Соленая рана

Пролог

Море не прощает. Оно только ждёт.

Илья Громов знал это ещё мальчишкой, когда отец впервые взял его в ночной выход на траулере. Тогда вода казалась чёрной смолой, а горизонт — щелью между небом и бездной. «Не смотри в глубину, — сказал отец, затягиваясь цигаркой. — Она смотрит в тебя». Илья не понял тогда. Понял позже — слишком поздно.

Теперь он сидел на крыше маяка в посёлке Заветный, сжимая в пальцах остывшую кружку. За окном выл норд-вест, срывая с гребней волн белую пену и швыряя её в стёкла. Стекло дрожало, но держалось — как и он сам. Два года здесь, два года вместо воды — только сухой воздух и вой сирены. Но море всё равно просачивалось сквозь стены. Оно было в запахе соли на подушке, в липкой сырости на бетонном полу, в том неутихающем гуле, который не слышат туристы, но который сводит с ума каждого, кто остаётся здесь надолго.

Громов не спал третьи сутки. Не потому, что боялся — он уже ничего не боялся. Просто сны больше не приходили. Вместо них — пустота, в которой иногда всплывало лицо. Светлые волосы, разметавшиеся по воде. Рот, раскрытый в беззвучном крике. Он хотел дотянуться, но руки не слушались, будто привязанные к якорю.

Он перевёл взгляд на стопку бумаг, что лежала на столе. Жёлтые вырезки из местной газеты, распечатки метеосводок, копия старого протокола. Всё это пахло плесенью и ложью. Он знал: в том, что случилось пять лет назад, не было шторма. Был только номер на борту лодки — 07. Но тогда он не придал этому значения. Сказал дочери: «Тебе показалось». Через неделю её катер перевернулся в штиль.

Громов провёл ладонью по лицу — щетина колола пальцы. Он посмотрел на нож под подушкой. Старый флотский «Кизляр», ржавый на изгибе, но всё ещё острый. Он взял его, повертел в руке, положил обратно. Не время. Ещё не время.

За стеной глухо ухнуло — это отлив сорвал с якоря чью-то лодку. Чайки забились в стае, их крик смешался с гулом воды. Громов встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Там, внизу, между скал «Волчьи зубы», что-то темнело на обнажённом песке. То ли коряга, то ли тело.

Он не пошёл проверять. Завтра утром рыбаки всё равно найдут. Скажут: «Несчастный случай». Заполнят бумаги, забудут через неделю. Но Громов уже знал, что увидит, когда спустится. Уши, залепленные техническим воском. Под ногтями — синие волокна сети. И молчание, которое длится дольше, чем любой крик.

Море не прощает. Оно только ждёт, пока ты снова войдёшь в воду.

Громов зажёг старый керосиновый фонарь, повесил его на крюк у двери и вышел на ветер. Ступеньки лестницы скрипели под ногами, как суставы у старика. Внизу, у причала, плескалась вода — чёрная, маслянистая, пахнущая железом и гнилью.

Он остановился, глядя на горизонт. Там, за линией прибоя, где обнажалось дно, прятались гроты. Громов знал о них из отцовских рассказов. «Там, — говорил отец, — дьяволы топят свои якоря». Илья тогда смеялся. Теперь он смотрел в ту сторону и чувствовал, как соль въедается в старую рану, которая никогда не заживёт.

— Я вернусь, — сказал он в темноту. Не ветру, не морю. Той, кто ждала на дне пять лет.

Маяк мигнул один раз — коротко, предупреждающе. И погас, оставив его одного с тишиной, которая была громче любого шторма.

Глава 1. Смотритель

Сирена ворвалась в сознание как лезвие — резко, без предупреждения, раскалывая тягучую темноту на тысячи осколков. Илья Громов дернулся всем телом, рука автоматически метнулась под подушку, нащупала холодную сталь ножа, и только спустя две бесконечные секунды мозг распознал звук: не враг, не шторм, просто автоматика. Датчик уровня воды на южном пирсе. Опять сбой.

Громов сел на кровати, провел ладонью по лицу, сдирая остатки сна, которого почти не было. Часы на тумбочке показывали 4:47. Серый предрассветный свет сочился сквозь занавески, делая комнату похожей на аквариум с мутной водой. Он посидел неподвижно, прислушиваясь к гулу, который все еще бил в уши, хотя сирена уже стихла — автоматика отключилась через десять секунд, как и было, запрограммировано. Но эхо осталось, оно пульсировало где-то в затылке, смешиваясь с привычным шумом прибоя.

