Спасенная тьмой

Пролог

Ночь пахла железом и сосновой смолой. Элинор стояла у открытого окна в своей башне, вглядываясь в тёмную стену леса, который обнимал замок её отца. Ей было семнадцать, но она уже знала, что такое страх. Он жил в ней с той самой ночи, когда умерла мать — омега, сгоревшая от лихорадки, которую не смогли вылечить даже лучшие знахари севера. Мать была человеком, и её слабая кровь передалась дочери, сделав Элинор полукровкой — слишком слабой для оборотней, слишком живой для людей.

— Миледи, — раздался голос служанки из-за двери, — лорд Эйнар приказал вам спуститься к ужину.

— Скажи отцу, что я не голодна, — ответила Элинор, не оборачиваясь.

Она знала, что отец снова будет говорить о замужестве. О том, что её единственное предназначение — связать свой род с более сильной стаей, чтобы северные земли не пали под натиском южных альф. Ей было тошно от этих разговоров. Она не хотела быть пешкой в игре, которую ведут мужчины с клыками и амбициями.

Внезапно ветер переменился. Элинор вздрогнула: запах леса стал иным — резким, металлическим, с примесью горелой плоти. Она прищурилась и заметила странные огни на опушке. Не факелы — слишком бледные, мертвенно-зелёные. И тут же до её слуха донёсся низкий, вибрирующий гул, от которого у неё заныли зубы. Это был боевой клич, но не оборотничий — он был чужим, ледяным, словно сама смерть вдруг обрела голос.

— Бегите! — закричал кто-то внизу, и голос оборвался на полуслове, сменившись влажным хрипом.

Элинор рванула к двери, но та с грохотом распахнулась сама собой, и в проёме возникла фигура в чёрном плаще с капюшоном. Из-под капюшона не было видно лица, только два красных огня — глаза. Элинор отшатнулась, вжавшись спиной в каменную стену. Существо сделало шаг, и она почувствовала ледяной холод, исходящий от него, и запах запёкшейся крови, смешанный с ладаном.

— Ты та, кого мы ищем, — прошелестел голос, словно шуршание сухих листьев. — Кровь полукровки с искрой древних.

Она хотела закричать, но существо оказалось быстрее — его рука, бледная и длинная, сжала её горло, и крик застрял комком страха. Оглушительный звон в ушах, и мир поплыл. Она видела, как в окно влетают другие тени, как внизу полыхает её дом. Она почувствовала, как её отца — великого альфу, который не раз побеждал в битвах, — повалили на землю, и его горло перерезали одним точным движением, словно он был обычным оленем. Кровь отца брызнула на белый снег, и этот снег вмиг стал алым.

— Нет! — прохрипела она, но голос не слушался.

— Молчи, — сказал тот, кто держал её, и его пальцы сжались сильнее. — Ты нужна лорду целой и невредимой. Пока.

Элинор потеряла сознание от нехватки воздуха, и последнее, что запомнилось — это запах горящей шерсти и плач детей, которых убивали внизу. Весь её мир, её клан, её будущее — всё сгорало в эту ночь.

Она очнулась в железной клетке, которая тряслась на колёсах. Где-то рядом ржали лошади, и слышались резкие голоса на чужом наречии. Элинор не могла пошевелиться — запястья и лодыжки были стянуты кожаными ремнями, а в рот вставлен кляп. Она была раздета до нижней рубахи, и её тело покрывали синяки, но боли она почти не чувствовала — только тупое онемение.

Она лежала и смотрела в прорези клетки на бесконечную вереницу сосен, проплывающих мимо. Морозный воздух обжигал лёгкие. Она поняла, что её везут на юг — туда, где в каменных замках живут те, кто не знает жалости. Вампиры. Торговцы кровью.

Сколько дней она была в пути? Два? Пять? Она не знала. Она пила только ту воду, что давали ей через соломинку, и ела чёрствый хлеб, который размачивали в какой-то похлёбке. Иногда она слышала, как её сторожа говорили между собой: «Лорд Валентин заплатит за неё столько, сколько не платил ещё ни за одну. Говорят, он ищет особенную — с примесью человеческой и звериной крови. Для какого-то древнего ритуала». Она закрывала глаза и молилась всем богам, которых знала, чтобы это был только сон.

Но это был не сон.

