Легенды Делхейма. Черные крылья

Глава первая. Цитадель

Сознание возвращалось медленно, будто пробиваясь сквозь толщу ледяной воды. Сначала — темнота. Потом — боль. Не острая, нет — тупая, разлитая по всему телу, как будто меня переехали, а потом вернулись и еще раз переехали.

Я лежала на спине. Под спиной — холодный, неровный камень. Над головой — высокий сводчатый потолок, покрытый копотью и сетками трещин. Где-то капала вода. Пахло пеплом и... мертвечиной. Теперь-то я знала эту сладковато-противную вонь…

Я открыла глаза.

Передо мной был алтарь. Статуя Алк’айра, обнимающего себя крыльями. Та самая, у которой Приор резал меня, смешивал мою кровь с кровью Раданфира, с мерзкими зельями. Теперь статуя была покрыта копотью, часть камня обвалилась, крыло свисало под неестественным углом, но не как ломается камень, а будто у раненой птицы, словно его сломали живого существа. Вокруг — пепел, обрывки одежды, куски брони и оружие. Пепел слоем в палец, может, больше покрывал все жирным слоем, будто сверху его полили растительным маслом. В воздухе висела мелкая серая пыль, которая оседала на липкую кожу.

Я попыталась пошевелиться и зашипела от боли. Всё тело ломило. Каждый сустав, каждая мышца. Кожа горела и складывалось чувство, что меня порвали на множество кусочков и забыли сшить. Я опустила взгляд — и увидела, что моя одежда превратилась в лохмотья, пропитанные засохшей кровью. Тёмно-бурой, почти чёрной. Раны... я насчитала четыре глубоких пореза на руках, два на ногах, и ещё один — на шее, под ключицей. Они не кровоточили. Но и не зажили. Края порезов были воспалившимися, с засохшей корочкой.

Почему я жива? Точнее как?

Я с трудом приподнялась на локтях. Голова закружилась, перед глазами поплыли чёрные точки. Я посидела так несколько минут, дыша через раз, пока мир не перестал качаться.

Потом я посмотрела вокруг.

Алтарный зал был разрушен. Колонны обвалились, статуи по стенам потрескались, витражи выбиты — на полу блестели осколки цветного стекла. Свечи, которые зажигал Приор, оплыли и погасли, оставив после себя лужи воска. И ни одного тела. Ни Приора, ни его служителей, ни стражников. Всех, кого поглотил туман, исчезли.

А Раданфир?

Я вспомнила. Чёрные бархатные крылья, распустившиеся за его спиной. Тьму, втягивающуюся в его кожу. Спутанные волосы. Тело покрытое кровавой коркой. Черные вены. Бездонные пустые глаза. Он смотрел сквозь меня. Ему было наплевать жива я или сдохла. Я уверена, что он меня даже не заметил. Просто взмахнул своими огромными крыльями и взмыл ввысь. Он вылетел в разбитое окно и ни разу не оглянулся.

— Раданфир, — прошептала я. Голос сел, хрипел. Никто не ответил. Тишина.

Я осталась одна.

Сколько прошло времени? Час? День? Неделя? Я не знала. Сквозь разбитые окна с покосившимися и вырванными рамами сочился мутный, безжизненный свет. Сутки? Утро?

Я попыталась встать. С первого раза не получилось — ноги подогнулись, и я рухнула на пол, ударившись плечом о каменный стол. Боль вспыхнула, в глазах потемнело. Я закусила губу, дождалась, пока тошнота отступит, и попробовала снова.

На этот раз получилось. Я стояла, держась за край каменного стола, и дрожала. Всё тело дрожало — от слабости, от холода, от страха.

Надо идти. Надо найти воду, еду, бинты. Иначе я умру здесь. Уже чудо, что я еще дышу. Надо этот шанс не упустить.

