Леди Алхимик. Аромат предательства

Глава 6. Конец

Она вошла в его кабинет без стука. Впервые за пять лет. Он первый раз за долгое время остался дома.

Альдрик сидел за столом. Перед ним лежали бумаги — ворох бумаг, исписанных его резким, угловатым почерком. Газовый рожок над столом горел ярко, отбрасывая резкие тени на его лицо. Белые волосы, прозрачные глаза, плотно сжатые губы. Он поднял голову, когда она вошла. Не удивился. Или сделал вид, что не удивился.

— Лилиана.

Она закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной. Посмотрела на него — прямо, без страха. Ей не чего было боятся и нечего стыдиться. Только не ей.

— Я хочу развод, — сказала она.

Тишина. Долгая. Газ шипел. Часы в гостиной тикали — она слышала их даже здесь, через стену. Тик. Так. Тик. Так. Время шло. Он смотрел на неё. Она смотрела на него.

Потом он отложил перо. Медленно. Аккуратно. Как всё, что он делал.

— Я не дам тебе развода, — сказал он. Голос ровный. Тихий. — Это не мой выбор.

Она смотрела на него. Впервые за неделю — прямо. Впервые за пять лет — без маски. Без улыбки. Без спины, прямой как линейка. Просто женщина. Просто Лилиана. Просто человек, которому больно.

— Тогда объясни, — сказала она. — Что это было? Что я видела? Оправдайся.

Он отвёл взгляд. Встал. Подошёл к ней медленно. Плечи напряжены. Руки в перчатках сжаты за спиной. Он был так близко, что она почувствовала его запах. Она давно его не чувствовала. Он все еще волновал её. Но его слова привели её в чувства:

— Я не буду оправдываться, — сказал он.

— Почему?

— Потому что не могу. Ты просто должна мне верить.

Она засмеялась. Горько. Коротко. Впервые за долгое время — засмеялась.

— Верить? — она коротко усмехнулась. — Ты просишь верить. После того, что я видела. Ты молчишь. Ни слова в оправдание. Ни объяснения. Просто — верь. Чему, Альдрик? Что я должна себе придумать, чтобы в это поверить? Я бы поверила. Я хочу поверить. Но ты же ничего не говоришь. Скажи хоть что-нибудь. Соври, если иначе не можешь. Только не молчи.

Он не ответил. Смотрел поверх ее головы. А ей хотелось смотреть в его глаза. Может хотя бы там она смогла бы увидеть осколки правды.

— Веры больше нет, — сказала она. — Ты её забрал. Своим предательством. Я была хорошей женой, но ты не стал мне хорошим мужем. Ты меня обманул. Условия сделки нарушены.

Тишина. Долгая. Он стоял рядом, но между ними была пропасть.

— Альдрик, пожалуйста, — всхлипнула она. — ради всего хорошего что между нами было за эти пять лет. Отпусти.

— Хорошо, — сказал он наконец. Не отводя от нее взгляда. — Я дам тебе деньги. Дом. Содержание. Всё, что ты захочешь. Ты не будешь ни в чём нуждаться.

— Мне не нужны твои деньги, — сказала она. — И твой дом. И твоё содержание.

В его глазах что-то дрогнуло. Что-то, чего она не видела раньше. Но она не хотела это читать. Она больше не хотела его читать.

— У меня есть дом матери, — сказала она. — На краю Верхнего яруса. И наследство отца. Небольшое, но достаточное. Этого мне хватит. Мне ничего от тебя не нужно.

Он молчал. Смотрел на неё.

— Ничего, — повторила она. — Ни денег. Ни дома. Ни имени. Ни тебя.

Он опустил глаза. Впервые за этот разговор и, пожалуй, впервые за пять лет. Она видела это — и не почувствовала ничего. Или почти ничего. Где-то глубоко, подо льдом, что-то шевельнулось. Она не позволила этому подняться.

— Ты можешь оставить себе всё, — сказала она. — Драгоценности. Платья. Книги. Всё. Мне нужно только то, что я принесла с собой. И моя свобода.

Он поднял на неё глаза.

