- -
- 100%
- +
Бронза блеснула в полумраке кабинета. Такая же, как у Веры, но зеркальная. Желоба расположены иначе, рычажок с другой стороны. И гравировка — на этот раз чёткая, глубокая: стилизованная буква «Т». Та самая, что Вера видела на теле Волкова.
Туманов перевернул руку ладонью вверх.
На ладони, в центре, пульсировало тёмное пятно — не шрам, не родимое пятно, а что-то живое, подвижное. Отпечаток. Чужой памяти.
Он закрыл глаза и коснулся пятна пальцем правой руки.
Видение накрыло мгновенно.
Маленькая девочка лет десяти смеётся на качелях. Волосы светлые, косички. Платье в горошек. «Папа, толкай выше!» Он толкает. Он счастлив. Его дочь.
Потом — больница. Белые стены, запах лекарств. Девочка лежит на кровати, лицо бледное, под глазами синяки. «Папа, у меня больше нет сил». Он держит её за руку. Молит всех богов, в которых не верит.
Последний разговор. Она уже не встаёт. Говорит шёпотом: «Я хочу, чтобы ты запомнил меня такой. Не такой, какой я стану. Запомни счастливой». Он плачет. Она улыбается.
И темнота.
Туманов открыл глаза. На глазах блестели слёзы — он вытер их тыльной стороной руки, не стыдясь. В этом кабинете никого нет. Можно позволить себе слабость.
— Прости меня, Катя, — прошептал он. — Я не смог тебя спасти. Но я спасу других. Даже если им это не нужно.
Он посмотрел на отпечаток на ладони. Это был не единственный. Под ним — ещё один, старше, бледнее. И ещё. И ещё. Тысячи отпечатков — слоями, как геологические пласты. Каждый раз, когда он стирал чью-то память, он забирал её себе. Теперь он помнил чужие рождения, чужие свадьбы, чужие смерти. Чужие страхи. Чужие надежды.
Он был архивом. Живым архивом всех тайн, которые не должны были быть раскрыты.
Туманов надел кожаную перчатку, спрятал бронзу. Встал, подошёл к окну. За стеклом — ночная Москва, огни, пустые улицы. Город, который живёт своей ложью и не хочет знать правду.
— Вера Гордеева, — сказал он вслух. — Ты ещё придёшь. Я знаю. Ты слишком сильно хочешь справедливости. А справедливость — это всего лишь красивое слово для мести. И когда ты это поймёшь, ты станешь моей лучшей ученицей. Или моей последней жертвой.
Он взял со стола папку с делом Волкова и положил её в сейф. Набрал на телефоне номер.
— Отмените приказ об увольнении Гордеевой, — сказал он в трубку. — Пусть продолжает работать. Нужно, чтобы она сама себя загнала в угол. А мы только подтолкнём.
— Как скажете, полковник.
Туманов нажал отбой. Улыбнулся — в первый раз за этот вечер. Улыбка была кривой, печальной, совсем не торжествующей.
— Играем, Вера Сергеевна, — прошептал он. — Играем.
Квартира Веры Гордеевой. 5 утра.
Вера сидела на кухне, сжимая в руках кружку с давно остывшим чаем. Перед ней лежали фотографии из архива — те самые допросы, слово в слово. И рисунок левой перчатки с гравировкой.
На столе зазвонил телефон. Номер — Анна, вдова Волкова.
Вера взяла трубку.
— Вера, извините, — голос Анны был испуганным, сбивчивым. — Я не могу сегодня встретиться. Ко мне приходили... приходили люди. Спрашивали про документы. Я испугалась. Я их сожгла. Всё сожгла. Простите.
— Какие люди, Анна? — Вера напряглась.
— Не знаю. В штатском. Сказали, что из прокуратуры. Что вы больше не работаете. Что всё, что я скажу, будет использовано против меня. Я испугалась, Вера. Я одна, у меня дети...
— Анна, послушайте, — Вера старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Те документы — они были единственной уликой. Вы понимаете? Единственной.
— Простите, — женщина заплакала. — Я не хотела. Но они сказали, что если я не отдам, они заберут детей. Вера, у меня нет никого, кроме них...
— Вас понял, — сказала Вера. — Извините, что втравил.
Она нажала отбой.
Туманов опередил её. Не просто отстранил — уничтожил все доказательства. Теперь у Веры не было ничего, кроме перчатки на руке, которая медленно убивала её. И кроме рисунка, который она сама нарисовала — руки убийцы, левой перчатки с гравировкой.
