- -
- 100%
- +
Пролог
Лилиана не должна была это видеть, она не хотела это видеть.
Она искала мужа. Приём у канцлера затянулся. Она устала от пустых разговоров, сплетен и пересудов. Стоять в стороне в одиночестве стало утомительным. Танцы ее не прельщали, а болтовня надоела. Шампанское нагрелось, а ледяные скульптуры на роскошных столах подтаяли. Она хотела найти мужа чтобы сказать ему, что устала и хочет домой. У неё разболелась голова от духов леди Морвен и от того, как все эти дамы смотрят на неё — с жалостью, с любопытством, с плохо скрытым злорадством. Она хотела просто взять его под руку и уйти. Как делала сотню раз. Но Альдрика не было. Он отговорился необходимостью обсудить пару дел и оставил ее одну.
Галерея была длинной и тихой. Портреты предков канцлера — надменные лица, тёмные рамы, глаза, которые следили за каждым шагом, — висели на стенах. Ковры заглушали шаги. Газовые бра на стенах горели приглушённо, и тени метались по потолку, как живые. Дверь в конце галереи была приоткрыта. Свет — тусклый, дрожащий. Звук — тихий, но отчётливый.
Стон.
Лилиана остановилась. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Она не должна была подходить. Не должна была смотреть. Она знала это — всем своим существом, каждой клеткой, каждым нервом, — и всё равно шагнула вперёд. Потом ещё. Потом заглянула.
Селеста стояла лицом к двери, но не нее не смотрела.
Голова ее была запрокинута, лиф вишнёвого платья с глубоким декольте спущен с плеч. Карамельная кожа. Гладкая. Без единого изъяна. Плечи, шея, ключицы — всё открыто, всё выставлено напоказ, всё для него. Рубины на её обнаженной идеальной груди горели в полутьме, как капли крови. Как угли. Они отбрасывали алые искры и казались живыми.
Альдрик стоял перед ней. Близко. Очень близко. Так близко, что между ними не осталось воздуха. Его руки лежали на её обнажённых плечах. Большие пальцы — на ключицах. Медленно. Нежно. Так, как он не касался Лилианы никогда.
Селеста что-то прошептала ему на ухо. Лилиана не расслышала слов — только звук, низкий, гортанный, чувственный. Потом Селеста привстала на носках — легко, грациозно, как кошка, — и поцеловала его. Долго. Глубоко. Страстно.
Альдрик не отстранился.
Он ответил.
Его руки скользнули с её плеч на спину. Прижали. Крепче. Ближе. Селеста застонала — или это был он, Лилиана уже не понимала, не хотела понимать, — и пальцы брюнетки зарылись в его белые волосы, и её тело прижалось к его телу, и рубины на её груди блеснули в свете газового рожка, как последняя насмешка.
Лилиана не помнила, как вышла.
Не помнила, как прошла галерею. Как спустилась по лестнице. Как нашла свой экипаж. Как велела кучеру отправляться домой. Голос не дрогнул. Это было самое удивительное. Голос не дрогнул. Пять лет обучения. Пять лет дисциплины. Пять идеальных лет.
Она села в экипаж. Прислонилась к холодной бархатной спинке. Закрыла глаза. Экипаж тряслась по булыжной мостовой. Фонари проплывали за окном — один, другой, третий. Туман затягивал улицы. Вейлмар тонул в серой мгле.
Она не плакала.
Слёз не было. Что-то внутри неё — там, где было сердце — покрылось льдом. Как река Альд в январе. Как глаза её мужа. Как всё в этом доме, в этом городе, в этой жизни.
Она не имела права плакать, не имела права ни на что.
Экипаж катился по камням. Желтые фонари мелькали за окном. Вейлмар дышал смогом и туманом. Лилиана сидела с закрытыми глазами и не знала, что делать.
Слез не было.
Идеальная жена не плачет.
Пять лет назад.
Церковь Святого Кутберта стояла на холме над рекой Альд. В то утро туман поднимался с воды так густо, что витражные окна казались затянутыми серой кисеёй. Свет газовых фонарей дрожал и плавился в этой сырости, и тени святых на стенах шевелились, будто живые.
Альдрик стоял у алтаря и смотрел на невесту.