— Свобода, — повторил он. Как будто пробовал слово на вкус. Как будто не понимал, что оно значит.

— Да, — сказала она. — Свобода.

Она повернулась к двери. Взялась за ручку. Помедлила. Не обернулась.

— Я пришлю за вещами завтра, — сказала она. — Бумаги подпишу у нотариуса. Ты можешь не присутствовать.

Она открыла дверь. Вышла. Закрыла за собой.

Тишина.

Он стоял посередине кабинета ещё долго. Потом подошел к окну. Смотрел на туман. На смог. На серое небо. Потом вернулся к столу. Сел. Открыл ящик. Достал наброски.

Хизердейл. Север. Вереск. Ветер. Свобода.

Он развернул их. Долго смотрел на дом. На детскую. На колыбель — нарисованную карандашом, тонкими линиями. Потом сложил их. Аккуратно. Как было. Положил обратно в ящик. Закрыл.

Газовый рожок шипел. Часы тикали. Время шло.

Он сидел. И смотрел на дверь, за которую она только что вышла.

Глава 7. Новое начало

Лилиана Корн графиня Грейстоун

Дом стоял на краю Верхнего яруса, почти у самых стен древней крепостной стены. Отсюда не было видно реки — только серые камни, увитые плющом, и дым, поднимавшийся из труб Нижнего яруса. За стенами жил другой мир: заводы, мануфактуры, рабочие кварталы. Лилиана смотрела на этот дым и думала: «Я почти в Нижнем ярусе. Почти никто. Но я свободна».

Дом был маленький. Двухэтажный, с черепичной крышей и узкими окнами. Стены покрашены белой краской, что никак не вязалость с черным смогом и туманом, но это позволяло ему выглядеть милым. На первом этаже небольшая гостиная, кухня и кабинет, на втором – три спальни и удобства, кладовая для припасов в подполе. В доме Вейлов даже помещения для слуг занимали больше пространства чем весь этот дом. Когда-то здесь жила семья ее матери. Потом после её замужества и когда умерли её родители дом сдавался вплоть до недавнего времени — пару месяцев назад жильцы съехали, и ремонт только что закончился. Пахло краской и пылью. В гостиной стояли стол, кресло четыре стула и комод. Больше ничего.

Лилиана вошла. Закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной. Закрыла глаза.

Тишина. Другая тишина. Не давящая, как в особняке Вейлов. Не звенящая. Просто тишина. Пустая. Свободная.

Она приехала одна. В наемном экипаже, с одним саквояжом в котором вещей было на пару дней. За остальными вещами она пошлет потом. Горничные получили указания, что именно она заберет с собой. Должно поместиться в пару сундуков. Кольцо она оставила на каминной полке в гостиной. На самом видном месте.

Она открыла глаза. Прошла по комнатам. Кухня. Гостинная. Кабинет — крошечный, с окном во двор. Она остановилась в кабинете. Посмотрела на окно. На двор. На стену крепости за живой изгородью.

— Здесь, — сказала она вслух. — Здесь будет новое начало.

Она не плакала. Слёз не было. Было облегчение. То волнующее ощущение когда ты оказываешься на пороге неизведанного. Ей не было страшно. Впервые за много лет в ней проснулся интерес естествоиспытателя.

Она разобрала саквояж. Достала вещи. Простое платье. Рабочий фартук. Смену белья. Книги. «Трактат о летучих маслах». «Альманах трав и растений». И — на самом дне — потрёпанный номер журнала с научными статьями о ядах, взрывчатых веществах и новых соединениях. Да уж в этом доме не было библиотеки Вейлов, да и денег на покупку книг у нее сейчас нет, но она надеялась, что справится.

Она открыла Трактат. Это была её первая книга которую ей подарила мадам Курье, еще когда она была графиней Грейстоун. Страницы пожелтели, но буквы были чёткими. На форзаце — дарственная надпись, сделанная быстрым, округлым почерком:

«Корн. Не разочаруй. Курье» и размашистая подпись.

Лилиана провела пальцем по строчкам. Долго. Потом закрыла книгу. Прижала к груди. И — впервые за долгое время — почувствовала, что дышит.