Она посмотрела на свои руки. Правая — в бронзе, левая — свободная. На левой ладони она вдруг заметила что-то странное. Красное пятно. Не кровь, не грязь. Отпечаток.
Такой же, как у Туманова.
Только свежий.
Вера коснулась его пальцем и провалилась в видение.
Она — Туманов. Стоит в архиве, смотрит на себя — на Веру. Чувствует холодное удовлетворение. Слышит свои мысли: «Она ещё не знает. Она думает, что борется за правду. Но, правда, уже внутри неё. Перчатка переписывает её память. Каждое видение оставляет след. Скоро она перестанет понимать, где её собственные воспоминания, а где — чужие смерти».
И другая картина: комната, девочка на кровати. Умирающая. Туманов держит её за руку. И шепчет: «Я запомню тебя счастливой. Даже если мне придётся забыть всё остальное».
Вера вынырнула из видения с криком.
Она сидела на полу кухни, прижавшись спиной к холодильнику. Сердце колотилось как бешеное. На левой ладони красное пятно пульсировало в такт пульсу.
— Он не стёр их, — прошептала Вера. — Он носит их в себе. Все чужие воспоминания. Все тайны. Он — живой архив.
Она посмотрела на правую руку. Бронза блестела в свете утренней зари, пробивающейся сквозь грязное окно.
— И я теперь тоже ношу. Чужую смерть. Чужую боль. И скоро — чужую память.
Вера закрыла глаза. В голове теснились голоса: Алина Ковалёва, уличный музыкант, девушка из Бутова, и теперь — сам Туманов, его дочь, его боль. Она уже не знала, где заканчивается она, и начинаются они.
— Правда, — сказала она в пустоту. — Ты говоришь, что правда разрушает. Но ложь разрушает сильнее. Я не стану тобой, Туманов. Я не буду прятать правду под слоем чужих воспоминаний. Я буду искать. Даже если это убьёт меня.
Она открыла глаза и увидела на столе свой рисунок левой перчатки. Гравировку. Букву «Т».
Провела пальцем по бумаге и вдруг поняла, что рисунок изменился. Там, где была буква «Т», теперь проступила другая. «З.». Зеркальная. Та самая, что она видела в морге.
— Зеркало, — прошептала Вера. — Он сказал «Зеркало». Это не просто перчатка. Это пара. Одна показывает смерти. Другая стирает память. Но вместе они... что они делают вместе?
Она не знала ответа. Но знала, что найдёт его.
Даже если для этого придётся заглянуть в самую тёмную часть себя.
Глава 5. Первое убийство с артефактом
Квартира Веры Гордеевой. Четверг, 8 утра .
Спала она плохо. Всю ночь перед глазами мелькали лица — убитая девушка с Каширки, уличный музыкант с выжженными запястьями, Волков с его застывшим криком, и собственная рука, сжимающая нож. Ей снилось, что она убивает. Не в переносном смысле — она чувствовала, как лезвие входит в тёплую плоть, как кровь брызжет на лицо, как тело под ней обмякает. Просыпалась в холодном поту, долго смотрела в потолок, потом снова проваливалась в кошмар.
Утром она с трудом поднялась, подошла к зеркалу. На неё смотрела чужая женщина — землистое лицо, запавшие глаза, волосы, которые за два дня потеряли цвет и превратились в тусклую паклю. Правая рука в бронзовой перчатке распухла — кожа под металлом горела, будто Вера держала её в кипятке. На левой ладони красное пятно отпечатка увеличилось, теперь оно занимало всю середину ладони и пульсировало в такт сердцу.
С каждым видением я становлюсь меньше собой, — подумала Вера. — И больше — ими. Всеми теми, чью смерть я видела.
Она приняла душ — ледяной, чтобы прийти в себя, — выпила три чашки чёрного кофе, заела корвалолом. В девять утра позвонила Горелову.
— Лейтенант, у вас есть доступ к базе контактов Волкова? Друзья, знакомые, оперативные связи?
— Теоретически есть, — голос лейтенанта был сонным и испуганным одновременно. После вчерашнего он явно боялся даже дышать в сторону архива. — Но если Туманов узнает...
— Туманов уже знает всё, что ему нужно, — оборвала Вера. — Он позволил мне влезть в архив, потому что хотел запугать. Теперь ему это удалось. Но я не отступлю. Волков и музыкант — у них есть общее звено. Помогите найти.