Она шла к нему по проходу — невысокая, в белом платье, которое стоило больше, чем она могла себе позволить. Он заплатил за него. За всё заплатил — свадьбу, цветы, свечи, приём, экипажи, музыкантов. Не из щедрости. Из расчёта. Маркиз Хизердейл не мог позволить себе выглядеть скупцом, ибо скупость — порок мелких душ, а Вейлы никогда не были мелкими. Восемьсот лет их род стоял у трона, и восемьсот лет они знали цену appearances1[1] — тому, как ты выглядишь в глазах других. Особенно в глазах тех, кто сидел в первом ряду.
В первом ряду сидели члены императорской семьи. Император не почтил мероприятие визитом, но этого и не ожидалось. Однако на венчание прибыл наследник — молодой человек с веселым взглядом и лучиками морщинок вокруг глаз, хотя был еще очень молод. Это уже был показатель статуса и уровня близости к правящей фамилии.
Он перевёл взгляд на невесту.
Лилиана Корн. Графиня Грейстоун. Древний титул, разорившаяся ветвь. Родители умерли — мать от чахотки, отец от удара, — и она жила с тёткой в захолустье, в доме, где пахло пылью и старыми кружевами. Земли Грейстоуна давно перешли к дальним родственникам, более удачливым и менее щепетильным, но у которых было одно неоспоримое преимущество – у них были сыновья. Приданого отец ей почти не оставил. Небольшой счет в банке, да крохотный домик у самой границы Верхнего яруса. Связей тоже никаких. Она прибыла в Вейлмар с дуэньей, багажом состоящем из одного сундука и себя самой.
Идеальная партия для него.
Альдрик мысленно перебрал список. Он делал это каждую минуту своей жизни — оценивал, взвешивал, просчитывал. Привычка главы Тайной Канцелярии Алдорийской империи. Привычка человека, который не доверяет никому, даже самому себе.
Он смотрел, как она идёт по проходу. Невысокая. Тихая. В белом платье, которое он оплатил. Он знал о ней всё: бумаги, счета, рекомендации. Сирота. Без братьев, без кузенов, без связей.
Тишина. Роскошь, которую он ценил превыше всего.
Она не бывала в свете, не танцевала на балах, не флиртовала. Тихая, воспитанная, не избалованная вниманием. Такая не станет устраивать сцен. Она будет сидеть в гостиной, вышивать, читать и ждать. Идеальная жена для человека, который не собирается быть прилежным мужем.
Решающим стало образование. Он изучил её бумаги — разумеется он собрал на нее полное досье, подробно и педантично, как всё, что он делал. Домашнее обучение — языки, музыка, этикет. А потом — курсы химии для девушек в академии Вейлмара. Странный выбор для аристократки. Но полезный. Сейчас это вошло в моду – курсы в академии, да и хобби это всегда полезно для настоящей леди. Ему не интересна пустая и глупая кукла. Она должна уметь поддержать беседу и не сильно удивляться глядя на паровую машину.
И разумеется внешность. Она была хороша собой. Золотистые волосы тёплые, как мёд. Карие глаза — спокойные, внимательные. Тонкая фигура. Не красавица, которая привлекает внимание. Но приятна глазу. Достаточно, чтобы не вызывать вопросов. Недостаточно, чтобы стать причиной пересудов.
И не самое важное, но безусловно нужное дополнение —характер. Тиха. Нежна. Покладиста. Она не будет мешать. Она не будет спрашивать. Она будет покорно ждать и рожать детей.
Альдрик не искал любви. Любовь — это уязвимость. Уязвимость — это смерть. Он видел, как умирают люди. Любовь — это трещина в стене, через которую проникает враг. Любовь — это слабость, которую используют. Он не мог себе этого позволить. У Альдрика Вейла, маркиза Хизердейл не было слабостей.
Лилиана Корн подходила по всем параметрам.
Она остановилась рядом. Священник — старый, с дрожащими руками и голосом, похожим на шелест страниц, — начал говорить. Альдрик смотрел на неё. Она подняла глаза. Тёплые. Карие. В них не было ни страха, ни восторга. Только спокойствие. Она знала, что это сделка. Он знал, что это сделка. Оба были на это согласны.
«Согласны ли вы, Альдрик Вейл маркиз Хизердейл, взять в жёны...»
— Согласен.
«Согласны ли вы, леди Лилиана Корн, графиня Грейстоун...»