В один из дней — последний — клетку поставили на каменный пол. Элинор открыла глаза и увидела, что находится в огромном зале, стены которого были облицованы чёрным мрамором, а факелы горели голубым пламенем. В центре зала стоял трон, а на нём сидел он. Альфа? Нет. Она почувствовала его раньше, чем увидела — холод, исходящий от него, был сильнее, чем от зимнего ветра. Его кожа была белоснежной, волосы — чёрными как смоль, а глаза — кроваво-красными, как у того существа, что схватило её в башне.

— Элинор, дочь Эйнара, наследница северных земель, — произнёс он тихо, но его голос разнёсся по всему залу, заставляя вибрировать воздух. — Ты не знаешь меня, но я знаю твой род. Твоя мать была последней из тех, кто мог видеть грань между мирами. Ты унаследовала её дар, даже если не знаешь об этом.

Элинор попыталась заговорить, но кляп не давал ей вымолвить ни слова. Она извивалась, пытаясь освободиться, но цепи держали крепко.

— Не бойся, — сказал он, поднимаясь с трона и медленно приближаясь к клетке. Его шаги были бесшумны, как у призрака. — Я не стану пить твою кровь сразу. Я сначала узнаю, что скрыто в тебе, а потом решу, оставить ли тебя жить.

Он остановился прямо перед клеткой, и его лицо оказалось в дюйме от её лица. Элинор чувствовала его дыхание — ледяное, без запаха. Он улыбнулся, обнажив острые клыки, и шепнул почти нежно:

— Добро пожаловать в мой дом, моя маленькая полукровка. Надеюсь, ты окажешься достойной своего предназначения.

Он щёлкнул пальцами, и клетка распахнулась. Элинор упала на колени, содрогаясь от холода и ужаса. Она подняла голову и впервые посмотрела прямо в глаза тому, кого называли Лордом Валентином — и в этот миг она почувствовала странную, необъяснимую дрожь внутри, словно её сердце на миг остановилось, а потом забилось в другом ритме. Что-то связало её с этим монстром, и это «что-то» было сильнее страха, сильнее боли, сильнее смерти.

Она не знала, что это была искра истинной пары, которая прорастёт в ней ненавистью и любовью одновременно. Она не знала, что этот вампир станет её спасением и её проклятием. Она знала только одно: обратной дороги нет.

Так начиналась история, которой суждено было изменить судьбу трёх миров.

Глава 1. Клетка

Она очнулась от холода. Не от звука, не от света — от ледяного, пронизывающего до костей холода, который заполз под кожу и свернулся там клубком, словно живая тварь. Элинор не могла пошевелиться — её тело было ватным, тяжёлым, будто каждая кость налилась свинцом. Веки не слушались, и она лежала в темноте, вслушиваясь в собственное дыхание, которое вырывалось из груди редкими, рваными выдохами.

Первое, что вернулось к ней, — запах. Сырой камень, плесень, железо, и едва уловимый, сладковатый привкус гниющей плоти. Этот запах был ей знаком — она чувствовала его в подземельях отцовского замка, куда боялась заходить даже в детстве. Но тот замок горел. Он горел, и отец мёртв, и её везут на юг, в логово монстра.

Вторая мысль была о том, что она всё ещё жива. Почему? Она слышала рассказы о вампирах — они не оставляют в живых своих жертв, особенно тех, кто из клана оборотней. Они пьют кровь до последней капли, а потом оставляют тела гнить в канавах. Но её не убили. Её привезли сюда, в эту каменную коробку, и бросили на что-то жёсткое и колючее, что впивалось в спину сквозь тонкую ткань рубахи.

Элинор заставила себя открыть глаза. Веки дрогнули, и на неё обрушился полумрак. Она лежала на полу, усыпанном сухой соломой, в маленькой камере без окон. Свет шёл только от масляного светильника, укреплённого на стене за толстой решёткой, которая заменяла дверь. Каменные стены были влажными, с тёмными потёками, и в воздухе висела тяжёлая, спёртая сырость.

Она попыталась приподняться и тут же поняла, что её руки и ноги всё ещё скованы. Верёвки сменили на тонкие железные цепи — достаточно длинные, чтобы она могла сидеть и даже встать на колени, но не настолько, чтобы дотянуться до решётки. На шее болтался тяжёлый ошейник с тусклой бронзовой застёжкой. Элинор коснулась его пальцами и почувствовала на коже мелкие царапины — должно быть, она пыталась сорвать его в беспамятстве.