Горелов вздохнул, что-то зашуршал клавиатурой, потом сказал:
— Волков за полгода до смерти консультировался с частным экспертом по старинному оружию. Некий Щульц, Михаил Борисович. Антиквар, специализируется на аномальных артефактах XIX–XX веков. У него лавка на Малой Дмитровке.
— Аномальные артефакты?
— Ну, вещи с историей. Проклятые бриллианты, старые зеркала, в которых видят призраков. Ерунда, конечно, но для коллекционеров — ценный товар.
Вера замерла.
— А музыкант? Уличный скрипач?
— Проверил, — сказал Горелов. — Он тоже бывал у Щульца. За месяц до смерти. По нашей базе проходил как покупатель — приобрёл старинную скрипку.
— Скрипку, — повторила Вера. — И умер с ожогами на запястьях, которых не должно быть от скрипки.
Она поблагодарила лейтенанта и нажала отбой.
Щульц. Звено, которое связывало Волкова и музыканта. Если Волков искал информацию о перчатках, он мог обратиться к антиквару, торгующему «аномальными артефактами». А музыкант мог купить не просто скрипку, а нечто большее — возможно, тот самый предмет, который оставил ожоги на его запястьях.
Или сам Щульц — носитель левой перчатки? — мелькнула мысль, но Вера её отбросила. — Нет, у Туманова левая. Щульц — посредник, возможно, продавец информации.
Она оделась — тёмные джинсы, свободный свитер, сверху длинное пальто, чтобы скрыть правую руку. Взяла диктофон, маленький пистолет (табельный, который положен прокурору для самообороны, хотя она ни разу им не пользовалась) и отправилась на Малую Дмитровку.
Лавка «Старина и легенды». Малая Дмитровка, 10:30.
Дверь антикварного магазина пряталась между кофейней и магазином одежды — узкая, обитая чёрным деревом, с латунной ручкой в виде львиной головы. Над входом висела вывеска: «Щульц М.Б. Антиквариат. Предметы искусства и истории». Вера толкнула дверь — внутри звякнул колокольчик.
В лавке пахло старым деревом, воском и табаком. Стены были заставлены шкафами с фарфором, бронзой, старинными книгами. Под потолком висела люстра с хрустальными подвесками, которые поблёскивали в свете настольных ламп. В центре — прилавок из красного дерева, за которым сидел человек лет шестидесяти с седой бородкой и умными, очень живыми глазами.
Михаил Борисович Щульц. Он был одет в жилет поверх клетчатой рубашки и походил на университетского профессора старой закалки.
— Доброе утро, — сказал он, откладывая лупу и какой-то механизм. — Чем обязан? Предпочитаете оружие, книги или необычные украшения?
Вера подошла к прилавку, достала удостоверение.
— Прокурор Гордеева. У меня к вам несколько вопросов. По делу Ильи Волкова, погибшего год назад, и Григория Саенко, уличного музыканта, умершего на прошлой неделе.
Щульц не изменился в лице — ни тени удивления, ни страха. Только глаза стали внимательнее.
— Саенко? Я знал его. Хороший скрипач, тонкая душа. Царство небесное. А Волков... следователь? Да, был у меня, разговаривали.
— О чём?
Щульц на секунду задумался, потом вздохнул.
— О перчатках. Бронзовых. Парных.
У Веры перехватило дыхание. Она сдержалась, чтобы не схватить его за грудки.
— Что именно вы ему сказали?
— То, что знаю. Перчатки были изготовлены в 1864 году по заказу судебного следователя при особо важных делах императорского двора. По легенде, они позволяли видеть последние секунды жизни жертвы и стирать память свидетелям. Две перчатки — пара. Правая — для правосудия. Левая — для забвения. Следователь использовал их для раскрытия убийств, но вскоре сошёл с ума, потому что плата была слишком высока. Перчатки требуют крови. Каждое использование приближает смерть. А если использовать обе вместе... — Щульц покачал головой. — Лучше не использовать.
Вера молчала. Всё, что он говорил, совпадало с тем, что она уже знала — и даже больше.
— Где перчатки сейчас? — спросила она.
— Одна была утеряна в революцию, другую забрали большевики. Потом — НКВД, КГБ, теперь — спецархив МВД. Левая перчатка, та, что стирает память, точно находится у них. Правая... я слышал, она снова появилась в обороте. Говорят, её нашли чёрные копатели на месте старого сражения.
— Вы знали, что она у Волкова?
Щульц посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Я догадывался. Он приходил ко мне за инструкцией. Спрашивал, как активировать артефакт, как снимать, как не сойти с ума. Я сказал: никак. Перчатка выбирает сама. И не отпускает. Только смерть носителя разрывает связь.
