Тени Самайна

Глава 1. POV Никс

— Мама, прекрати! Это просто поход. Я взрослая девушка, я...

— Никс, я прошу тебя, останься дома со мной.

Её голос сорвался на полуслове. Не на крик. На тот особенный, звенящий шепот, который страшнее любого крика, потому что в нём звучит не гнев, а бездна отчаяния. Я стояла спиной к ней, у входной двери, и чувствовала этот голос кожей. Он прилипал. Обволакивал. Тянул назад. Я обернулась. Она стояла в дверном проеме кухни. Утренний свет лился из окна за её спиной и делал её силуэт почти прозрачным, невесомым. Как будто она сама была не совсем настоящей. Как будто могла растаять, если приглядеться. В пальцах она сжимала кухонное полотенце. Обычную льняную тряпку в бледно-голубую клетку. Но сжимала так, будто это была единственная нить, удерживающая меня на краю пропасти. Костяшки побелели. Кожа натянулась так тонко, что, казалось, ещё немного — и она порвется. В воздухе витал запах ванили и корицы. Мама пекла утром булочки. Пыталась отвлечься. Создать иллюзию уюта, в котором всё хорошо, и никто никуда не уходит. Теперь этот сладкий аромат казался горькой насмешкой над тишиной, готовой взорваться. Я замерла. Всего на мгновение. Но этого хватило, чтобы почувствовать спиной её взгляд — тяжёлый, липкий, сотканный из многолетнего страха. Страха, который я не понимала и который душил меня с детства.

Я— схватила походную сумку, стоявшую у стены. Ткань была шершавой, пахла пылью и старыми воспоминаниями о прошлых вылазках — тех, из которых я всегда возвращалась. Живая. Невредимая. Вопреки всем ее страхам. Перебросила лямку через плечо. Шагнула к входной двери. Решительно. Не оглядываясь. Потому что знала: стоит обернуться ещё раз — и я увязну в этом болоте тревоги снова. Как увязала сотни раз до этого.

— Роб, я прошу тебя, останьтесь дома.

Мама перевела взгляд на него. Я резко обернулась. Замерла на полушаге, у двери, и уставилась на Роба — умоляюще, всем своим видом говоря: «Ну пойдём уже». И я увидела его. Он был высоким и казался в этом узком коридоре старого дома почти великаном. Широкие плечи обтягивала простая белая футболка. В каштановых волосах, взъерошенных после душа, запуталось утреннее солнце, превращая их в мягкую медь. Он посмотрел на маму своими карими глазами. Добрыми. Теплыми. Как кофе в любимой кружке. И в эту секунду — совершенно растерянными.

— Хела...

Он не знал, куда деть руки. Я видела, как он хотел коснуться ее плеча, успокоить, но передумал. Испугался, что прикосновение разобьёт её, как тонкий фарфор.

— Я обещаю вам, что всё будет хорошо. Это проверенная маршрутная тропа, часть большого тихоокеанского пути. Там много туристов, есть посты рейнджеров. Мы зарегистрируемся на маршруте. Это безопасно.

Он говорил мягко. Растягивал гласные. Так говорят с испуганным ребёнком или раненой птицей. Хотя перед ним стояла взрослая женщина. Мама не ответила. Я знала, что она смотрит мимо него — туда, где я только что стояла. Где, наверное, ещё витал в воздухе шлейф моих духов — лёгких, цветочных, купленных в прошлом месяце в торговом центре.

— Роб, идём!

Мой голос разрезал тишину коридора, словно лезвие ножа . Я уже стояла на пороге, придерживая тяжелую деревянную дверь носком кроссовка. Солнечный свет с улицы заливал меня. Я чувствовала нетерпение. И что-то ещё. Что-то похожее на вину. Я прятала её за напускной дерзостью, но она всё равно скреблась где-то под ложечкой.

— Мама, пожалуйста, не плачь. Не драматизируй. Всё будет хорошо.