— Согласна.
Кольцо скользнуло на её палец. Тонкое золото. Роскошные камни. Фамильная драгоценность. То что вернется в сокровищницу Хизердейла когда она умрет. Она не смотрела на него. Смотрела на кольцо — как смотрят на вещь, которая теперь принадлежит тебе, но не радует.
Альдрик подумал, что он сделал верный выбор, она будет хорошей женой. Он даст ей дом, имя, защиту и достойное содержание, она родит детей и даст ему покой. Это честная сделка. Счастье не входило в условия. Он знал это. Она знала это. Оба делали вид, что для них это не имеет значения.
Он подумал о долге. Восемьсот лет Вейлы служат империи. Его предок — суровый человек с руками, привыкшими к мечу, — основал Вейлмар. Построил первую крепость. Сейчас стена этой древней крепости разделяет Верхний ярус от Нижнего. Но не один из Вейлов никогда не хотел править их не интересовала власть. Они служили. Это их долг. Это его долг. Он женится не по любви. Он женится, потому что маркиз должен иметь жену. Потому что род должен продолжаться. Потому что так должно.
Он подумал о Хизердейле. Север. Вереск. Ветер. Свобода. Мечта, которую он откладывал год за годом. Когда-нибудь. Когда всё это закончится. Когда долг будет исполнен. Тогда он уедет. Тогда он увезёт жену — и, может быть, детей — в Хизердейл. Там они будут жить. Там он будет свободен. Когда-нибудь.
Он перевёл взгляд на статую Святого Кутберта в нише. Северный святой смотрел на него с камня. Альдрик подумал: «Он тоже был один. Одинокий северный отшельник. Всегда наедине с холодом и ветрами». Он не понял, почему подумал об этом. Отогнал мысль.
Лилиана подняла на него глаза. Впервые за всю церемонию — прямо, без страха.
— Я постараюсь быть вам хорошей женой, Ваше сиятельство — сказала она тихо.
Он кивнул.
— Я постараюсь быть вам хорошим мужем, леди.
Оба соврали. Он — потому что не собирался быть покладистым мужем. Она — потому что не знала, что это значит.
Священник объявил их мужем и женой. Альдрик предложил ей руку. Она взяла. Пальцы холодные. Как у него.
— Можете поцеловать невесту, — сказал священник без выражения, как говорят слова, которые повторяли тысячи раз.
Альдрик повернулся к ней. Лилиана подняла лицо. Глаза у неё были спокойные, как вода в пасмурный день. Она не закрыла глаза. Он тоже.
Он наклонился. Коснулся губами её губ. Сухо. Коротко. Как печать на документе. Как подпись под договором. Её губы были холодные — не от волнения, а от сдержанности. Она не ответила на поцелуй. Он не ждал. Он выпрямился. Она опустила глаза.
Никто в церкви не вздохнул, не улыбнулся, не переглянулся. Сделка была скреплена.
Они вышли из церкви Святого Кутберта. Снег падал на её золотистые волосы. Она не улыбалась. Он — тоже.
Глава 1. Дом на набережной
Особняк Вейлов стоял на набережной реки Альд. И в то утро, когда Лилиана проснулась, речные крачки кричали над водой так пронзительно, что их голоса пробивались сквозь толстые каменные стены и тяжёлые шторы. Вейлмар был речным городом, и крачки здесь были наглее столичных аристократов: они требовали рыбы, дрались за место на отмелях и не умолкали ни на минуту.
Лилиана лежала с закрытыми глазами и слушала их. Она знала этот крик. За пять лет она выучила его так же хорошо, как выучила скрип половиц в коридоре, запах воска и старых книг, которым пропитался дом.
Она открыла глаза.
Потолок над ней был высокий, с лепниной, изображавшей венки из лавра и дубовые листья. Лепнина потемнела от времени и копоти — даже здесь, в верхнем ярусе, даже в доме маркиза, воздух был пропитан дымом заводов нижнего яруса. К полудню смог добирался и сюда, стелился по мостовым, забивался в лёгкие. Но пока было утро, и за окнами висел только туман — серый, плотный, поднимавшийся с реки и смешанный с гарью. В нём тонули очертания соседних домов, купола церквей, шпили академии. В нём тонул весь Вейлмар.
Лилиана лежала одна.