— Или отсечение руки, — заметила Вера.
— Или это, — согласился антиквар. — Но выживают после такого единицы.
Он вдруг наклонился вперёд, прищурился.
— Позвольте взглянуть на вашу правую руку.
Вера колебалась секунду, потом закатала рукав. Бронзовая перчатка блеснула в свете ламп. Щульц медленно выдохнул — не то ужас, не то восхищение.
— Она наделась на вас. Сама. Значит, вы — избранная. Прокурор. Ищете правду. Как и тот, первый.
— Сколько видений я смогу выдержать? — спросила Вера.
— Сколько угодно. Вопрос — сколько вы сможете жить после них. Третье видение — тахикардия, как у вас уже, я вижу. Седьмое — отказ почек. Тринадцатое — остановка сердца. Но если после каждого видения вы убиваете того, кому принадлежало оружие, которое вы касались, артефакт получает «плату» и отступает. Вы перезагружаете счётчик.
— Убиваете, — медленно повторила Вера. — То есть чтобы выжить, я должна стать палачом.
— Не вы, — поправил Щульц. — Перчатка. Но она — теперь часть вас. И она будет требовать крови. Это её природа. Вы не сможете долго сопротивляться.
Вера сжала кулак. Бронза нагрелась — то ли от её гнева, то ли от собственной древней жажды.
— Саенко. Уличный музыкант. Что он купил у вас? Скрипку?
— Нет, — Щульц покачал головой. — Скрипка была предлогом. Он приобрёл у меня небольшой предмет — старую гильзу, найденную на месте гибели Волкова. Я сам нашёл её через неделю после того, как тело «обнаружили» в реке. Там были странные следы — выжженные руны, похожие на те, что оставляет левая перчатка. Я продал гильзу музыканту, потому что он сказал, что хочет провести собственное расследование. Думал, он просто коллекционер.
— Он проводил расследование, — сказала Вера. — И его убили. С помощью того же артефакта.
Щульц побледнел.
— Я не знал. Клянусь, не знал. Я думал, что перчатка левая всё ещё в архиве, под охраной.
— Она там, — ответила Вера. — Но ею пользуются. Полковник Туманов.
— Туманов, — повторил антиквар, и в его глазах мелькнуло что-то — узнавание. — Я слышал эту фамилию. Двадцать лет назад он приходил ко мне, расспрашивал о перчатках. Я тогда отказался сотрудничать. Думал, он забудет.
— Он не забыл, — Вера поднялась. — Михаил Борисович, мне нужна информация о том, как уничтожить левую перчатку. Или хотя бы нейтрализовать.
— Уничтожить? — Щульц усмехнулся горько. — Их нельзя уничтожить. Перчатки — не просто металл. Они — живая память всех убитых и тех, кто стирал эту память. Но вы можете... переписать. Если наденете обе перчатки сразу, вы станете единым целым с архивом всех тайн. И тогда сможете выбрать — оставить правду или похоронить её навсегда.
Вера замерла. Надеть обе? У неё была правая. Левая — у Туманова. Значит, нужно забрать у него.
— И что будет с тем, кто наденет обе?
— Станет богом, — тихо сказал Щульц. — Или чудовищем. Обычно второе.
Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент дверь лавки распахнулась. Вошли двое — крепкие мужчины в чёрных куртках, с короткими стрижками и отсутствием всякого выражения на лицах. Те, кого в народе называют «чистильщиками». За ними, держась чуть поодаль, стоял невысокий человек в очках, с планшетом в руках.
— Вера Сергеевна Гордеева? — спросил один из мужчин. — Вы арестованы по подозрению в незаконном хранении оружия и артефактов, представляющих угрозу государственной безопасности. Не сопротивляйтесь.
Вера не успела даже пошевелиться — они схватили её за руки. Правая, в бронзовой перчатке, не поддавалась — мужчина отдёрнул пальцы, когда бронза обожгла его даже через ткань куртки.
— Что это? — прошипел он.
— Не ваше дело, — ответила Вера. — Я прокурор. У вас нет ордера.
Человек в очках шагнул вперёд, показал бумагу с печатями.
— Есть. Подписан лично полковником Тумановым. Отстранение от должности, немедленная психиатрическая экспертиза, изъятие вещественных доказательств.
Щульц попытался вмешаться: «Господа, здесь недоразумение...» — но второй мужчина оттолкнул его к стене. Старая люстра над головой закачалась.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.