Она не плакала. Она просто смотрела. Всматривалась в меня так, будто пыталась запомнить каждую чёрточку. Каждую родинку. Каждый изгиб. И это пугало ее больше всего. Я видела это в её взгляде. Она боялась не дороги. Она боялась моего предвкушения. Роб вышел вслед за мной. Аккуратно притворил за собой дверь, чтобы не хлопнуть, не напугать. Замок щелкнул тихо. Почти интимно. Мама осталась одна. Я представила, как тишина в доме становится густой, как вода. Как она давит на барабанные перепонки. Как стук сердца кажется оглушительным. Как, наверное, капает вода из крана, который мама вечно забывает закрыть до конца. Мерный, сводящий с ума ритм: кап... кап... кап...

Я тряхнула головой, отгоняя эту картинку. Я уже сидела на пассажирском сиденье черного «Вольво». Кожаная обивка салона была прохладной, несмотря на солнце, бьющее в лобовое стекло. Я скинула кроссовки и поджала под себя ноги, устраиваясь поудобнее. Принялась листать плейлист в телефоне. Когда Роб сел за руль и повернул ключ в зажигании, из динамиков полился мягкий, ритмичный бит. Что-то с тягучим басом и звуками океана на фоне. Музыка заполнила пространство между нами, снимая остатки напряжения от сцены в доме.

Роб не спешил трогаться с места. Он смотрел прямо перед собой, на клумбу с увядающими гортензиями, которую мама забывала поливать. Его руки лежали на руле, но пальцы были неподвижны.

— Нельзя её оставлять одну в таком состоянии, — сказал он, не заводя мотор.

Я вздохнула. Мои пальцы замерли над экраном телефона. Укол совести — острый, быстрый — прошил где-то под ложечкой. Но почти сразу растворился в предвкушении свободы.

— Я знаю. Но я больше не могу сидеть в четырёх стенах, Роб. Мне двадцать три года. Я не могу вечно думать только о маме. Я не могу жить её страхами.

Я замолчала. Потом добавила тише:

— Я так устала от этого дома. Я так устала.

Он взял меня за руку. Тепло разлилось от его ладони, проникая сквозь кожу, успокаивая бешено бьющееся сердце. Его большой палец медленно погладил мою ладонь, очерчивая линии жизни. Потом он поднес мою руку к губам и поцеловал. Коротко. Нежно. Почти благоговейно. Я почувствовала его дыхание на своих пальцах.

— Ты права, — сказал он тихо. — Ты столько лет была заложницей. Я думаю, Хела успокоится, когда поймёт, что ты из раза в раз возвращаешься живой и невредимой. Это как тренировка. Мы приучим её к тому, что мир не всегда враждебен. Он улыбнулся. Его улыбка всегда действовала на меня безотказно. Открытая. Немного мальчишеская. С ямочкой на левой щеке, которая появлялась только в моменты абсолютной искренности. Я улыбнулась в ответ. Почувствовала, как отпускает стальная пружина внутри. Где-то глубоко, в том месте, которое я научилась игнорировать. Нам предстояло проехать около пятнадцати часов. Из хмурого, дождливого Портленда до солнечной Калифорнии. Туда, где начиналась Тихоокеанская тропа, петляющая над обрывами и пляжами. Маршрут я выбрала не случайно. Я хотела увидеть места, где океан встречается с землёй в дикой, первозданной красоте. Где нет ничего, кроме волн, скал и ветра.

— Быстрее бы оказаться у океана, — сказала я, когда город остался позади.

За окном замелькали сначала пригороды — серые, одинаковые, с аккуратными газонами. Потом пошли бесконечные зеленые холмы Орегона. Я опустила стекло, и в салон ворвался ветер. Он пах нагретой хвоей и влажной землёй. Совсем не так, как в городе.

— Я так рада, что мы выбрались. Чувствуешь этот воздух? Он уже другой.