Постель рядом с ней была холодной и гладкой — её застилали прошлым утром, и с тех пор к ней никто не прикасался. Она провела рукой по простыне. Холодная. Как всегда.
Спальня мужа была через коридор. Когда-то — давно, в первые месяцы брака, — они делили одну спальню. Она помнила это смутно, как помнят сон: его руку на своей талии, его дыхание на затылке, его молчание в темноте. Потом он стал возвращаться позже. Потом — ещё позже. Потом она перестала ждать, а он перестал приходить. Она не помнила, когда это случилось. Может, год назад. Может, два. Просто в какой-то момент она поняла, что спит одна, и что ей это даже нравится.
Она поднялась. Надела халат — простой, шерстяной, без кружев, тёмно-серый, как утро за окном. Шёлк она не носила. Шёлк был для жен, которые ждут мужа. Она его не ждала.
В зеркале — старинном, в золочёной раме, потемневшей от времени, — отразилась молодая женщина с золотистыми волосами, собранными в небрежный пучок, и карими глазами, которые сегодня казались темнее обычного. Она не спала полночи. Читала. Перечитывала «Трактат о летучих маслах» — старую книгу в потрёпанном переплёте, которую нашла в библиотеке мужа. Она не любила вышивать, однако довольно много читала. Библиотека была для нее самой большой ценностью во всем огромном доме Вейлов. Библиотека была настолько огромной, что ей иногда казалось, что книги там материализуются сами по себе. Иногда на уже изученном ею стеллаже появлялись новые тома. Наверно когда горничные в очередной раз стирают пыль с бесценных фолиантов из глубин шкафов достают все новые и новые экземпляры. Она даже ждала новой уборки, вдруг она приведет к появлению нового бесценного томика. Она читала в библиотеке и здесь, в своей спальне, при газовом рожке — тусклом, прикрученном до минимума, — до тех пор, пока буквы не начинали расплываться. Книги были её отдушиной. В них, а не в муже она нашла покой и радость.
И средства, что выдавал ей супруг на милые сердцу мелочи она тратила не на очередное платье или ненужное ожерелье, а на новые книги, подписки на научные журналы и альманахи. Она даже не пыталась просить мужа разрешить ей работать, хотя были леди которые работали. Хотя бы немного, для себя. Но для маркизы Хизердейл это было недоступно. Супруг бы не понял и не одобрил. Он дал ей все что может пожелать женщина и даже больше. Только вот беда, того единственного чего хотело ее сердце он дать не смог. Любовь.
Нет-нет она не была неблагодарной. Она прекрасно понимала, что он женился на ней – женщине без семьи и особого статуса из своего удобства. Даже приданное, которое надо сказать он не стал забирать, оставил ей и даже управлял им чтобы хоть немного увеличить. Как шептались в светских столовых: он женился на ней хотя у него была возможность составить гораздо более блестящую партию.
Маркиза Хизердейл входила в полдюжины различных благотворительных организаций, но в отличии от других светских кумушек пыталась действительно что-то изменить. И иногда у нее это даже получалось. Не сумев забеременеть она всю свою любовь отдавала приюту Святой Марты для девочек. Это было непопулярное заведение. Все светские дамы старались участвовать в судьбе приюта Святой Урсулы, ведь именно там в попечителях состояли самые сливки общества. В приюте Святой Марты в попечителях была только она и еще пара жен промышленников средней руки. Там она бывала часто. Помогала не только деньгами, но часто устраивала для девочек чаепития, читала им книги, учила вышивать и вести дом. Настоятельница была ей благодарна и девочки относились к ей с теплотой. Там её по настоящему ждали.
Она спустилась в столовую. Прислуга уже накрыла на стол — кофе в серебряном кофейнике, тосты под салфеткой, варенье из инжира в хрустальной розетке. Всё как всегда. Всё на своих местах. Сегодня она снова ела одна. Последние пару лет всегда одна. За эти годы она привыкла завтракать в тишине, слушая, как тикают часы в гостиной — старые, напольные, с маятником, которому было больше лет, чем кажется деду Вейла. Тик. Так. Тик. Так. Как будто время шло только для неё одной. Как будто дом спал, и только она бодрствовала.