Пять лет назад он просыпался от криков. Теперь — от железа.

Громов откинул одеяло, босыми ступнями ступил на холодный бетонный пол. Маяк не баловал комфортом: единственная комната на верхнем ярусе, кухонный уголок, стол, заваленный бумагами, и узкая койка у окна. Здесь не было ничего лишнего. Ни фотографий, ни сувениров, ни даже зеркала — он разбил его в первый же месяц, не выдержав взгляда собственных глаз, в которых плескалась та же пустота, что и в море за стеклом.

Он натянул старые джинсы, шерстяной свитер, который когда-то был темно-синим, а теперь выцвел до цвета мокрого асфальта. Накинул промасленную куртку и вышел в коридор. Лестница наверх, к прожекторной, узкая и крутая, пахла ржавчиной и машинным маслом. Каждый шаг отдавался в позвоночнике — старые травмы давали о себе знать, особенно в сырую погоду. Но он не жаловался. Жаловаться было некому и незачем.

Прожекторная встретила его привычным гулом генератора. Огромная линза в стальной оправе смотрела в серое небо, словно выпученный глаз циклопа. Громов проверил показания приборов: уровень топлива в норме, напряжение стабильно, автоматика включила сирену из-за скачка влажности — старый датчик глючил вторую неделю. Он записал показания в вахтенный журнал, корявым почерком вывел: «04:47 — ложное срабатывание. Датчик №3 под замену». Потом оторвал квиток и сунул в карман — надо будет передать снабженцу, когда тот приедет на следующей неделе.

Но внутри уже нарастало другое, не техническое, беспокойство. Оно всегда приходило с отливом. Громов подошел к восточному окну, протер запотевшее стекло рукавом. Море открылось перед ним во всей своей утренней неприглядности — свинцовое, тяжелое, с маслянистыми разводами пены у горизонта. Небо висело низко, почти касаясь воды, и казалось, что мир сжат между двумя серыми плитами, между которыми не осталось воздуха.

Внизу, у подножия скал «Волчьи зубы», вода отступила дальше обычного. Обнажилось дно — илистое, черное, усеянное камнями и обломками ракушек. Чайки уже кружили там, выискивая поживу, их крики прорезали утреннюю тишину как ножницы.

Громов перевел взгляд левее, туда, где вчера вечером, уже в сумерках, он заметил темный продолговатый предмет. Тогда он решил, что это выброшенное бревно или обломок рыбацкой сети. Но сейчас, при дневном свете, он увидел четче. И сердце пропустило удар.

Человеческое тело.

Оно лежало между двумя острыми скалами, в небольшой расщелине, куда намыло песок. Ноги неестественно вывернуты, одна рука откинута в сторону, словно жертва пыталась за что-то ухватиться. Громов вгляделся, напрягая зрение. Фигура была одета в темную куртку, джинсы. Лицо он не различал — слишком далеко, слишком много теней.

Он не пошевелился. Просто стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел. Внутри что-то щелкнуло — как будто старый замок, который давно не открывали, вдруг повернулся сам собой. Громов знал это чувство. Оно приходило перед погружением, когда вода смыкалась над головой и мир сужался до одного единственного решения: всплыть или умереть.

Он не пошел сразу. Вместо этого он закрыл глаза и позволил себе провалиться в прошлое — на пять лет назад, в другой день, когда море тоже было серым и тихим, но тогда он еще умел дышать.

Флешбэк: июль 2018 года, бассейн спортивного комплекса «Балтиец» в Калининграде. Алисе было четырнадцать, она только что сдала норматив на второй спортивный разряд по плаванию. Громов стоял у бортика, сжимая в руках полотенце, и наблюдал, как она выныривает из воды, откидывая мокрые волосы с лица. Она улыбалась — широко, по-детски, хотя уже начинала превращаться в девушку. Вода стекала по её плечам, блестела на загорелой коже.

— Пап, ты видел? Я на полсекунды быстрее, чем в прошлый раз!

— Видел, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от гордости. — Молодец, Рыбка.

Она фыркнула и брызнула в него водой:

— Не называй меня Рыбкой. Я уже большая.

— Для меня ты всегда будешь маленькой.