Голова раскалывалась. Она прижала ладони к вискам и попыталась восстановить в памяти последние мгновения. Зелёные огни на опушке. Чёрная тень у двери. Крик отца, оборвавшийся хрипом. Её собственное падение в пустоту.

— Отец, — прошептала она, и голос прозвучал сухо и безжизненно, словно принадлежал не ей.

Она прикрыла глаза, позволяя слезам навернуться, но, не давая им пролиться. Сейчас нельзя плакать. Сейчас нужно думать. Она — дочь альфы, наследница северных земель, и у неё в жилах течёт кровь воинов, пусть и разбавленная человеческой слабостью. Она не имела права сдаться.

Элинор осмотрела камеру. Три шага в длину, два в ширину. Одна стенка — решётка. Справа — дощатые нары, застеленные прогнившим тюфяком, но она лежала на полу, значит, её просто бросили в угол. Слева — ведро с водой, грязной, но живительной. Она подползла к нему на четвереньках и жадно припала губами к краю. Вода была затхлой, с металлическим привкусом, но она пила, пока в груди не защипало.

Только утолив жажду, она смогла сосредоточиться на звуках. За решёткой не было ни шагов, ни голосов — только монотонный капля воды где-то далеко в глубине подземелья, да собственное сердце, колотившееся где-то в горле. Но она чувствовала, что за ней наблюдают. Какая-то невидимая тяжесть висела в воздухе, давя на плечи, на затылок, заставляя волосы шевелиться, будто от сквозняка.

И тогда она услышала его.

Не шаги — они были бесшумны. Скорее, изменение давления воздуха, едва заметное движение тьмы в углу камеры. Элинор резко обернулась, но не увидела ничего. Только тени, пляшущие от светильника. Но она знала — он там. Где-то рядом, за пределами её поля зрения, холодное и опасное, как зимняя сталь.

— Ты проснулась, — раздался голос, низкий и ровный, без тени эмоций. Он доносился откуда-то сверху, словно сам камень говорил с ней.

Элинор вскочила на ноги, звеня цепями, и прижалась спиной к стене. Она вглядывалась в темноту, пытаясь разглядеть его, но видела только клочья тумана, которые сползали с потолка.

— Кто ты? — крикнула она, и голос сорвался на визг. — Покажись!

— Я здесь, — ответил он, и в этот момент светильник дрогнул, пламя вытянулось в длинную голубую нить, и в центре камеры, прямо перед ней, материализовалась фигура.

Он был высок, выше любого альфы, которого она встречала. Его плащ из чёрного бархата струился, не касаясь, пола, словно был соткан из теней. Лицо его было белым, как мрамор, и таким же безжизненным, с резкими скулами и тонкими, почти женскими губами. Глаза — кроваво-красные, без белков, без зрачков, — смотрели на неё с ледяным любопытством.

— Лорд Валентин, — представился он, и в голосе промелькнула насмешка. — Ты теперь моя собственность, маленькая полукровка.

Элинор сжала кулаки, хотя её тело била крупная дрожь. Она не могла отвести взгляда от его глаз — они гипнотизировали, затягивали в глубину, обещая либо вечность, либо мгновенную смерть.

— Убей меня, — выдохнула она. — Я не стану твоей игрушкой.

Он улыбнулся — медленно, обнажая острые клыки, которые блеснули в свете пламени.

— Убить тебя слишком легко, — сказал он. — И слишком скучно. Ты не просто пленница, Элинор. Ты — ключ. Ключ к тому, что я ищу уже два десятилетия. Твоя кровь, смесь человеческой и звериной, с искрой древней магии, которая дремала в твоей матери. Ты даже не представляешь, что в тебе скрыто.

Она вздрогнула. Мать. Она никогда не говорила о магии, но Элинор помнила странные сны — ночные видения, в которых она парила над землёй, слышала голоса деревьев и видела то, что было скрыто от глаз. Она считала это просто игрой воображения.

— Моя мать была простой человек, — прошептала она, чувствуя, как её уверенность тает. — У неё не было никакой магии.

— Не было? — Валентин шагнул ближе, и от его приближения воздух похолодел ещё сильнее. — Тогда почему твоя кровь пахнет не так, как у других омег? Я чувствую это за десять шагов — запах древних, которых уже нет на этой земле. Ты — наследница не только северных земель, но и утраченного дара, полузабытого ритуала. И я намерен использовать тебя, чтобы вернуть себе то, что принадлежит мне по праву.

