- -
- 100%
- +
— За три смены. Люди много говорят, когда думают что их не слушают.
— И что они говорят?
— Что боятся. Не вас конкретно — ситуации. Ощущения что любое слово не туда будет стоить работы. — Она закрыла маркер. — Это неэффективно, кстати. Люди которые боятся — не думают. А вам нужны люди которые думают. Иначе зачем они вам.
Он смотрел на схему.
— Вы это всё поняли по мусорным корзинам.
— И по тому как люди ходят. И как молчат на совещаниях. — Она пожала плечами. — Я хорошо читаю пространство. Работа такая.
— Бывшая работа.
— Бывшая.
Он взял красный маркер. Молча добавил к её схеме одну стрелку — туда, куда она не дотянула. Точно. Правильно.
Катя посмотрела на стрелку. Потом на него.
— Вы не помощник помощника, — сказала она.
— Нет?
— Нет. Помощники не рисуют такие стрелки.
— Амбициозный менеджер. — Он убрал маркер в лоток. — Старший. Хочу выше.
— А. — Она кивнула. — Понятно.
Это объясняло стрелку. Объясняло взгляд — хозяйский, она сразу заметила. Объясняло то, как он ходил по этажу, как говорил. Амбициозный старший менеджер. Бывает. Она таких видела.
— Что у вас в тележке на перекус ещё есть? — спросил он.
— Есть батончик и половина яблока.
— Давайте батончик.
Примерно в половине четвёртого Катя сказала что-то про неэффективность — что именно, она потом не могла вспомнить точно. Что-то про то, как принимаются решения на этом этаже. Что-то справедливое и, судя по его лицу, раздражающее.
Максим встал.
Молча подошёл к тележке. Катя смотрела как он изучает её содержимое с видом человека, читающего инструкцию к незнакомому прибору. Взял швабру. Посмотрел на неё. Посмотрел на пол.
Начал мыть.
Катя открыла рот. Закрыла.
Он мыл пол. В костюме. В четыре утра. Правильными движениями — не идеально, но не так чтобы совсем мимо. С лицом человека, выполняющего важнейшую стратегическую задачу государственного масштаба.
— Что вы делаете, — сказала она. Не вопрос — констатация потрясения.
— Очевидно.
— Это не очевидно. Совсем.
— Вы весь вечер объясняете мне как правильно делать мою работу. — Он не поднял взгляда. — Я решил сделать вашу. Посмотрим у кого лучше получается.
— Это… — Катя смотрела на него. — Это не месть, это просто странно.
— Профессиональный интерес.
— У вас костюм за тысячу долларов.
— Смоется.
Он провёл шваброй под стулом. Методично. Серьёзно. Катя смотрела на это секунду, потом ещё — и почувствовала как что-то внутри начинает предательски дёргаться в сторону смеха.
— Вы держите швабру неправильно, — сказала она, когда смогла говорить ровно.
— Покажите.
— Что?
— Покажите как правильно. Раз уж учите.
Она подошла. Поправила его руки — выше, вот так, локоть иначе. Он смотрел на её руки. Она смотрела на его руки. Между ними было двадцать сантиметров и швабра.
— Вот, — сказала она и отступила. — Теперь правильно.
Он попробовал. Получилось лучше.
— Удовлетворительно, — сказала Катя.
— Отлично, — поправил он.
— Удовлетворительно.
— Для первого раза — отлично.
Она смотрела как он мыл пол в дорогом костюме с совершенно серьёзным лицом — и всё-таки засмеялась. По-настоящему, не сдерживая. Он покосился на неё.
— Что?
— Ничего, — сказала она. — Просто смотрю.
— На что?
— На амбициозного менеджера, который моет пол в четыре утра.
— Расширяю компетенции.
— Это точно.
Таблички они начали менять в половине четвёртого. Это была идея Кати — она смотрела на дверь с надписью «Отдел кадров» и сказала: «Знаете что здесь написано неправильно?»
