секунд рук убийцы.

Вера увидела их с пугающей чёткостью. Руки были в тонких чёрных перчатках — не в бронзовых, а в обычных, кожаных. Но поверх левой перчатки — та самая бронза. Такая же, как у Веры, только левая. Артефакт тускло блестел в полумраке комнаты — той самой захламлённой комнаты из первого видения. Убийца держал нож твёрдо, без колебаний. Профессионально. Хладнокровно.

Пальцы — длинные, с аккуратными ногтями — выскользнули из рукоятки, и Вера увидела запястье. На бронзовой перчатке, чуть выше края, была выгравирована буква. Символ. Как на теле Волкова. Только не «Т».

А «З».

Или не «З»? Вера не успела разглядеть — видение оборвалось.

Она очнулась на полу.

Семён Ильич стоял над ней, держа в руках нашатырь. Его лицо было бледнее, чем лица некоторых его пациентов.

— Вера Сергеевна, — сказал он, и в голосе его впервые за десять лет знакомства Вера услышала страх. — Вера Сергеевна, вы меня слышите?

— Нож, — прохрипела она. — Где нож?

Нож лежал на полу в трёх метрах — отлетел, когда она упала. Вера попыталась подняться, но руки не слушались. Тело было ватным, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из грудной клетки. Она посмотрела на правую руку — из желобков перчатки всё ещё свисали нити, но они быстро втягивались обратно, прячась в бронзу.