Он наклонился к ней, и Элинор вжалась в стену, чувствуя, как её сердце готово выпрыгнуть из груди. Он был так близко, что она видела каждую прожилку на его бледной коже, каждую тёмную жилу под глазами. От него тянуло сырым склепом и старой кровью.

— Что тебе от меня нужно? — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Валентин выпрямился, и его взгляд стал отстранённым, почти скучающим.

— Сначала я должен проверить, правда ли то, что говорят твои вены. Я возьму немного твоей крови, совсем каплю, и увижу, горят ли в ней те самые искры. Если да — ты будешь жить в моём замке как дорогая гостья, пока не придёт время ритуала. Если нет... — он пожал плечами, и этот жест был столь же изящен, сколь и безжалостен. — Если нет, я выпью тебя до дна и выброшу кости псам.

Элинор сглотнула. В горле пересохло.

— А если я откажусь?

Валентин рассмеялся — тихо, зловеще, и этот смех отдался эхом в каменных сводах.

— Ты уже в моей власти, дитя. Твоя воля принадлежит мне. Ты можешь сопротивляться, можешь кричать, можешь молить о пощаде — это ничего не изменит. Но я даю тебе право выбора: ты можешь принять свою участь с достоинством, и тогда я смягчу твою участь. Или ты будешь бороться, и тогда каждый день твоего плена станет адом. Что выберешь?

Она молчала. Внутри неё бушевало пламя — ярость, отчаяние, жгучая ненависть к этому существу, которое говорило с ней так, будто она была пустым местом, сосудом для его экспериментов. Но она помнила, чему учил её отец: «Враг сильнее тебя — не показывай ему страх. Используй его самоуверенность против него. Жди момента».

Она медленно опустила голову, принимая покорную позу, которую ожидал увидеть любой альфа. Она даже позволила себе упасть на колени, цепями звякнув о каменный пол.

— Я согласна, — сказала она тихо, почти безжизненно. — Делай, что хочешь. Только не трогай меня сегодня. Дай мне одну ночь, чтобы прийти в себя. Завтра... завтра я отдам тебе свою кровь.

Валентин прищурился. Его красные глаза сузились, и она почувствовала, как он прощупывает её мысли — его ментальная волна коснулась её сознания, холодная и липкая, как паутина. Но она была готова: она сосредоточилась на образе мёртвого отца, на горящем замке, на своём собственном бессилии, и эта боль была настолько настоящей, что вампир, видимо, удовлетворился.

— Хорошо, — сказал он, наконец, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на одобрение. — Одна ночь. Но помни: утром я приду за обещанным. И если ты попытаешься бежать... — он улыбнулся, — ты не успеешь даже сделать шаг. Замок живёт своей жизнью, Элинор. Он почует твой страх и сожрёт тебя заживо.

Он щёлкнул пальцами, и цепи на её ногах с лязгом упали на пол, оставляя только ошейник и наручники. Элинор перевела дух, но не подала виду. Она осталась стоять на коленях, не поднимая глаз.

— Спи, — сказал Валентин, и его фигура начала таять в воздухе, словно он был лишь иллюзией, порождённой её разумом. — Завтра начнётся новая жизнь.

И он исчез. Тишина вернулась в камеру, нарушаемая лишь каплями воды. Элинор ещё несколько минут не шевелилась, прислушиваясь к собственному дыханию. Только убедившись, что он действительно ушёл, она подняла голову.

Её глаза горели. В них пылала решимость, которая сильнее страха, сильнее боли, сильнее самой смерти.

— Ты сделал ошибку, монстр, — прошептала она в пустоту. — Ты оставил мне ночь.

Она осторожно поднялась на ноги, пытаясь ступать бесшумно. Наручники мешали, но она быстро приспособилась — она привыкла к движениям с детства, когда отец заставлял её заниматься боем с мечом, несмотря на её статус омеги. «Слабая омега — мёртвая омега», — говорил он.

Она подошла к решётке. Прутья были толстыми, старыми, но кое-где ржавчина разъела железо. Она провела пальцем по одному из них и почувствовала, что он немного шатается. Недостаточно, чтобы выломать, но достаточно, чтобы попытаться.