— Да. Мне тоже хочется отдохнуть, пока не началась стажировка.

Роб сбавил скорость, пропуская грузовик, и бросил на меня короткий, любящий взгляд.

— Не верится, что мы больше не студенты. Кажется, начинается взрослая жизнь. Пройдёт ещё пара лет — и вот мы уже родители. Представляешь?

Я засмеялась. Смех у меня был легкий, как ветер над водой. Переливающийся. Искренний.

— Ты такой романтик. Вечно забегаешь вперёд.

Мне нравилась эта мысль. Я закрыла глаза. Перед внутренним взором встала картинка. Дети. Белые шторы, колышущиеся от сквозняка. Дом, полный солнца. Он. Его большие тёплые руки на моём животе, круглом и тугом. Целая жизнь впереди. Длинная. Светлая. Наша общая. Похожая на эту бесконечную ленту шоссе, убегающую за горизонт. Он был моей первой любовью. Искренней. Настоящей. Той, о которой не пишут в книгах, потому что она слишком простая, слишком надежная и слишком правильная для драматического сюжета. Мы выехали за город. Солнце, поднявшееся выше, заливало салон. Играло бликами на приборной панели. Скользило по моему лицу, заставляя жмуриться. Я прикрыла глаза, подставляя лицо теплу. Свет целовал мои волосы. Они были цвета августовской пшеницы — густые, прямые, тяжелые. У самого ли ца пряди выгорели почти до жемчужного золота, и теперь, под лучами, они переливались, как натянутый шелк.

Роб держал руку на моем колене. Просто. По-хозяйски. Но бережно, едва касаясь. Его ладонь была горячей. Шершавой от тренировок в зале и гребли на озере. От этого прикосновения по моей коже разливалось спокойствие. Словно я выпила глоток горячего чая в холодный день. Дорога убаюкивала. Мерный гул шин. Редкие щелчки поворотников. Смена треков в плейлисте. Я смотрела на проплывающие мимо пейзажи — коровы на зеленых пастбищах, виноградники, аккуратные фермерские домики, — и чувствовала, как с каждым километром спадает груз ответственности. Груз, который я таскала на себе с детства, даже не замечая его веса.

— Остановимся на заправке? — спросила я, потягиваясь так, что хрустнули суставы. — Я хочу самый вредный бургер и самую большую колу.

— Да, я тоже. Я голодный как волк.

Мы перекусили на открытой веранде. Столы были липкими от пролитого соуса. Ветер гонял по асфальту пыль и обрывки чеков. Бургер оказался удивительно вкусным — сочным, истекающим сыром, с хрустящим листом салата. Роб смеялся над тем, как я вгрызлась в него, забыв про салфетки. Потом протянул руку и вытер соус с моего подбородка большим пальцем. Просто. Нежно. Как делал сотни раз до этого. Заправив машину до полного бака и купив в дорогу огромный стакан кофе со льдом, мы поехали дальше. В мотеле останавливаться не стали. Роб предложил сэкономить время и деньги, переночевав прямо в машине. Мы нашли тихую площадку для отдыха, залитую светом фонарей, и устроились на откинутых сиденьях. Спать было немного тесно. Но я уютно устроилась, свернувшись калачиком и положив голову ему на плечо. Сквозь сон я слышала, как шумит ночное шоссе. Как ровно, глубоко дышит Роб, прижимая меня к себе.

Утром мы выпили горячего, отдающего картоном кофе из бумажных стаканчиков и снова в путь. Утренний туман стелился над дорогой. Солнце только начинало окрашивать небо в персиковые тона. Калифорния встретила нас солнцем, теплом и морским бризом. Воздух здесь был другим. Густым. Солёным. Живым. Он проникал в лёгкие и оставался там, обещая что-то хорошее. Смывая усталость долгой дороги. Окна были открыты настежь, и я ловила ртом этот солёный ветер, как ребёнок.