— Что? — спросил Максим. Он сидел на столе в переговорной и ел батончик с видом человека, который никогда в жизни не сидел на столах и сейчас пересматривает эту позицию.
— «Кадров» неправильно. Слишком официально. Надо честнее.
Она сняла табличку. Достала из кармана кусок малярного скотча — в тележке было всё — и приклеила поверх листок с надписью: «Отдел судеб».
Максим посмотрел. Встал. Подошёл.
— Громко, — сказал он.
— Зато точно.
— Точно, — согласил он. — Но громко.
Он взял листок. Зачеркнул «судеб». Написал рядом: «Отдел неловких разговоров».
Катя посмотрела.
— Лучше, — сказала она.
— Я знаю.
Они шли по коридору. Катя отклеивала таблички, Максим писал новые — быстро, точно. «Переговорная № 1» стала «Комнатой, где говорят одно, а думают другое». «Комната отдыха» — «Местом, где притворяются что отдыхают». «Архив» — «Местом, куда прячут то, о чём не хотят думать».
На этой Катя остановилась.
— Это про что вы? — спросила она.
— Про архив.
— Конкретнее.
Он посмотрел на неё. Секунду.
— У каждой компании есть решения, которые не хотят пересматривать. Их кладут в архив и делают вид что их нет.
— И у вашей?
— У всех.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который у меня есть в четыре утра.
Катя смотрела на него. Что-то в его голосе было другим — не злым, не холодным. Усталым. Настоящим.
— Ладно, — сказала она. — Принято.
Они дошли до кабинета директора по развитию. Максим снял табличку. Написал: «Отдел оптимизма». Прикрепил. Отошёл. Посмотрел.
— Почему оптимизма? — спросила Катя.
— Потому что там всегда обещают больше, чем делают. Это требует либо глупости, либо большого оптимизма. У них — второе. Я проверял.
Катя усмехнулась.
— Вы всё-таки не помощник помощника.
— Амбициозный менеджер, — повторил он. — Я же сказал.
Она не верила. Он знал, что она не верит. И ни один из них не двигался с места.
Кресло они нашли в дальней переговорной — большое, на колёсиках, явно чьё-то любимое. Катя посмотрела на него. Потом на длинный коридор.
— Нет, — сказал Максим.
— Я ничего не сказала.
— Вы смотрите на кресло как на спортивный снаряд.
— Просто оцениваю инвентарь.
— Катерина.
— Максим.
— Мы взрослые люди.
— Именно поэтому. — Она уселась в кресло, оттолкнулась ногой от стены и поехала по коридору. Медленно. Торжественно. — Видите? Солидно. По-взрослому.
Он смотрел ей вслед.
— Вы сейчас едете по чужому офису в кресле в четыре утра.
— Верно, — донеслось из конца коридора. — Хотите попробовать?
— Нет.
— Точно нет?
— Абсолютно.
Катя развернула кресло и приехала обратно.
— Зря, — сказала она. — Терапевтический эффект.
— Мне не нужна терапия.
— Всем нужна терапия. Некоторые просто не знают.
Она выбралась из кресла. Максим смотрел на него секунду. Потом — она готова была поклясться — покосился в сторону коридора.
— Не смотрите так, — сказала Катя серьёзно.
— Как?
— Как будто считаете метры.
— Я не считаю метры.
— Конечно нет.
Он сел в кресло. Оттолкнулся. Проехал по коридору — ровно, прямо, с совершенно невозмутимым лицом человека, который просто перемещается из точки А в точку Б, просто делает это сидя и на колёсах.
Катя молча смотрела ему вслед.
Потом он развернулся. Приехал обратно. Встал. Одёрнул пиджак.
— Ничего особенного, — сказал он.
— Конечно, — согласилась она.
В половине пятого они сидели на полу переговорной.
Не потому что договорились. Просто закончились стулья — то есть стулья были, но оба как-то оказались на полу, и никто не стал это комментировать. Катя ела последнее печенье. Максим смотрел на флипчарт. На её схему.