Не знаю сколько времени я так стояла, пытаясь собраться с силами и сделать первый шаг. Беспокойство. Что-то на грани ощущений, но я не могла понять что именно. Когда темнота немного отступила и стало чуть легче дышать, я наконец осознала, что именно привлекло моё внимание.

Алтарь больше не светился.

Я помнила, каким он был тогда — пульсирующий бледно-голубым, как слабый пульс умирающего. Приор сказал: «Когда этот свет погаснет — мир рухнет». Неужели Сила ушла? Все как предсказал Приор. Даже умерев эта сволочь сумела подгадить всему миру. Что теперь будет?

Пол подо мной тоже был покрыт трещинами. Тонкие, едва заметные они расходились от алтаря во все стороны, как паутина. Нет — как корни. Как вены.

Я опустившись на колени, провела пальцем по трещине. Она была заполнена маслянистой жидкостью. Живой. Пульсирующей. И когда я коснулась её, меня словно ударило током — перед глазами вспыхнули образы.

Я больше не стояла в разрушенном зале Цитадели. Я была... везде. Одновременно. Мои глаза смотрели сквозь сотни глаз, мои уши слышали тысячи голосов.

Туман. Серый, густой, живой. Он полз по земле, вползал в дома, забивался в лёгкие спящих людей. Люди просыпались с криком, хватались за горло, падали. Их тела становились серыми, прозрачными, а потом — исчезали. Оставалась только одежда. Пустая. И крики — сначала громкие, потом тише, потом — ничего. Тишина. Слишком много тишины.

— Не надо, — прошептала я, но видение не отпускало.

Пустыня. Жёлтый песок под палящим солнцем. Караван — верблюды, люди в светлых одеждах, тюки с товаром. А посреди пустыни — воронка. Чёрная, глубокая, будто кто-то проколол землю гигантской иглой. Из воронки выползало нечто. Огромное, безглазое, с телом, похожим на жирный мерзкий шланг, который окунули в масло. Вонь. Пасть открывалась — и внутри, бесконечными рядами, сверкали зубы. Треугольные, острые, влажные. Он голоден. Очень голоден. В его мире не накормить уже такое огромное существо.

Червь бросился на караван. Я слышала крики. Слышала хруст костей. Видела, как песок становится красным. А потом — тишина. И снова туман.

Море. Тёмное, штормовое, с рваными барашками волн. Маленькое рыбацкое судёнышко — парус, сети, пять человек на борту. Они не видели того, что поднималось из глубины. А я видела. Сначала — тень. Огромная, размером с корабль. Потом — спинной плавник, разрезающий волну, как нож масло. А потом — пасть. Чудовище — я узнала его по картинкам из детских энциклопедий – древняя акула – мегалодон, как в фильме «Челюсти», только этот был в десять раз больше. И глаза у него были белыми, слепыми, но он всё равно видел. Видел тепло. Видел страх.

Корабль переломился пополам, как спичка. Крики, плеск, красная пена. И снова — тишина.

— Хватит, — сказала я, но видения не слушались.

Лес. Сосны, берёзы, молодой папоротник. Земля пахнет прелыми листьями и весенним теплом. Солнце пробивается сквозь кроны, рисуя золотые пятна на траве. Покой.

Из норы в земле вылезло нечто. Человекообразное — если бы человек был ростом с десятилетнего ребёнка, покрыт чёрной блестящей кожей, с маленькими розовыми глазками-точками, без ушей, с длинными тонкими пальцами и раздвоенным языком. Оно повертело головой — и застрекотало. Громко, отрывисто, как кузнечик, только в сто раз громче. Из норы полезли другие. Десяток. Двадцать. Они стрекотали, перекликались, двигались быстро, судорожно.

А в двадцати шагах от них, в овражке, двое детей собирали травы. Девочка лет семи в выцветшем платьице. Мальчик постарше — в рубахе, подвязанной верёвкой. У девочки в руках — букет первых лесных цветов. Она улыбалась.