— Я забронировал номер на два дня, — сказал Роб, паркуясь у небольшого отеля в двух шагах от пляжа.

Белое двухэтажное здание, увитое бугенвиллеей, выглядело как открытка.

— Отдохнём, покупаемся. Я хочу взять доски и посерфить, а потом уже с новыми силами отправимся по маршруту. Идёт?

Я расплылась в улыбке. Мои зелёные глаза засияли ярче калифорнийского солнца.

— Спасибо. Я люблю тебя.

Ближайшие два дня слились в один солнечный, солёный, счастливый миг. Время текло по-другому. Медленно. Тягуче. Как расплавленный мёд. Мы просыпались поздно, когда солнце уже заливало белую комнату, и шли завтракать в кафе напротив. Там подавали свежие вафли с клубникой — хрустящие снаружи, мягкие внутри, политые кленовым сиропом. Затем — долгие часы на пляже. Я лежала на покрывале, подставив спину солнцу, и слушала мерный шум прибоя. Этот звук был лучше любой музыки. Он успокаивал. Убаюкивал. Стирал тревожные мысли, которые всё ещё пытались пробраться в голову. Мы купались в ледяной, бодрящей воде. Она обжигала кожу и заставляла сердце биться быстрее. Потом согревались на горячем песке. Смеялись. Гонялись друг за другом по линии прибоя, оставляя на мокром песке цепочки следов. Вечером пошли на пляжную вечеринку. Босые ноги вязли в прохладном песке. Вокруг звучали чужие голоса, играла музыка, от которой вибрировало где-то под рёбрами. Горел костер, и на лицах танцующих плясали оранжевые отсветы. Роб принёс мне пиво в запотевшей бутылке. Я пила его, глядя на то, как закатное солнце плавится в океане. Красно-оранжевое. Огромное. Медленно уходящее за горизонт.

Я мазала ему спину солнцезащитным кремом. Белая густая жидкость холодила пальцы. Мои ладони скользили по его широким плечам медленно, изучающе, очерчивая каждую мышцу. Он был красив. Не хищной, глянцевой красотой с обложек журналов. Другой. Надежной. Земной. Широкие плечи. Сильные руки, на которых проступали вены. Грудь, на которой я любила засыпать, слушая стук его сердца. Я целовала его в плечо. В шею. В ямочку между ключицами. Чувствовала на губах соленый вкус его кожи и запах сандалового крема. Он зажмуривался, как довольный большой кот, подставляя лицо солнцу. Мы говорили о будущем. В каком районе хотим жить. Куда поедем в следующем году — может, в Италию? Или в горы Колорадо? Как назовём собаку — лабрадора цвета мёда или бордер-колли? Фотографировались дурачась. Он снял меня на плечах — я с раскинутыми руками, будто лечу над океаном. Ветер трепал мои волосы и юбку сарафана. Снимок получился смазанным, но безумно живым.

Телефон звонил. Снова и снова. Я отходила в сторону, к самой кромке воды. Туда, где крики чаек заглушали мой голос.

— Да, мама. У нас правда всё хорошо. Погода отличная, океан тёплый. Нет, не обгорела. Завтра утром отправимся в поход. Скорее всего, связи не будет, там горы. Не переживай. Мы уйдём всего на пару дней, а потом сразу же наберу тебе. Обещаю. Пауза. В трубке слышалось только сбивчивое дыхание мамы. И шум волн здесь, в Калифорнии.

— Нет, мама. Я не могу отменить. Нет. Я понимаю, что ты волнуешься. Нет. Мама, я люблю тебя и кладу трубку. Пока.

Я нажала отбой. Выдохнула. Смотрела на бескрайнюю синюю гладь и чувствовала, как внутри снова скребётся этот холодный комок вины. Я заталкивала его глубже. Туда, где он не мог достать меня. Роб подошел сзади. Обнял меня за плечи. Притянул к себе спиной к груди.