Она понимала, ей не нужна работа для выживания. Да её наследство невелико и не сравнится с богатствами маркизов Хизердейл, но на достойную скромную жизнь в домике на окраине Верхнего яруса, без балов и приемов ей точно хватит. А еще она понимала, что если сию же секунду она чем-то не займет руки и голову она впадет в то ледяное отчаяние в котором она жила последнюю неделю. Снова вернуться мыли, а что если…

А что если она ошиблась, а что если она все не правильно поняла, а что если не стоило все рушить, а что если можно было все оставить так как есть… и еще очень много «а что если».

Она потрясла головой, отгоняя назойливые мысли. Никаких «а что» и «если». Она все видела своими глазами, видела рубины на обнаженной коже и слышала стон. Больше никаких «а что» и «если». Предательство нельзя прощать. Прощая предательство ты предаешь себя.

И в этот миг она поняла, что её брак был не только сделкой. Где-то в течение этих 5 лет она умудрилась полюбить своего холодного супруга. Как и почему это произошло она не знала. Но в этом браке был не только холод, не только отчуждение. Они пытались. Были прогулки наедине, тихие вечера и жаркие ночи. Но у него был долг перед империей, а у нее был долг перед ним. И где-то во время того, как они оба отдавали свои долги потерялось самое важное, то что могло их сделать счастливыми. Сделать семьей. Но не случилось. Именно по этому ей было так больно и именно по этому она ушла. Осознав это, ей стало легче.

А теперь голова и руки, она должна была их занять.

Она вышла на кухню. Нашла старую кастрюлю. Налила воды. Поставила на плиту. Разожгла огонь. Села на табурет. И начала думать.

Она думала о матери и бабушке. Они были не богаты и некоторое время чтобы выжить им приходилось зарабатывать. Они умели не многое, но у них неплохо получались ароматы для белья, мыло, притирания для мебели. Это не требовало сложных ингредиентов и особых знаний, а продавалось очень неплохо. Мама и бабушка делали их сами, в этом доме, в этой кухне. Потом мама вышла замуж и уехала из этого дома, бабушка осталась одна. Когда родилась Лилиана, они с мамой иногда приезжали сюда. Она помнила запахи детства: лаванда, розмарин, мята. Потом умерла бабушка, затем мать. Потом умер отец. Потом она вышла замуж и стала маркизой.

Она думала о мадам Курье. О её словах: «Мир состоит из веществ. Вещества подчиняются законам. Если ты знаешь законы — ты знаешь мир».

Она думала: «Я знаю законы. Я умею думать. У меня есть знания. Я любила науку и я любила заниматься домом. Почему бы не соединить? Химия и дом. Средства для дома. Маме с бабушкой в трудные времена помогло именно это занятие, значит я могу сделать тоже самое, только научнее. Средства для дома и для себя это то что всем и всегда нужно, а мужчины не всегда понимают, что действительно нужно женщине.

Она встала. Подошла к столу. Нашла в саквояже лист бумаги. Перо. И начала писать.

«Мыло. Свечи. Саше. Ароматы для белья. Притирки для мебели. Всё то, что женщины покупают каждый день. Всё то, что можно делать с помощью химии. Я знаю формулы. Я знаю запахи. Я знаю, что нужно дому. Почему бы не начать?»

Она писала и думала: «Если я сдамся — я снова стану никем. А я не хочу быть никем. Я хочу быть собой».

————-

Я писала всю ночь. К утру у меня был список: мыло, свечи, саше, ароматы для белья, притирания для мебели. Формулы. Пропорции. Названия ингредиентов. Еще на у курсах, под присмотром мадам Курье я создала несколько формул для бытовых средств, но для их применения одной кухни не достаточно, по этому следовало начать с самого элементарного. Я не знала, получится ли. Я знала только, что должна попробовать.

Покупка самых простых и основных ингредиентов заняло у меня весь следующий день. Осмотрев задний двор, я обнаружила клад. Многие травы которые много лет назад здесь выращивала бабушка одичали, но также продолжали расти и захватили почти весь задний двор. Я нашла заросли мяты, шалфея, крапивы, душицы и даже немного чабреца и мелиссы. Их нужно было собрать и высушить, но это дело несложное..