Она закатила глаза, но улыбнулась. Потом подплыла к бортику, оперлась локтями о край и посмотрела на него серьёзно, почти по-взрослому:

— Пап, а как ты научился так долго не дышать? Ты же рассказывал, что на флоте вы тренировались по шесть минут.

Громов присел на корточки, оказавшись с ней на одном уровне.

— Это не про силу, Рыбка. Это про голову. Когда под водой, главное — не паниковать. Считать. Секунды, удары сердца, движение воды. Если начинаешь бояться, воздух кончается быстрее.

— А ты всегда считаешь?

— Всегда. — Он улыбнулся. — Даже сейчас, когда смотрю на тебя.

Она засмеялась, оттолкнулась от бортика и ушла под воду, оставляя за собой дорожку пузырьков. Громов смотрел на её тело, мелькающее под голубой гладью, и думал о том, что она станет отличным спасателем, может быть, даже лучше, чем он. У неё был талант — чувствовать воду, доверять ей, не бояться глубины. Он сам учил её этому, с раннего детства, и теперь видел, как его знания прорастают в ней.

Она вынырнула у дальнего бортика, помахала ему рукой. Солнце падало сквозь стеклянную крышу бассейна, и световые зайчики танцевали на её лице. В тот момент Громов подумал: «Я самый счастливый человек на свете». Он не знал тогда, что счастье измеряется не годами, а минутами до катастрофы.

Громов открыл глаза. В прожекторной было холодно, стекло под ладонью запотело. Он снова посмотрел на скалы — тело никуда не исчезло. Чайки уже опустились рядом, но не клевали, что было странно. Птицы обычно набрасываются на падаль в первые же часы. Они чего-то боялись.

Он тяжело вздохнул, отступил от окна и начал спускаться вниз. Ноги сами вели его по винтовой лестнице, руки машинально проверяли крепления перил. Выходя из маяка, он прихватил с крюка старый флотский бинокль — ещё советский, с пожелтевшими линзами, но рабочий. За пояс заткнул нож, на всякий случай. Хотя какой там случай — он просто привык носить его с собой, как второй позвоночник.

Снаружи ветер ударил в лицо, влажный, соленый, с привкусом водорослей и гниющих мидий. Громов прищурился и направился по тропе, которая вилась вдоль обрыва к бухте. Тропа была скользкой, осыпающейся — каждый шаг требовал осторожности. Он знал здесь каждый камень, каждую трещину, и всё равно два раза чуть не поскользнулся.

Когда он спустился ближе к воде, запах стал резче, почти удушающим. Отлив обнажил илистое дно, усеянное мелкими ракушками и обломками крабовых панцирей. В воздухе стоял густой, железистый аромат — запах крови, смешанный с тиной. Громов нахмурился. Так пахнет только свежее мясо.

Он подошёл к скалам «Волчьи зубы» метров на тридцать и поднял бинокль. Тело лежало в расщелине, почти в тени. Теперь он разглядел детали: мужчина лет сорока, возможно, чуть старше, одет в темно-синий пуховик и потёртые джинсы. Ботинки — чёрные, армейского образца. Лицо было повёрнуто в сторону, и Громов заметил странный беловатый налёт на виске, похожий на застывший парафин.

Он опустил бинокль и выругался сквозь зубы. Парафин. Или воск. Он видел такое только один раз в жизни — когда отец рассказывал про «морских дьяволов». Но это были сказки, страшилки для детей рыбаков. Или не сказки?

Громов перешагнул через лужу приливной воды, оставшуюся в ямке, и приблизился вплотную. Теперь он мог разглядеть лицо мертвеца — и узнал его. Егор Соболев, местный журналист, тот самый, который постоянно приставал к властям с вопросами о пропавших рыбаках. Громов встречал его пару раз в поселковом магазине — высокий, худой, с вечно взъерошенными волосами и острым взглядом за толстыми очками. Говорил быстро, глотая слова, всегда спешил куда-то.

Теперь он не спешил. Он лежал неподвижно, с открытыми глазами, в которых застыл последний вопрос.

Громов опустился на корточки, не касаясь тела. Пульс — не проверял, было очевидно, что жизнь ушла уже несколько часов. Одежда была влажной, но не насквозь — значит, он утонул не здесь. Его принесло приливом, а отлив оставил на этом месте. Тело не раздуто, пальцы сморщены, но не слишком — смерть наступила меньше суток назад.