— Я думаю, мы должны будем обратиться к психиатру, — сказал он мягко. Его голос звучал прямо над моим ухом. — У Хелы тревожное расстройство. Это видно невооруженным взглядом. Ей нужна помощь, которую мы не можем дать. Мы ей поможем найти врача.

Я закивала. Быстро. Слишком быстро, чтобы это было искренним согласием.

— Да. Но давай пока не будем возвращаться к этому. Хотя бы ближайшие пару дней. Пожалуйста. Я хочу побыть здесь. С тобой.

Я повернулась в его объятиях. Встала на цыпочки. Наклонилась к его уху так, что моё дыхание обожгло ему кожу.

— Пойдём в номер.

На балконе нашего номера шумел океан. Закатное солнце заливало комнату жидким золотом через развевающиеся шторы. Мы лежали на смятых, ещё хранящих тепло наших тел простынях. Загорелые. Уставшие. Счастливые. Моя голова покоилась на его груди. Я слушала, как бьётся его сердце. Ровно. Сильно. Успокаивающе. Его пальцы лениво перебирали мои волосы. Распутывали прядки. Наматывали на палец. За окном кричали чайки. Внизу смеялись люди, спешащие на ужин. Мир был теплым. Огромным. Он обещал только хорошее. Я закрыла глаза.

А где-то далеко, за тысячи миль отсюда, в пустом доме, где всё ещё пахло ванилью, мама сидела у окна и смотрела, как сгущаются сумерки. Ее пальцы теребили край шторы. Нервное, бессознательное движение. Она не плакала. Она просто ждала. Она знала то, чего не могли знать мы — двое, влюблённые в жизнь и друг в друга. Она знала: мир, от которого она бежала, не прощает. Он забирает то, что ты любишь. Медленно. Или сразу. Но всегда забирает

Глава 2. POV Аластор

Меня зовут Аластор Рейнор. Имя мне дала мать. Говорят, она выбрала его сама, ещё до того, как я сделал первый вдох. Аластор — дух возмездия. Месть, облеченная в плоть. Я не знаю, кого она хотела покарать моим рождением. Может быть, отца. Может быть, весь этот мир. Может быть, саму себя. Теперь это неважно.

Мать мертва. А имя осталось. Я ношу его не как рану, а как острие клинка, которое всегда указывает в нужную сторону. Как клеймо хищника, которое не сводят, а предъявляют жертве перед прыжком. Через три дня здесь появится Осборн.

Оракул не ошибается. Дочь старика, что видит сквозь время, сказала: на закате третьего дня, у барьера. Она переступит черту. Окажется на моей земле. В моей власти. Я даже рад, что это будет не сама Хела. Не та, что смотрела в глаза моей матери, когда та умирала. Не та, что сбежала, как крыса, бросив всё — дом, семью, имя, прошлое. Не та, что двадцать семь лет пряталась в своем жалком мирке, где нет магии, нет чести, нет расплаты. Нет. Будет ее дочь. Плоть от плоти. Кровь от крови. Та, что ничего не знает, ничего не помнит, ни в чём не виновата. Тем громче будет эхо. Когда старая волчица знает вкус крови, она умирает молча. А невинная овца кричит так, что дрожит всё стадо. Хела услышит этот крик через все миры. Я сделаю так, чтобы она услышала.

Тронный зал пустовал. Я сидел на троне. Небрежно. Закинув ногу на ногу, откинувшись на высокую спинку, положив руки на истертые подлокотники. Дуб был холодным даже через ткань рубашки. Пальцы сами легли в углубления — следы ладоней тех, кто сидел здесь до меня. Дед. Прадед. Отец. Все, кто носил имя Рейнор и держал эту землю в кулаке. Волчья шкура у моих ног свалилась стеклянными глазами на пустой зал. В высокое окно влетела птица. Мелкая. Серая. Заметалась под сводами, хлопая крыльями. Звук резанул по тишине. Я поднял руку. Лениво. Почти рассеянно. С ладони сорвался огненный шар — ровно такой, чтобы хватило. Птица вспыхнула мгновенно, даже писка не было. Только горстка пепла осыпалась на каменный пол. Залетела не в то окно. Бывает. Я любил это место, когда здесь никого не было. Без придворных. Без стражи. Без отца. Только я, камень, дерево и тишина. Здесь я мог думать. Здесь я мог представить её лицо. Её страх. Её первую ошибку, которая станет моим развлечением.