Внезапно её внимание привлёк слабый звук — почти шёпот, доносившийся из-за стены. Элинор замерла, прижав ухо к холодному камню. Кто-то дышал. Неровно, прерывисто, как человек, который плакал, но старался сдерживаться.

— Кто здесь? — прошептала она в камень.

Ответа не последовало, но дыхание не прекратилось. Она поняла, что в соседней камере тоже кто-то есть. И этот кто-то, возможно, знает выход.

Элинор оглядела камеру в поисках чего-нибудь острого. Светильник на стене — в нём может быть металлический штырь. Она подошла к нему, балансируя на цыпочках, чтобы дотянуться. Наручники звенели, и она закусила губу, чтобы не издать ни звука. Схватив светильник, она выдернула его из крепления и тотчас погрузилась в полумрак. В руках остался ржавый штырь — не очень острый, но достаточно тяжёлый, чтобы оглушить.

Она вернулась к решётке и, вставив штырь в промежуток между прутьями и стеной, начала медленно, сантиметр за сантиметром, расшатывать ржавый край. Пот выступил на лбу, руки дрожали от напряжения, но она продолжала. Через несколько минут один из прутьев подался — она услышала характерный скрежет старого металла. Ещё немного, и она сможет протиснуться в узкий проём.

— Ну же, — шептала она, работая штырём как рычагом, — ну же...

С громким лязгом прут отвалился и упал на пол, подняв облако пыли. Элинор замерла, ожидая, что сбегутся стражи, но никто не пришёл. Тишина. Только то же самое дыхание из-за стены.

Она протиснулась через образовавшийся проход, оцарапав плечи и бока, и очутилась в узком коридоре. Справа и слева тянулись ряды таких же камер — все пустые, кроме одной. Она пошла на звук дыхания и вскоре оказалась у решётки, за которой в углу сидел человек — если это можно было назвать человеком. Он был худым, как скелет, с растрёпанными седыми волосами и бельмами на глазах. Он не видел её, но, видимо, услышал.

— Кто здесь? — прохрипел он. — Ещё одна жертва Валентина?

— Я могу выбраться, — быстро сказала Элинор. — Ты знаешь дорогу к выходу?

Старик усмехнулся, обнажив беззубый рот.

— Выход? Дитя, здесь нет выхода. Замок — это лабиринт, который меняет свои стены каждую ночь. Только сам Валентин знает путь наружу. Но... — он замолчал, прислушиваясь, — я слышал, что есть подземный ход, который ведёт к подножию горы. Его когда-то прорыли рабы, когда строили замок. Он завален камнями, но если у тебя есть сила...

— Сила есть, — перебила Элинор. — Где этот ход?

— Под главным залом, — прошептал старик. — Под троном. Но туда не попасть без ключа, а ключ всегда при нём. На шее, на серебряной цепочке.

Элинор нахмурилась. Забрать ключ у вампира? Она даже не могла приблизиться к нему без дрожи. Но другого пути не было.

— Спасибо, — сказала она и уже хотела бежать дальше, но старик окликнул её.

— Постой. Ты не спросила меня, почему я здесь. Я был таким же, как ты — полукровка, омега. Валентин не пьёт мою кровь, потому что она прогоркла, но он держит меня здесь, чтобы допросить. Я знаю его тайну. Он ищет не просто кровь, он ищет способ вернуть свою душу. Двадцать лет назад он был человеком, альфой из рода... как же его называли... — старик закашлялся. — Из рода Кайана. Он продал душу тёмным силам, чтобы спастись от смерти, но проклятие обернулось против него. Теперь он вампир без сердца, и его собственная кровь обращается против него. Только истинная пара может снять проклятие.

— Истинная пара? — переспросила Элинор, почувствовав странную дрожь.

— Да, — старик поднял бельма наверх. — И я чувствую, дитя, что это ты. Ты и есть его истинная пара. Именно поэтому он не убил тебя сразу. Его тянет к тебе, как мотылька к огню. Он сам ещё не понял, но скоро поймёт. И тогда ты станешь либо его спасением, либо его гибелью.

Элинор отшатнулась, как от удара. Истинная пара? С этим монстром? Это невозможно. Она не могла поверить, что её сердце — её собственная кровь — может быть связано с убийцей её отца.

— Ты лжёшь! — выкрикнула она, и голос отразился от стен.

— Я говорю правду, — прошептал старик. — Теперь беги, пока он не проснулся. Но помни: если ты убьёшь его, ты умрёшь вместе с ним. Связь неразрывна.