Я начала с малого. Кухня стала моей лабораторией. Кастрюли — ретортами. Стол — верстаком. Я варила мыло в старом тазу, сушила травы на подоконнике, смешивала масла в бутылках из-под вина. Пахло лавандой, розмарином, мятой. Как в детстве.

Первые попытки были неудачными. Мыло крошилось. Свечи текли. Ароматы выдыхались через несколько часов. Я не сдавалась. Я еще раз вспомнила все чему меня учили на курсах. Обдумала, что можно было применить для моей идеи, рассчитывала и экспериментировала..

Через месяц у меня было шесть выверенных рецептов, которые работали. Я сложила их результаты в корзину и пошла в Нижний ярус.

Нижний ярус был другим миром. Смог, гарь, грохот машин. Рабочие в промасленных куртках, торговки с лотками, дети, играющие в грязи. Я шла по улицам и чувствовала себя чужой. Но я не была чужой. Я была здесь своей. Я была почти никем — как и они. И это освобождало.

Я нашла маленькую лавку на углу Ткацкой и Пекарной. Хозяйка — пожилая женщина с усталыми глазами — согласилась взять мой товар на пробу. Через неделю она заказала ещё. Через две — ещё.

Дело росло. Медленно. Трудно. Но росло.

Однажды утром в мою дверь постучали. Я не ждала гостей — я вообще никого не ждала, — и потому открыла не сразу. Стояла в прихожей, прислушиваясь. Стук повторился. Ровный, вежливый, но настойчивый.

Я открыла. На пороге стоял лакей из дома Вейлов. Я узнала его сразу — молодой человек по имени Томас, с белесыми ресницами и вечно красными руками. Он служил у нас три года. Он поклонился.

— Миледи, — сказал он. — Прошу прощения за беспокойство. Это пришло на ваше имя. Миссис Прентис велела отнести вам.

Он протянул мне конверт. Простой, серый, без герба. На нём были только моё имя и адрес, написанные незнакомым почерком — крупным, немного детским, с наклоном влево.

Я взяла конверт. Пальцы дрогнули. Я давно не получала писем. С тех пор как ушла, мне не написал никто. Ни одна из тех дам, что когда-то искали моего общества. Ни один из тех, кто называл меня «миледи Хизердейл» с улыбкой. Даже тётка — и та молчала.

— Благодарю, Томас, — сказала я.

Он поклонился и ушёл. Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Посмотрела на конверт. Потом прошла на кухню. Села на табурет. Положила конверт на стол. Долго смотрела на него.

Потом вскрыла.

Письмо было коротким. Почерк — тот же, крупный, немного детский. Но я узнала его. Я не видела этот почерк десять лет, и узнала не сразу.

«Здравствуйте, Лилиана. Простите, что пишу вам так внезапно. Я не знаю, помните ли вы меня. Я Феликс. Сын управляющего вашего отца. Мы дружили в детстве — надеюсь, что помните. Я учил вас лазать по деревьям. Вы учили меня читать. Я до сих пор помню, как вы сердились, когда я путал буквы. Вы говорили, что я безнадёжен. Но я выучился.

Я пишу вам, потому что не знаю, к кому ещё обратиться. В деревне сейчас трудно. Работы мало, платят гроши. У меня осталась пожилая мать — вы её помните, тётушка Мод, вы любили её пироги с яблоками. Я не могу её оставить. Мне нужна работа. Любая. Я готов на всё. Я слышал, что ваш муж — маркиз Хизердейл, глава Тайной Канцелярии. Я подумал, может быть, он может помочь. Я знаю, это наглость. Я знаю, вы вправе не отвечать. Но я не знал, к кому ещё обратиться. Простите меня.

Феликс».

Я сидела на табурете. Долго. Смотрела на буквы. Эти строчки пробудили мои воспоминания. Детство, запах яблок и скошенной травы. Феликс жил в нашем загородном поместье, где теперь живет мой то ли дядя то ли двоюродный брат тетки, я не помню. Я помнила эти пироги. Помнила деревья, по которым мы лазали. Помнила мальчика с ободранными коленками, который путал «б» и «д». Помнила, как он смотрел на меня, когда я читала ему вслух. Как на что-то удивительное. Как на что-то, чего он не понимал, но от всей души хотел понять. Он был старше на четыре года.