Три дня. Дверь открылась без скрипа. Я узнал шаги раньше, чем увидел вошедшего. Сухие. Чёткие. С той особенной экономной грацией, которая бывает только у тех, кто привык носить доспехи, а потом сменил их на мантию. Отец. Он остановился в нескольких шагах от возвышения. Свет из высоких окон падал ему на плечи, серебрил седину на висках. Он не смотрел на меня. Он смотрел на меч над троном.

— Я ещё не настолько стар, чтобы ты тут так восседал.

Я не двинулся.

— Мы должны обсудить план. Когда Осборн будет здесь.

Я поднялся. Лениво. Не спеша. Спустился по трем ступеням, прошел мимо отца, не глядя на него, и остановился у окна. За стеклом расстилался город — крыши, шпили, узкие улочки, убегающие к барьеру.

— А что тут обсуждать? Возьмём её в плен. И скрасим её серые земные будни.

Я оскалился. Зубы блеснули.

— Я пытался сделать из тебя хорошего правителя, — голос отца ударил в спину. — Стратега.

Я повернулся. Медленно. Скулы заострились.

— Думаешь, встретить её с почестями? Может, устроим пир? Расстелим ковры? Позовём менестрелей?

Он не дрогнул. Ни мускула. Ни тени.

— Ты импульсивен. Заносчив. Ты не видишь дальше собственной ярости. А она, — он сделал паузу, — со своим даром нам ещё пригодится.

Я фыркнул. Резко. Презрительно.

— Война с эльфами неизбежна, — продолжил он. — Ты знаешь это не хуже меня. Сила рода Осборн может решить исход. Не разбазарь её.

Я смотрел на него и видел не отца. Видел того, кто стоит между мной и полным наслаждением моментом.

— Ты всегда думаешь о короне, — сказал я.

— А ты думай о будущем, — ответил он холодно. — Хотя бы раз.

Развернулся и пошёл прочь. У двери остановился.

— Три дня. Не тратить их зря.

Дверь закрылась с глухим стуком. Я стоял у окна. Город внизу жил своей жизнью. О тец хочет, чтобы я думал наперед. Чтобы я использовал её дар, её кровь, её силу — и забыл о расплате. Нет. Я использую её. Да. Её сила нам пригодится — в этом отец прав. В мире, где каждый день — война, где эльфы точат клинки, а соседи ждут момента, чтобы вонзить нож в спину, такая мощь не будет лишней. Но я сам решу, сколько с неё содрать до того, как использовать. И месть никуда не денется. Она подождёт. Двадцать семь лет я точил лезвие. Подождать ещё немного, чтобы удар был точнее — не проблема. Я готов..

Глава 3. POV Никс

Мы ушли в горы ранним утром.Я шла и смотрела, как свет пробивается сквозь ветви — рваными полосами, косыми и тёплыми. Воздух был холодным и чистым, как родниковая вода. Он пах хвоей, влажной землёй и чем-то еще — неуловимым, древним, что всегда появляется в горах перед рассветом. Я всегда шла первой. Не потому что хотела вести. Просто мне нравилось видеть мир раньше, чем он. Нравилось оборачиваться и ловить его взгляд — тёплый, немного встревоженный, полный той спокойной, уверенной любви, которая была нашим общим домом. Его шаги звучали за спиной. Тяжелые. Размеренные. Я узнала бы их из тысячи.