Элинор сжала кулаки. Убить его? Она думала только о побеге, но теперь она знала: если она не найдёт способ разорвать эту связь, она никогда не будет свободна. Она должна добраться до выхода, найти способ уничтожить проклятие и спастись.

Она побежала по коридору, не оглядываясь, чувствуя, как сердце колотится в такт бега. Она слышала за спиной шелест — то ли крылья, то ли шёпот камней, то ли что-то живое, что просыпалось в замке. Она свернула за угол и оказалась в широком зале с колоннами, по которым стекала влага. Где-то впереди мерцал слабый свет — выход? Или ловушка?

Она сделала шаг вперёд, и пол под ней ухнул, открывая бездну. Она чудом успела схватиться за край каменной плиты, повиснув над пропастью, в которой клубилась тьма. Наручники соскользнули, и она повисла только на одной руке, чувствуя, как пальцы медленно соскальзывают.

— Помогите! — закричала она, и эхо разнесло её голос по всему замку.

И в этот момент она увидела его. Он стоял на другом конце зала, его плащ струился, даже без ветра. Его глаза горели алым, и он смотрел на неё с холодной, пугающей усмешкой.

— Ты хотела бежать? — спросил он, и его голос разнёсся под сводами, словно гром. — Я говорил тебе, что замок не отпустит тебя. Ты уже в его пасти. И он не разожмёт челюсти.

Она чувствовала, как сила покидает её пальцы. Она упадёт вниз, разобьётся, и всё будет кончено. Но его лицо вдруг изменилось — в нём появилось что-то, чего она не видела раньше. Тень беспокойства? Страха? Он сделал шаг вперёд, и его рука протянулась к ней.

— Держись! — крикнул он, и в его голосе впервые прозвучало не приказ, а просьба.

Пальцы соскользнули.

Элинор упала в темноту, и последнее, что она увидела, — его глаза, горящие алым, и слышала его крик:

— НЕТ!

Глава 2. Бездна

Тьма обрушилась на неё, как живая. Она не успела даже закричать — воздух вырвался из лёгких, а тело стремительно падало вниз, разрывая ледяной поток, который тянул её за собой, словно водопад из мрака. Элинор чувствовала, как её волосы хлещут по лицу, как наручники бьют по запястьям, оставляя кровавые следы на коже. Она попыталась ухватиться за что-нибудь — за стену, за выступ, за воздух, — но пальцы срывались с гладкого камня, и она летела всё глубже, в самую утробу замка, где, казалось, не было дна.

Сердце билось где-то в горле, и в висках стучала кровь — её собственная, горячая, живая, которая вот-вот разольётся по камням. Она закрыла глаза, готовясь к удару, который раздробит кости и оборвёт её жизнь. Смерть казалась избавлением — концом всех ужасов, всех потерь, всей этой беспросветной тьмы. Она даже улыбнулась, принимая неизбежное.

Но удар не наступил.

Что-то врезалось в неё на полпути — сильное, твёрдое, холодное, как зимний ветер. Руки обхватили её за талию, рывком остановив падение, и она почувствовала, как её прижимают к чему-то ледяному и твёрдому. Запах — железо, ладан, кладбищенская земля — ударил в ноздри, и она поняла, что её держит он.

Валентин.

Он догнал её в падении, обхватив одной рукой, а другой пытался зацепиться за стену. Его когти — длинные, острые, чёрные — вонзились в каменную кладку, высекая искры и оставляя глубокие борозды. Они замедлились, но не остановились. Он использовал своё тело как щит, прикрывая её от выступов, которые проносились мимо, и Элинор слышала его глухие стоны каждый раз, когда его спина или плечи врезались в камень.

— Держись! — прорычал он сквозь зубы, и в голосе не было прежней ледяной насмешки — только яростное напряжение.

Они врезались в воду.

Холодная, чёрная, тяжелая вода сомкнулась над ними, поглотив звуки и свет. Элинор захлебнулась, инстинктивно открыв рот, и ледяная жижа хлынула в лёгкие, обжигая их, как кислота. Она дёргалась в объятиях вампира, пытаясь вырваться, но он держал её крепко, и вдруг они рванули вверх. Валентин двигался под водой быстрее, чем любая рыба, прорезая толщу, и через мгновение их головы прорвали поверхность.