Я вспомнила, как он уехал. Ему было четырнадцать. Мне — десять. Он уехал с отцом, который получил место управляющего в другом поместье. Я плакала. Он сказал: «Я вернусь. Я обещаю». Но он не вернулся.

Я взяла перо. Нашла бумагу — ту, на которой писала рецепты. Перевернула лист. И начала писать.

«Феликс. Я помню тебя. Помню деревья в саду, и и то как учила тебя читать, и пироги тётушки Мод. Я рада, что ты написал.

Муж больше не может тебе помочь. Мы развелись. Я живу одна, в доме бабушки. Я готова тебе кое что предложить, если ты согласишься, но это риск.

Если ты готов рискнуть — приезжай. Адрес: дом 3/5, Верхний ярус, улица Крепостная. Приезжай если согласен. Я буду ждать.

Лилиана».

Я запечатала письмо и вечером отдала на почту. Потом вернулась в дом. Даже если Феликс не приедет, то дело не ждёт. У меня на очереди заказ на сотню ароматических свечей.

Он приехал через неделю.

Я помню этот день. Утро было серым — как всегда в Вейлмаре. Туман висел над улицей, его даже не разгонял свет фанарей. Я варила мыло — третью партию за неделю, — когда услышала стук. Громкий, нетерпеливый. Как будто стучали кулаком, а не костяшками.

Я открыла. На пороге стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в потрёпанном пальто и сапогах, покрытых грязью. Тёмные волосы прилипли ко лбу. На щеке — шрам, которого я не помнила. Но глаза... Глаза были те же. Серые, внимательные, тёплые. Глаза мальчика, который путал буквы.

— Лилиана, — сказал он. Голос низкий, хрипловатый. — Я приехал.

Я смотрела на него. Долго. Потом улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему.

— Рада тебя видеть, Феликс, — сказала я. — Входи. У меня есть чай. И работа.

Он вошёл. Огляделся — на кухню, на кастрюли, на бутылки с маслами, на пучки трав, сушившихся под потолком.

— Ты стала ведьмой, — утвердительно сказал он.

Я посмотрела на него с недоумением, а потом засмеялась. Смеялась долго, открыто и от души. Я давно так не смеялась. Наверно с самого детства.

— Ну почти. В данный момент я варю мыло, — проговорила я. — И свечи. И ароматы. И ещё много всего. Садись. Расскажи, как ты добрался.

Он сел. Я налила ему чай. Он рассказал: как ехал три дня на перекладных, как потратил последние деньги на билет, как оставил мать на соседку. Он говорил и смотрел на меня — внимательно, как будто пытался понять, осталась ли во мне та девочка. Я смотрела на него и думала что он вырос и стал мужчиной. Но глаза остались те же.

Потом он сказал:

— Ты изменилась.

— Я знаю, — ответила я. — Время идёт. Все меняются.

— Нет. Не так. — Он замолчал. Подбирал слово. Смотрел на меня внимательно, как будто сравнивал с кем-то, кого помнил. Ты была девочкой с золотистыми косичками, которая носилась по двору, лазала по деревьям быстрее мальчишек, хохотала так, что мама грозила пальцем из окна. Девочка, которая учила меня читать и сердилась, когда я путал буквы, но потом смеялась и говорила: «Ничего, попробуем ещё».

Он ненадолго замолчал будто окунувшись в воспоминания. А потом проложил:

— Ты была как солнышко, — сказал Феликс тихо. — Помнишь? Ты всегда смеялась. Всегда бегала. Всегда что-то придумывала. Ты была... — Он замолчал. Потом закончил: — Ты была живая.

Я смотрела на него и молчала..

— А сейчас... — Он помедлил. Не хотел расстраивать? — Сейчас ты как будто потускнела. Как будто кто-то взял и стёр краски.