Он перевел взгляд на уши. Оба были залеплены сероватой массой — она застыла неровными корками, закрывая слуховые проходы. Громов вытащил из кармана складной нож, открыл лезвие и осторожно ковырнул массу. Она крошилась, пахла химией и рыбой. Технический воск. Тот самый, которым герметизируют трюмы браконьерских судов. Им заливают уши, чтобы жертва не слышала, как опускают якорь.

Сердце Громова забилось быстрее, но дыхание осталось ровным — старая привычка водолаза. Он осмотрел руки мертвеца. Под ногтями — синеватые волокна, похожие на обрывки капроновой сети. Соболев боролся, пытался за что-то уцепиться. Громов представил, как это происходило: журналиста держат за руки, кто-то сильный и безжалостный заливает воск в уши, потом надевают груз и бросают за борт. И Егор идёт ко дну, не слыша даже собственного крика.

Громов выпрямился, убрал нож. Он не был криминалистом, но три года на Балтике научили его читать следы. Это не было несчастным случаем, не падением со скалы. Соболева убили.

Он оглянулся по сторонам. Посёлок спал — раннее утро, воскресенье. Рыбаки ещё не вышли в море, туристы не проснулись. Никто не видел его здесь. Он мог бы вызвать полицию, и участковый приехал бы через час, составил протокол, отправил тело в морг. Написали бы: «Несчастный случай, упал с утёса, ударился головой». Но он видел воск, видел волокна. Знал, что официальная версия будет ложью.

Он ещё раз посмотрел на лицо Егора, на остекленевшие глаза, которые, казалось, всё ещё его о чём-то спрашивали. И вдруг Громов вспомнил, что Соболев пару месяцев назад пытался с ним заговорить, когда они столкнулись у причала. Журналист протянул ему визитку и сказал: «Я знаю, что вы ищете, Громов. Если захотите правды — позвоните». Он тогда швырнул визитку в воду. Сейчас он жалел об этом — впервые за долгое время он почувствовал что-то кроме тоски и пустоты. Ярость. Ту самую холодную, колючую ярость, которая поднимается со дна, когда ты понимаешь, что тебя обманули, что твоя жизнь была разрушена не случайностью, а чьим-то расчётом.

Он достал из кармана куртки старый флотский телефон — кнопочный, водонепроницаемый. Нажал несколько клавиш, сделал снимки тела, крупным планом: уши, руки, лицо. Потом спрятал телефон и отошёл на несколько шагов. Он не вызовет полицию. По крайней мере, не сейчас. Сначала он должен понять, что произошло, и, возможно, найти того, кто это сделал.

— Прости, Егор, — сказал он тихо, обращаясь к мертвецу. — Ты хотел правды. Теперь я займусь этим.

Громов развернулся и начал подниматься обратно к маяку. На полпути он остановился и посмотрел на море. Горизонт был пуст, только чайки кружили над скалами, их крики звучали как плач. Вода медленно начинала прибывать — прилив перекрывал чёрное дно, стирая следы преступления. Он знал, что через час тело уйдет под воду, и только он один будет знать, что здесь лежал человек, которого затопили с якорем.

Он вздохнул и пошёл дальше. Ноги стали тяжелее, будто к ним привязали груз. Но он нёс его с охотой. Наконец-то он снова был в деле. Наконец-то у него была цель, а не просто ежедневное выживание на краю земли.

Войдя в маяк, Громов скинул куртку и сел за стол. Он взял чистый лист бумаги и начал записывать всё, что видел: время, место, состояние тела, воск, волокна. Он делал это медленно, аккуратно, как учили на флоте — протоколы должны быть точными, без эмоций. Но эмоции рвались наружу, пульсировали в висках. Он сжал ручку и силой заставил себя дышать глубже, считать до десяти.

Когда он закончил, он отложил ручку и уставился в окно. Там, за стеклом, снова начинал накатывать прилив, и скалы постепенно исчезали в серой воде. Он думал о дочери. О том, что она тоже могла видеть что-то подобное. О том, что её катер перевернулся в штиль, и он, дурак, поверил официальному заключению. Соболев знал. Соболев написал об этом в своём списке. И теперь он мёртв.

Громов закрыл глаза. В тишине он услышал голос Алисы, как тогда, в бассейне: «Пап, ты видел?» Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они дрожали мелкой дрожью.