Он достал телефон. Посмотрел на схему. Сфотографировал — быстро, пока она смотрела в другую сторону, пока жевала печенье и думала о чём-то своём.
Убрал телефон.
— Вы долго это разрабатывали? — спросил он.
— Что?
— Систему. — Он кивнул на схему. — Это не экспромт. Это структура, у которой есть история.
Катя посмотрела на флипчарт. Помолчала.
— Два года, — сказала она. — Примерно.
— Это большой срок.
— Для некоторых вещей — нет.
Помолчали.
— Батончик кончился, — сообщила Катя. — Это всё что у меня есть, если не считать одного пакетика чая без кипятка.
— Потерпим.
— Легко говорить. — Она вытянула ноги. — Вы когда-нибудь ходите пешком?
— В смысле?
— Просто ходите. Не из точки А в точку Б. Просто так.
Он подумал.
— Нет.
— Зря. Многое видно, когда не торопишься.
— У меня нет времени не торопиться.
— У всех нет времени. Это не аргумент, это отговорка.
Он посмотрел на неё.
— Вы всегда такая прямая?
— Всегда. Некоторым не нравится.
— Мне нравится, — сказал он.
И не стал делать вид что не сказал.
Катя посмотрела на него. Не быстро — внимательно, как смотрят когда проверяют: случайность это или нет. Он не отвёл взгляд. Не поправил. Не переключился на другую тему.
За окном небо начинало сереть — не светало ещё, просто темнота становилась чуть менее абсолютной. Где-то далеко прошла первая машина.
— Скоро утро, — сказала она.
— Да.
Она не отвернулась. Он не встал. Между ними было меньше метра и вся эта ночь — флипчарт, швабра, таблички, два года работы нарисованные маркером, его стрелка в углу схемы — всё это висело в воздухе и никуда не девалось.
— Максим.
— Что.
Она не договорила. Просто посмотрела на него — и он понял что она имеет в виду, потому что думал о том же последние полчаса и честно пытался не думать.
Он потянулся к ней первым.
Он потянулся к ней первым.
Не быстро — медленно, давая время отстраниться, сказать «нет», сделать вид что она не понимает. Катя смотрела на его руку — обычную руку, которая за эти часы успела подержать швабру, написать маркером «Отдел неловких разговоров» и теперь тянулась к её лицу так, будто это единственное важное действие за всю ночь.
Она не отстранилась.
Его пальцы коснулись её щеки — осторожно, почти невесомо. Провели по скуле, замерли у подбородка. Катя смотрела в его глаза — там было что-то, чего она не видела раньше. Не усталость. Не раздражение. Другое. Тёплое и очень настоящее.
— Катерина, — сказал он тихо.
— Что?
Вместо ответа он наклонился и поцеловал её.
Медленно. Без спешки. Будто пробовал на вкус то, о чём оба молчали последние полчаса. Его губы были тёплыми, чуть шершавыми — и от этого по телу прошла дрожь, которую она не смогла сдержать.
Катя ответила. Сама не заметила как — просто руки вдруг оказались на его плечах, пальцы сжали ткань рубашки, притягивая ближе. Он выдохнул ей в губы — коротко, почти неслышно, но она услышала. И почувствовала, как внутри всё переворачивается.
Поцелуй стал глубже. Его руки скользнули по её спине, прижимая к себе — и между ними не осталось расстояния. Только тепло, только дыхание, сбившееся и частое, только этот странный полумрак переговорной и свет за окном, который начинал сереть.
Катя чувствовала его пальцы на своей талии — горячие даже сквозь ткань формы. Чувствовала, как он дышит — не ровно, как раньше, а так, будто тоже теряет контроль. И это было страшнее всего.
Потому что когда человек, который всегда держит лицо, перестаёт его держать — это значит что-то настоящее.
Она провела ладонью по его волосам — они оказались мягче, чем казались. Он замер на секунду, потом поцеловал её снова — жаднее, глубже, почти отчаянно. И Катя ответила так же — не думая о том, что будет утром, не считая последствий. Просто потому что этой ночью всё было по-другому.