— Бегите, — закричала я, но они не слышали.

Нечто появилось из кустов бесшумно. Оно прыгнуло на девочку, повалило её на землю. Я видела, как она закричала — но звука не было. Только раскрытый рот, широкие глаза, слёзы. Потом — красное на белом платьице. Мальчик схватил палку, ударил тварь, но та даже не заметила. Из норы лезли новые. Стрекотали. Мальчик замер. Его глаза — я видела их так ясно, будто смотрела в зеркало — наполнились таким ужасом, что у меня будто остановилось сердце.

А потом на ничтожное мгновение знакомый взгляд синих как сапфир глаз.

- Алийса… — окатило теплой волной.

И все. Видение пропало.

Я стояла на коленях у разрушенного алтаря. Пальцы были сухими. Никакой жидкости не было. Трещина на камне осталась, но из неё ничего не сочилось. Привиделось? Галлюцинации истощенного организма.

— Этого не было, — прошептала я. — Мне показалось. Я брежу. Раны, потеря крови, голод...

Я посмотрела на свои руки. Чистые. Сухие. Никакой чёрной жидкости. Я огляделась — пол вокруг алтаря был пуст. Ни маслянистых разводов, ни следов.

— Показалось, — повторила я громче. — Мне просто показалось.

Но я не верила себе. Потому что видела слишком отчётливо. Слишком больно. Слишком... реально.

Я попыталась встать. Ноги дрожали, но я заставила себя подняться. У алтаря больше не было свечения. Статуя Алк’айра смотрела на меня пустыми глазницами.

Я сделала шаг к выходу. И ещё один. Я шла, стараясь не оглядываться, потому что боялась, что если оглянусь — снова увижу то, что нельзя увидеть. Шла медленно, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы перевести дыхание. Когда могла держалась за стены и обломки колон и кладки. Коридоры Цитадели были пусты. Ни души. Ни одного человека. Только мои шаги отдавались эхом от каменных стен.

Я не знала, где комната лекаря. Я даже не пыталась её искать. Я шла туда, куда меня вели ноги — в ту часть Цитадели, где были покои для гостей. Где моя комната. Где была ванна.

Коридоры петляли, лестницы вели то вверх, то вниз. Я несколько раз сбивалась с пути, возвращалась, снова шла. В какой-то момент я перестала считать повороты. Я просто шла.

Когда я наконец узнала дверь — тяжёлая дубовая, с резной ручкой в виде цветка — у меня не осталось сил даже обрадоваться. Я толкнула дверь плечом, вошла.

Комната была нетронутой. Кровать с балдахином, резной стол, бархатные кресла. На туалетном столике — гребень, зеркало в серебряной оправе, пузырьки с духами. Всё как тогда, в первый вечер. Только сейчас на кровати не было шёлкового платья, а на столике — подноса с едой.

Ванная комната находилась за дверью справа. Я вошла, оперлась о край медной ванны и повернула кран. Вода полилась — холодная сначала, потом тёплая. В Цитадели, есть водопровод откуда? Наверное, какой-то артефакт. Вот значит на что тратилась драгоценная Сила. Для это от крылатого Бога отламывали куски каменной плоти открывая внутренности и жилы, обнажая скелет. Но сейчас мне было всё равно.

Я разделась. Сдирала лохмотья с тела осторожно, чтобы не потревожить раны. Ткань присохла к коже, пришлось отмачивать. Я стояла голая, дрожащая, и смотрела на своё отражение в тёмной воде. Бледная, худая, вся в ссадинах и порезах. Чужая.

Я залезла в ванну. Вода обожгла, но я не вылезла. Сидела, смотрела, как бурая вода смывает засохшую кровь.

Я жива. Я жива. Я не знаю как и зачем, но я жива.

Я вымылась кое-как, насколько позволяли силы. Вылезла, закуталась в большое льняное полотенце. Потом нашла в шкафу свежую смену белья — простую рубаху, какие носили служанки. Надела.