Я опустила глаза. Посмотрела на свои руки — в пятнах от эфирных масел, с обрезанными ногтями, с мозолями на пальцах. Руки взрослой женщины. Руки той, кто выживает.

— Но, — сказал он вдруг, — в глазах у тебя всё равно что-то осталось.

Я подняла на него взгляд.

— Что?

— Искорки. — Он улыбнулся — уголком губ, неуверенно, как будто не был уверен, что можно улыбаться. — Те самые. Как в детстве. Когда ты злилась на меня за неверно прочитанное слово. Или когда воровали соседские груши. Или когда ты придумывала очередную шалость. Ты смотришь — и в глазах что-то есть. Что-то живое. Потускнела, да. Но не погасла.

— Я не могу много платить, — сказала я наконец. — Пока. Но дело медленно растёт. И я хочу, чтобы ты был рядом. Согласен быть моим партнёром?

Он посмотрел на меня. Долго. Потом обвёл взглядом кухню — кастрюли, бутылки, пучки трав под потолком, таз с остывающим мылом.

— Партнёром, — повторил он. — А что у тебя есть? Кроме кастрюль и трав?

— Немногое, — честно сказала я. — Кроме кастрюль и трав — есть рецепты и знания. И ещё немного денег. Наследство отца. Хватит на первое время.

Он засмеялся. Громко, заразительно, по-настоящему, от души. Смех у него был низкий, раскатистый, как будто в груди что-то перекатывалось.

— Ты не изменилась, — сказал он. — Всё такая же. Снова придумала шалость?

— Придумала, — согласилась я. — Ну так что? Согласен?

Он встал. Протянул руку — большую, широкую, с мозолями на ладони, с обкусанными ногтями. Руку человека, который работал руками всю жизнь.

— Согласен, — сказал он. — Партнёр.

Я пожала его руку. Крепко. Он ответил тем же. И мы начали.

Первое, что мы сделали, — пересчитали деньги. Я выложила всё, что у меня осталось от отца. Мы сидели над этими цифрами до полуночи, раскладывая их «на кучки»: на сырьё, на аренду, на инструменты, на зарплату работницам. К утру у нас был план.

Феликс оказался не просто сообразительным парнем, он был неплохим управляющим. Его отец многому его научил. Он был рачительным и знал настоящую цену деньгам, товарам и работе. Он знал всё: сколько уходит воска на одну свечу, сколько мыла получается из фунта жира, сколько мы теряем на выбраковке. Он находил поставщиков дешевле, чем я. Он торговался так, что купцы сдавались. Он знал, где купить воск, где — масла, где — щёлочь. Он знал людей. Он умел с ними договариваться.

Я занималась формулами. Рецептами. Ароматами. Я варила, смешивала, пробовала. Я сидела над своими записями ночами, выписывая пропорции, проверяя реакции, ища новые сочетания. Я искала запахи, которые будут продаваться. Лаванда — для белья. Розмарин — для мыла. Мята — для свечей. Кедр — для притираний. Вереск — для духов. Вереск был моим. Я не знала почему. Просто чувствовала: вереск. Что-то родное. Что-то из теплое. Я любила вереск.

Мы сняли бывший склад на окраине Нижнего яруса — сырой, тёмный, с протекающей крышей. Но дешёвый. Феликс починил крышу сам, я заштукатурила стены, мы вместе покрасили их в белый цвет — чтобы было светлее. Газ провели с трудом: хозяин требовал залог, которого у нас не было. Феликс уговорил его. Он умел уговаривать. Это был его дар.

Первые работницы пришли через месяц. Две женщины из Нижнего яруса — вдова с двумя детьми и девушка, которую выгнали из дома. Я не спрашивала, почему. Я просто дала им работу. Они варили мыло, сушили травы, нарезали фитили. Я платила мало — но честно. Феликс следил за этим. Он говорил: «Нельзя обманывать тех, кто работает на тебя. Обманешь — уйдут. А без них мы никто».

Я запомнила.

Работа была тяжелой, получалось не все и не сразу. Я злилась. Феликс успокаивал. «Не торопись, — говорил он. — Дерево растёт годами. А ты хочешь за месяц».