Их тела сами нашли положение — она прижата спиной к стене, он нависает сверху, но не давит, не требует. Спрашивает каждым движением: можно? Она отвечала касаниями — да.
В какой-то момент она открыла глаза. Он смотрел на неё — сверху вниз, с этим новым, тёплым выражением, от которого у неё внутри всё сжималось.
— Максим, — прошептала она.
— Я знаю, — ответил он. — Потом.
И поцеловал её — так, что слова стали не нужны.
Потом они молчали.
Долго. Катя смотрела в потолок. Максим лежал рядом, закрыв глаза, и дышал ровно — она не была уверена спит он или нет.
За окном небо из тёмно-синего становилось серым. Потом — почти белым у горизонта.
Катя думала о том что это была катастрофически плохая идея. Думала об этом спокойно, без паники — как думают про вещи которые уже случились и отменить которые невозможно. Плохая идея. Очень. Амбициозный менеджер с чужого этажа, случайная ночь, гроза и автоматика которая сломалась в неподходящий момент.
Она покосилась на него.
Он не спал. Смотрел в потолок с тем выражением с которым смотрят когда думают о чём-то конкретном и не хотят это показывать.
— Это была плохая идея, — сказала она.
— Вероятно, — сказал он.
— Мы даже не знакомы нормально.
— Это правда.
— Нас закрыло грозой.
— Тоже правда.
— Это ничего не значит.
Пауза.
— Катерина.
— Что.
— Вы убеждаете меня или себя?
Она ничего не ответила. Он тоже больше ничего не сказал. Они лежали рядом в пустой переговорной, и за окном светало, и ни один из них не двигался с места — не потому что не могли, а потому что почему-то не хотели.
Катя закрыла глаза. Просто на минуту. Просто чтобы не смотреть в потолок.
Лифт открылся с характерным звуком — механическим, бодрым, совершенно неуместным в шесть утра.
Катя дёрнулась. Открыла глаза.
Потолок переговорной. Серый утренний свет. И — она это поняла раньше чем успела не понять — она лежала, прижавшись к его плечу. Его рука была у неё на волосах. Оба заснули.
Она не двигалась секунду.
Потом двигалась — очень быстро. Села, отодвинулась, поправила волосы, уставилась на флипчарт с видом человека у которого здесь исключительно рабочие вопросы.
В коридоре — голоса. Семёныч. Кто-то ещё.
Максим открыл глаза. Посмотрел в потолок. Потом — на неё.
Катя смотрела строго вперёд.
— Доброе утро, — сказала она нейтральным голосом человека который просто сидел в переговорной и совершенно ничего не делал.
— Доброе, — сказал он таким же голосом.
Пауза.
— Это всё ещё ничего не значит, — сказала она.
— Разумеется, — сказал он.
Оба смотрели на флипчарт с надписью «Результат = то, что остаётся после того, как слова закончились».
Формулировка сейчас звучала несколько двусмысленно.
Глава 5. Утро
Катя доехала до дома в половине девятого.
В метро было людно — обычное утро, обычные люди с кофе и наушниками, все выспавшиеся, все с планами на день. Катя сидела в своей куртке — переоделась в раздевалке перед выходом — и смотрела в тёмное стекло напротив.
Думала про маму. Надо позвонить сегодня, узнать как давление. Надо купить нормальной еды — холодильник пустой уже третий день, это безобразие. Надо поспать хотя бы часов пять, потому что вечером опять смена и приходить разбитой непрофессионально.
На какой-то станции — она не заметила на какой — мелькнула мысль про ночь.
Про флипчарт, про таблички, про то как он мыл пол с лицом человека, решающего государственную задачу.
Про то, как он поцеловал её в первый раз — медленно, будто пробовал на вкус. Про его руки на своей талии — горячие даже сквозь ткань формы. Про то, как он смотрел на неё в темноте, когда всё уже случилось — и в этом взгляде не было ни холода, ни той надменности, с которой он ходит по офису.