— Видел, — сказал он в пустоту. — Теперь я всё вижу.

Он встал, подошёл к шкафу и вытащил старый водолазный костюм, который хранил со времён флота. Резина пахла плесенью и годами. Но она была цела. Как и он сам.

Громов повесил костюм на спинку стула и снова выглянул в окно. Прилив набирал силу, и только одна мысль билась в голове, глухая и навязчивая, как сигнал сирены: он вернётся на дно. Он нырнёт туда, где прячутся якоря с чёрными цепями. Он найдёт грот, о котором говорил отец. И он встретится лицом к лицу с теми, кто забрал у него всё.

Но сначала — он должен понять, кто они. И почему Соболев назвал Алису «последней свидетельницей».

Громов взял с полки блокнот Соболева, тот самый, который он стащил из дома журналиста несколько дней назад, ещё до того, как тот пропал. Он открыл его на закладке и начал читать, перелистывая пожелтевшие страницы. Список пропавших, даты, имена. И в самом конце, кривым почерком: «Громова Алиса, 14 лет. Видела номер лодки 07. Сказала отцу. Тот не поверил. Через неделю — шторм в штиль. Нужно копать».

Громов медленно закрыл блокнот и положил его на стол. Его лицо было неподвижно, только мышцы на скулах слегка подрагивали. Он знал, что теперь не остановится. Даже если ему придётся задерживать дыхание дольше, чем он когда-либо мог, даже если он снова встретится с той же тьмой, что уже однажды сломала его.

Маяк за его спиной мигнул вхолостую, автоматика переключила режим. Свет скользнул по стенам, выхватывая из полумрака очертания водолазного костюма и ножа на столе.

Громов усмехнулся — впервые за два года. Усмешка была горькой, соленной, как вода, которая уже начала заполнять лёгкие.

— Рыбка, — прошептал он. — Держись. Папа идёт.

И он вышел из комнаты, оставив за спиной пустой маяк, который продолжал вращать свой прожектор по кругу, упрямо вглядываясь в море, словно тоже искал кого-то среди волн.

Глава 2. Блокнот журналиста

Он не стал ждать утра. Утро уже наступило, но свет за окнами остался серым, будто небо затянуло ватой, пропитанной свинцом. Громов перелистал блокнот Соболева ещё раз, от корки до корки, запоминая каждое имя, каждую дату, каждую кривую закорючку на полях. Журналист писал торопливо, словно боялся не успеть, — буквы то сжимались до булавочных головок, то расползались в нечитаемые каракули. Но Громов уже привык разбирать почерк флотских рапортов, и это не было для него проблемой.

Список насчитывал тринадцать имён. Не считая, Алисы. Она стояла последней, но не по времени — Соболев вписал её карандашом, поверх уже готового текста, будто нашёл эту информацию позже и решил добавить без лишнего шума. Рядом с каждым именем стоял год исчезновения, род занятий, и короткая пометка: «свидетель», «стукач», «случайный». Громов провёл пальцем по строчке «Алиса Громова, 14 лет, случайный свидетель». Отметка «случайный» была обведена дважды, и поверх неё красовался жирный вопросительный знак.

Громов захлопнул блокнот, сунул его во внутренний карман куртки и направился к выходу. Он знал, куда идёт. Дом Соболева стоял на отшибе, у самого леса, в полукилометре от маяка. Журналист жил один, если не считать старой суки Лаймы — полуслепой, но злой овчарки, которая облаивала каждого прохожего. Громов пару раз проходил мимо и слышал её хриплый лай из-за забора.

Он шёл вдоль берега, стараясь держаться подальше от тропы, где могли встретиться ранние рыбаки. Ветер стих, но влажность осталась той же — липкой, тяжёлой, оседающей на лице как тонкая плёнка. Чайки больше не кричали — они расселись на скалах и молчали, словно ждали чего-то. Или кого-то.

Дом Соболева показался из-за поворота — двухэтажная деревянная постройка с облупившейся синей краской, наполовину скрытая зарослями шиповника. Ставни закрыты, дымоход не дымит. Овчарка лежала у калитки, положив морду на лапы. Увидев Громова, она подняла голову и тихо заскулила — без злобы, скорее с недоумением.

Громов подошёл к калитке, присел на корточки. Пёс был стар, седина вокруг глаз, шерсть свалялась колтунами.