Над столом горела люстра, хотя за окном уже давно рассвело — она ярким пятном заливала стол, приглушённый, потому что утро ещё боролось с туманом за окнами. Газ шипел едва слышно, ровно, успокаивающе. В столовой всегда пахло газом — этот запах въелся в стены, в шторы, в скатерти. Лилиана давно перестала его замечать. Как перестала замечать многое.
На подносе лежала записка.
Почерк мужа — резкий, угловатый, как будто он писал не пером, а лезвием. Буквы наклонены вправо, нажим сильный, чернила продавили бумагу.
«Прости, сегодня снова на работе допоздна. Не жди».
Лилиана взяла записку. Поднесла к лицу. Ничем не пахнет. Просто бумага, чернила и скупые слова. Она перевернула её. Пусто. Он всегда оставлял записки. Всегда сообщал когда планирует вернуться, хотя она уже и не просила. Ритуал. Она положила записку на стол. Рядом с тарелкой. И стала есть тост.
Таких записок становилось всё больше.
Раньше он приходил к ужину. Каждый вечер. Садился напротив, разворачивал салфетку, говорил о делах — коротко, скупо, но говорил. Она слушала, кивала и иногда задавала вопросы. Он иногда отвечал. Потом он стал приходить к полуночи. Потом — за полночь. Потом — не приходить вовсе. Записки стали ежедневными. Спальня мужа — холодной. Разговоры — короткими. Она перестала спрашивать. Он перестал отвечать.
Она доела тост. Допила кофе. Кофе остыл, но она не заметила. Вкуса она тоже не чувствовала. Она быстро смогла привыкнуть к бедности после смерти родителей. К богатству привыкать проще.
Экономка, миссис Прентис — женщина лет пятидесяти, со строгой прической, строгим платьем и строгими правилами, — вошла в столовую с почтой на серебряном подносе. Она служила в доме Вейлов тридцать лет. Она видела, как Альдрик был ребёнком. Она видела, как он стал мужчиной. Она видела, как он женился. И она видела, как он отдаляется от жены. Она ничего не говорила. Она знала своё место.
— Миледи, — сказала она, — письма. И ещё это. Два письма пришли вчера вечером. Я забыла отдать их милорду.
Она протянула Лилиане два конверта. Один строгий: плотная бумага, восковая печать с гербом Вейлов — лавр и дубовые листья, как на лепнине. Лилиана узнала почерк управляющего Хизердейлом. Письма с севера приходили регулярно — раз в месяц, иногда два. Она никогда их не читала. Они были адресованы мужу. Она не лезла в его дела. Это было не ее дело. Как и многое другое в этом доме.
Второй конверт из дорогой веленевой бумаги. Оттиск на печати она не опознала. На красному сургуче в скошенном щите змея опоясывала лилию. В Алдорийской империи не было аристократических домов с подобным гербом, она их помнила все. Геральдику ей преподавали с трех лет.
От конверта тонко пахло трюфелем, черной орхидеей и кажется шоколадом. Совершенно не мужской запах.
— Отнесите в кабинет милорда, — сказала Лилиана. — Он прочитает их. Когда вернется.
Миссис Прентис кивнула и вышла. Лилиана осталась одна. Она смотрела на стену. Герб Вейлов. Восемьсот лет назад предок её мужа основал Вейлмар. Столица носила его имя. Но дом его был на севере. В Хизердейле.
Когда-то в самом начале он рассказывал про его земли и замок в котором вырос. Они тогда сидели у камина и так же как сегодня ему доставили почту из замка. Прочитав отчет он задумался, а потом рассказал о Хизердейле. Лилиана до сих пор помнит с каким теплом он вспоминал свой дом.
Замок Хизердейл был родовым гнездом маркизов и в его честь назвали все земли им принадлежащие.
Замок этот не стремился ввысь кружевными башнями, он врастал в землю, подобно старому, упрямому зверю. Он сложен из грубого, темно-серого гранита, который веками впитывал влагу туманов и холод северных ветров. Расположенный на скалистом выступе над глубоким ущельем, замок кажется продолжением самой скалы — таким же неприступным и молчаливым.
Зимой Хизердейл преображается. Когда снег укрывает окрестные холмы, замок становится центром белого безмолвия. Его остроконечные крыши, покрытые толстым слоем снега, напоминают седые головы древних воинов. Ветви вековых елей, растущих у подножия стен, гнутся под тяжестью белых шапок, и только глухой стук ворот да завывание вьюги в каминных трубах нарушают тишину.