Мелькнула. Ушла.
Катя посмотрела на схему метро над дверьми. Ещё две станции.
Надо купить яиц...
Дверь она открыла своим ключом — и сразу почувствовала запах борща.
Это было неожиданно, потому что сегодня ночью в приступе безумной мотивации борщ она не варила. И вчера не варила. И вообще вроде бы никогда не варила. Она даже не знала, есть ли у неё кастрюля, способная на такой подвиг.
— Теть Зина? — сказала она в прихожую.
— Разувайся, — донеслось с кухни. — Я только зашла.
Катя разулась. Из-за угла вылетел Пуговка — пушистый, совершенно невменяемый от счастья — и немедленно бросился на неё так, будто она уходила не на смену, а в кругосветное путешествие лет на пять.
— Пуговка. Тихо.
Пуговка не тихо. Пуговка лизал её в нос и тряс хвостом с частотой, которую наверное можно было использовать для выработки электроэнергии. Катя присела, потрепала его по ушам, и на секунду в голову снова ворвалось — его пальцы, перебирающие её волосы. Тёплые. Уверенные.
Она тряхнула головой. Прогнала.
На кухне тётя Зина стояла у плиты с видом человека, который просто мимо проходил и случайно сварил борщ. На столе стояли две тарелки, хлеб и контейнер, из которого явно что-то уже было взято.
— Ты была у мамы, — сказала Катя.
— Заехала с утра. — Зина не обернулась. — Садись.
— Как она?
— Лучше. — Пауза. — Врач говорит, недели через две переведут из реанимации. Давление стабилизировалось.
Катя опустила Пуговку на пол. Тот немедленно потрусил к своей миске — явно уже знал, где она, не первый раз в гостях.
— Она что-нибудь передавала?
— Сказала, чтобы ты не звонила каждый день, ты её нервируешь. — Зина поставила тарелку перед ней. — И сказала, чтобы ты нормально ела.
— Она в реанимации и думает о том, чтобы я нормально ела.
— Она твоя мама. Это её работа.
Катя смотрела на борщ. Борщ был настоящий — со сметаной, с хлебом, горячий. Она не помнила, когда последний раз ела горячее.
— Спасибо, тётя Зина.
— Ешь давай.
Катя взяла ложку. Попробовала. Уставилась в тарелку.
— Солёное? — спросила Зина.
— Что?
— Борщ. Солёный?
— Нет. Нормально.
Пуговка уселся у Катиных ног и смотрел на борщ с выражением глубокого профессионального интереса.
— Он уже ел, — сказала Зина, не оборачиваясь.
— Я знаю.
— И в больнице ел. Я брала.
— Зина, ты возила шпица в больницу?
— Он маленький. Никто не заметил.
Катя посмотрела на Пуговку. Пуговка смотрел на борщ.
— Он заметный.
— Катя, ешь борщ.
Катя ела борщ. За окном было утро — серое, после грозы, с тем особым светом, который бывает, когда всё вымыло и мир стоит чистый и немного растерянный. Зина мыла что-то у раковины. Пуговка переместился с пола на колени — тяжёлый, тёплый, абсолютно уверенный в своём праве находиться именно здесь.
— Ты ночевала на объекте, — сказала Зина.
Не вопрос.
— Нас заперло грозой. Автоматика, протокол. Открыли только утром.
— Одна была?
— Нет. Застрял ещё один. Менеджер какой-то.
Зина молчала секунду.
— Нормальный?
— В целом.
— Не приставал?
— Нет. Мыл пол.
Зина обернулась. Посмотрела на неё с выражением человека, который услышал что-то требующее уточнения, но решил пока не уточнять.
— Ладно, — сказала она. И снова повернулась к раковине.
Катя доела борщ. Пуговка на коленях засопел — уснул, уткнувшись носом ей в локоть. И в этой тишине, в тепле маленькой кухни, воспоминания нахлынули снова — уже не мельком, а волной.