— Тихо, Лайма, — сказал он негромко. — Я не враг.

Овчарка лизнула его руку и снова уткнулась носом в землю. Она была истощена — рёбра проступали сквозь шкуру. Громов вытащил из кармана кусок сухаря, который всегда носил с собой, и положил перед собакой. Та съела, не жуя.

Он толкнул калитку — та скрипнула, но не была заперта. Замок на входной двери тоже оказался сломанным: кто-то побывал здесь до него. Громов нахмурился, достал нож, толкнул дверь плечом и вошёл в сени. В нос ударил запах сырости и старой бумаги — здесь пахло архивом, протекающей крышей и запустением.

Внутри было темно, но глаза быстро привыкли. Громов прошёл в гостиную, служившую одновременно кабинетом и спальней. Вдоль стен громоздились стеллажи с папками, газетами, картотеками. На столе — компьютер с выключенным монитором, чашка с окаменевшим кофе, пепельница, полная окурков. И повсюду — листы бумаги, разбросанные, как осенние листья. Громов начал перебирать их, стараясь не нарушать порядок, но понял, что порядка нет. Соболев работал в хаосе.

На одном из листов он нашёл фотографию, приклеенную к отчёту. Чёрно-белая, нечёткая, видимо, сделанная с большого расстояния. На ней была лодка — старый баркас с номером «07», который был почти неразличим из-за грязи. Громов перевернул снимок: на обороте почерком Соболева выведено: «Баркас Николая Сергеевича, район Волчьих зубов, сентябрь 2017». За три года до гибели Алисы.

Громов аккуратно сложил фото в карман, рядом с блокнотом. Затем он открыл ящик письменного стола. Там лежали старые паспорта, удостоверения, несколько флешек. Он забрал флешки — возможно, там были файлы, которые Соболев не успел распечатать.

Вдруг за спиной скрипнула половица. Громов мгновенно обернулся, выхватывая нож. В дверях стоял участковый, лейтенант Соловьёв, молодой парень с красным лицом и вечно вспотевшим лбом. Он смотрел на Громова с удивлением, смешанным с подозрением.

— Громов? Ты что здесь делаешь? — спросил участковый, переводя взгляд на нож в руке. — Спрячь это, ради бога.

— Дверь была открыта, — спокойно ответил Громов, убирая нож. — Я зашёл проверить, не случилось ли чего. Соболев не появлялся пару дней.

Участковый зашёл в комнату, оглядел беспорядок. — Ты знаешь, что он пропал? Я вчера заявление принял от его соседки. Думал, может, уехал в город по делам. Но вещи на месте, машина у ворот.

— Он не уехал, — сказал Громов. — Я видел его сегодня утром. На скалах.

Соловьёв замер, его глаза расширились. — Что значит — видел? Он жив?

Громов покачал головой. — Мёртв. Тело в расщелине между Волчьими зубами. Прилив уже накрыл, но я успел его осмотреть. Несчастный случай, как ты думаешь?

Участковый побледнел, провёл рукой по лицу. — Чёрт. Надо вызывать начальство, экспертов... ты ничего не трогал?

— Нет, — соврал Громов. Он не упомянул ни про воск, ни про сеть, ни про фотографию. — Я только сходил посмотреть, убедиться, что это он. Думал, может, спит пьяный.

Соловьёв подошёл к столу, мельком глянул на разбросанные бумаги. — Ладно, я свяжусь с районом. А ты давай-ка выйди, не мешай следствию. И не распространяйся в посёлке, хорошо? Пока не разберёмся.

Громов кивнул, сделал шаг к выходу, но задержался в дверях. — Соловьёв, а ты знаешь, что Соболев расследовал пропажи рыбаков?

Участковый нахмурился. — Все знают. Он был одержим этим, писал статьи в местную газету. Но мы проверяли — несчастные случаи, бытовуха, никто никого не убивал. Вода — она своё берёт.

— Вода не залепляет уши воском, — тихо сказал Громов и вышел, не дожидаясь реакции.

Соловьёв не окликнул его. Громов чувствовал взгляд участкового в спину, но не обернулся. Он знал: теперь полиция возьмётся за дело, но они будут смотреть только на поверхность, как всегда. Его путь лежал глубже — туда, где свет не проникает и где правда лежит на дне вместе с якорями.