Но главное его очарование раскрывается летом, когда снега сходят, обнажая склоны, поросшие вереском. Это море лилового и розового цвета подступает к самым стенам замка, словно пытаясь согреть холодный камень. Вереск Хизердейла особенный — он цветет буйно и дико, наполняя воздух терпким, медовым ароматом, который смешивается с запахом торфяного дыма, вечно курящегося из труб.
Сам замок хранит следы времени. Внутри — узкие коридоры, где гуляют сквозняки, и огромные залы с закопченными каминами, способными вместить целое дерево. Стены украшены гобеленами, выцветшими до цвета вереска, и оленьими рогами, привезенными из давних охотничьих походов.
Глядя на Хизердейл, кажется, что он стоит здесь вечно. Он видел и кровавые клановые битвы, и тихие зимы, когда снег заметал дороги так, что замок оставался отрезанным от мира на целые месяцы. И сейчас, среди снегов и вереска, он хранит покой маркизата Хизердейл, оставаясь таким же незыблемым, как скалы, на которых он возведен.
Альдрик тогда сказал, что когда-нибудь они вернуться туда чтобы растить своих детей. Она тогда кивнула. Жаль, что не случилось. Возможно там они бы были счастливы.
Она взяла чашку. Кофе остыл окончательно.
День тянулся медленно. Ей казалось, что вся жизнь её тянется очень медленно. Она будто была мухой попавшей в кисель. Вначале трепыхалась, а потом устав от пустого сопротивления, позволила ему себя поглотить.
Целый день она занималась счетами — прислуга, провизия, уголь, газ, свечи. Она разговаривала с садовником — розы в этом году цвели плохо, смог душил их, как душил всё в этом городе. Они решили попробовать посадить что-то другое. Все равно она не любила розы. Белые розы она приносила на могилы отца и матери. Для нее они ассоциировались с кладбищем. Она проверяла меню на ужин — хотя знала, что муж не придёт. Она делала всё, что делала всегда. Она была хозяйкой дома. Хорошей хозяйкой. Так её учили — гувернантки, нанятые тёткой, которые вбивали в неё правила, как гвозди в доску. Так учила её тётка — женщина, которая вырастила её из чувства долга, а не из любви. Так учила жизнь.
Она старалась быть хорошей женой. Правда старалась. Она знала, как вести дом, как принимать гостей, как говорить с прислугой, как молчать, когда нужно молчать. Она выучила это как таблицу умножения. Но в жизни мужа она занимала мало места. Почти никакого. Она была женой. Просто женой. Частью дома. Как портреты на стенах. Как часы в гостиной. Как мебель.
Возможно если бы у них появились дети, она смогла бы стать счастливой. Жила бы для них и ради них.
Она не жаловалась. Жаловаться — ей не пристало, да и не на что. Альдрик, как и обещал был хорошим мужем. Но иногда, поздно вечером, когда дом затихал и только часы продолжали свой бесконечный тик-так, она сидела у окна и думала: «Кто я? Для чего я родилась? Что из себя представляю кроме титула маркизы? Есть ли что-то ещё?»
Она знала ответ. Один раз в жизни она позволила себе выбрать самой.
Это было, когда ей было девятнадцать. Тётка решила, что племяннице пора замуж, и начала вывозить её в свет — в те редкие салоны, куда их пускали. Лилиана стояла у стен, смотрела на танцующих и чувствовала себя вещью на продажу. Красивой, хорошо воспитанной вещью. Тогда она и решила поступить на курсы химии в академии Вейлмара. Тётка была против. «Зачем? Ты выйдешь замуж. Химия тебе не нужна. Это новомодная блажь этих профурсеток гордо именующих себя суфражистками. Это не для благородных девушек». Но Лилиана настояла. Впервые в жизни. Ей было девятнадцать, и она хотела что-то, что принадлежит только ей.
Курсы оказались формальностью. Современным веянием. Эмансипация входила в моду, и академия открыла двери для девушек. Большинство пришли туда не за знаниями. Они пришли за женихами. Студенты-химики, будущие инженеры, сыновья фабрикантов — хорошие партии. Девушки хихикали, строили глазки и выходили замуж к концу второго курса.