Его руки на её спине. Жёсткие, сильные — и вдруг невероятно осторожные. То, как он прижимал её к себе, будто боялся, что она исчезнет. То, как дышал — тяжело, сбивчиво, совсем не так, как дышат люди, которые всё контролируют. То, как в какой-то момент он замер и посмотрел ей в глаза — и в темноте, при свете аварийных ламп, она увидела в них что-то, чего точно не должно было быть у высокомерного менеджера с холодным взглядом.
Она отогнала мысли. Сосредоточилась на Пуговке. На тёплом весе маленькой собаки. На запахе борща.
— Зина.
— Что.
— Мама правда лучше?
Зина вытерла руки. Обернулась. Посмотрела на неё — не быстро, внимательно.
— Правда, — сказала она. — Я бы сказала, если бы нет.
Катя кивнула. Посмотрела в окно. Пуговка потёрся об неё носом.
— Ладно, — сказала она.
— Ешь хлеб, — сказала Зина.
Катя взяла хлеб. И подумала: «Это ничего не значит. Это просто ночь. Просто случайность. Просто...»
В восемь пятнадцать Максим сидел в своём кабинете.
Перед ним стоял кофе — настоящий, горячий, принесённый помощником ровно в ту секунду, как он вошёл. Всё было на месте. Всё было правильно.
Он пытался сосредоточиться на отчётах, но перед глазами стояла она. То, как она смотрела на него, когда он впервые её поцеловал — не удивлённо, не испуганно, а так, будто ждала этого весь вечер. То, как её пальцы вцепились в его рубашку. То, как она выдохнула его имя.
Совещание прошло хорошо. Артём сказал правильные слова в правильных паузах. Рита из юридического прислала правильный договор. Региональный директор отчитался по цифрам — цифры сошлись.
Максим смотрел в окно. И видел не город, а её лицо в темноте переговорной. То, как она улыбнулась, когда он мыл пол. То, как смеялась над табличками. То, как потом, после всего, лежала рядом и молчала — и это молчание было важнее любых слов.
Работал. Отвечал на письма. Подписал три документа. В какой-то момент между звонками достал телефон — по привычке, без цели — и увидел фотографию флипчарта.
Убрал телефон. Вернулся к письмам.
Через десять минут позвонил.
— Игорь. Найди мне всё по клининговому агентству, которое обслуживает северный корпус. И выясни, кто такая Катерина Соколова.
Игорь перезвонил через сорок минут.
— Соколова Катерина Андреевна, двадцать девять лет. Бывший стратег-аналитик. Два года разрабатывала логистическую систему для холдингов среднего сегмента. Партнёр продал без её ведома. Суд — проиграла. Долги, мать сейчас в больнице.
Максим слушал. Смотрел в окно. Перед глазами снова всплыла ночь — её руки, её голос, то, как она сказала: «Это ничего не значит».
Врала.
— Систему продал партнёр.
— Некий Денис Краснов. Сейчас в Дубае.
Пауза.
— Пришли мне папку с логистическим проектом. Тот, который мы внедрили в прошлом году.
Тишина на той стороне — секунда, не больше. Профессиональная.
— Там автор указан как—
— Я знаю, кто там указан. Пришли папку.
Папка пришла через три минуты.
Он открыл. Нашёл титульный лист. Посмотрел на имя автора.
Краснов Денис.
Закрыл ноутбук.
Встал. Подошёл к окну. Стоял дольше, чем обычно.
Она потеряла всё из-за человека, который продал её проект. Проект, который теперь приносит деньги его компании. И ночью, ничего не зная о нём, она...
Он вспомнил её лицо. Её смех. Её руки.
«Это ничего не значит».
Максим усмехнулся. Коротко. Зло.
Потом вернулся к столу. Открыл ноутбук снова.
Совещание в три.
Сохраняй книгу, чтобы не потерять!
❤️ Пока герои этой книги только начинают свою войну, вас уже ждёт роман «До лета не влюбляться в босса»— весной она решила изменить жизнь, но её планы первым нашёл начальник.