Раны всё ещё были открытыми. Я разорвала нижнюю юбку на длинные ленты — получилось не очень аккуратно, но другого выхода не было. Перевязала руки, ноги, шею. Что-то держалось, что-то сползало. На левом предплечье повязка пропиталась сукровицей почти сразу.

— Плевать, — сказала я вслух. Голос прозвучал глухо.

Я дошла до кровати, упала на неё и провалилась в беспамятство.

Проснулась я от ощущения чужого присутствия. В комнате кто-то был.

Я не слышала шагов — только дыхание. Чужое, но не угрожающее. И запах — хлеб, сыр, травы.

Я открыла глаза.

На скамейке у кровати сидел Залу.

Мальчик был чумазый, в дорожной одежде, на коленях — котомка, из которой торчал край буханки. Он смотрел на меня и не улыбался. Глаза у него были красные — то ли от ветра, то ли от того, что он плакал.

— Залу? — прошептала я.

— Ты жива, — сказал он. Голос дрожал, но держался он молодцом. — Я звал, но ты не просыпалась, но я знал, что ты жива. Я верил и ждал. Ты не просыпалась.

Я попыталась сесть, но он подскочил, подложил мне под спину подушку.

— Не вставай. Ты слабая. Я принёс поесть. И бинты. И мазь. Делха Мара учила меня готовить мази. Вот пригодилось.

— Залу... сколько времени прошло?

Он замялся.

— Не знаю точно. Много дней. Я каждый день ходил к воротам Цитадели, но боялся заходить. Люди говорили, что там тени. Что все умерли. А я... я не верил.

— Как ты прошёл?

— Ворота были открыты. — Он посмотрел на меня виновато. — Я подождал, пока стемнело, и вошёл. Никого не встретил. Шёл по коридорам, боялся звать тебя. Прости. Не сразу нашел. Заплутал.

— Ты один?

— Да. В городке многие разбежались. Кто куда. Говорят, император приказал закрыть все дороги к Цитадели. Но я спрятался, но если честно на меня и внимания особого не обратили. Кому я нужен?.

Он говорил быстро, будто боялся, что я исчезну. Я слушала и не перебивала.

— Залу, — сказала я, когда он замолчал. — Ты принёс бинты?

Он кивнул. Вытащил из котомки чистые полотняные ленты, глиняную банку с зеленоватой мазью.

— Дай я перевяжу тебя заново. У тебя всё криво.

Я не стала спорить. Он перевязывал аккуратно, сосредоточенно, как учила его старуха. Пальцы у него были холодные, но уверенные.

— Расскажи, что происходит снаружи, — попросила я. — Что говорят?

Залу пожал плечами, затягивая узел на моём запястье. Потом сел поудобнее, оперся спиной о спинку кровати, и начал — тихо, будто боялся, что стены услышат.

— Сначала, первые пару дней, всё было спокойно. Из Цитадели ходили в городок за товарами — мукой, мясом, овощами. Охранники, которых я видел у ворот, были на местах, пропускали телеги. Никто ничего не подозревал.

Я молчала, слушая.

— А потом, на третий день, подъехал отряд. — Залу понизил голос. — Императорская гвардия. С полсотни всадников, в чёрных плащах, с мечами и арбалетами. Никто не ждал их. Они прискакали из-за холмов, как ветер. В городке началась паника. Кто-то говорил, что приор замыслил бунт, кто-то — что в Цитадели случилось что-то страшное.

Он говорил быстро, будто спешил высказаться, пока не передумал.

— Гвардейцы встали лагерем у самого подножия. Разбили палатки, зажгли костры. Ворота Цитадели закрыли — и те, кто был внутри, не выходили, и тех, кто снаружи, не пускали. Так прошёл ещё день.

А потом, под вечер, — Залу сглотнул, —

Кто-то изнутри открыл им ворота. Я не знаю, кто. Может, из слуг, может, сам стражник. В сумерках. Ворота распахнулись, и часть отряда — человек двадцать, с факелами — ворвалась внутрь. Мы слышали крики. И лязг оружия. И… и ещё что-то. Не знаю, как назвать. Будто стены кричали.

Он замолчал, глядя в стену перед собой.

— Потом всё стихло. А через час оттуда повалил туман. Серый, густой, живой. Он поднимался над стенами, перетекал через ворота, но дальше двора не пошёл. Остановился, будто наткнулся на невидимую стену. Внутри что-то копошилось, двигалось. Мы не видели, что именно — но слышали. Шорох, скрежет, будто кто-то скрёбся камнями о камни. Люди в городке запирали двери и ставни. Кто-то убежал сразу, не дожидаясь утра.

— А потом? — спросила я.

— А потом, на исходе ночи, туман рассеялся. Не ушёл — рассеялся. Стал прозрачнее, а потом вообще исчез. Как не бывало. И в тот же миг из Цитадели вылетел монстр.

— Раданфир , — прошептала я.

— Монстр. Я его почти не видел — мелькнула тень, крылья, будто две дыры в небе. И улетел на север. Кто-то из тех, кто ещё не разбежался, тоже видел. Говорят, он был чёрный, с огромными крыльями, и туман тянулся за ним шлейфом. Старики молились Единому, паника началась.

Залу помолчал, перевёл дыхание.

— Наутро почти никого не осталось в городке. Люди побросали дома, скотину, вещи. Кто на телегах, кто пешком — все двинулись в сторону ближайших деревень. Я остался, потому что… — он посмотрел на меня, и в его глазах блеснула боль, — потому что я знал, что ты там.

— А гвардейцы?

— Те, что уцелели, не пошли внутрь. Они перекрыли все дороги к Цитадели. Поставили блокпосты на трактах, на тропах. Никого не впускают и не выпускают. Император, говорят, приказал никого не подпускать к стенам.

— Но ты прошёл.

— Я пролез через лес. Ночью, там кусты, подлесок густой. Прополз, там где они не ждали. — Он усмехнулся. — Я маленький и юркий. Не заметили.

Я протянула руку, сжала его ладонь.

— Спасибо, что не испугался.

— Я испугался, — честно сказал он. — Но я верил, что ты жива.

— Ходят слухи, — продолжил он, — что будто бы видели, как из Цитадели вылетел крылатый монстр. С огромными черными крыльями. Говорят, поднялся он из самой темной обители падших, весь в чёрных лохмотьях, и это не одежда — кожа обгорелая. Крылья — не крылья, а два провала в пустоту, и когда ими машет — света не видать, тьма накрывает. Лица у него нет, только два синих огня вместо глаз, да из-под рёбер светится багровым. А когда пролетал над деревней — птица и скотина домашняя передохли. Старики говорят: это древнее проклятье, которое Алдарах из подвалов темниц своих поднял. Древнее чудовище. Не приведи Единый с ним встретиться.

— Раданфир, — прохрипела я. — Это был Раданфир. Он теперь не совсем человек. Или совсем не человек.

— Ты знаешь, где он?

Я посмотрела в окно. За толстым стеклом — горы, туман, пустота.

— Нет.

— Шепчутся. Кто-то говорит, что в Цитадели провели тёмный ритуал. Кто-то — что приор сошёл с ума и готовил бунт против императора. Кто-то — что там теперь живут тени. Никто ничего не знает наверняка. Император молчит.

Залу закончил с повязками, отодвинулся, сел на стул.

— Залу, и еще. Я не хочу тебя пугать, но ты уже почти взрослый, - мальчик напрягся. – Там, в алтарном зале, мне кое-что показалось. Я не уверена, что это правда, что это мне не привиделось из-за потери крови и пережитого, но мне кажется, что Двери открылись. Алтарь потух и больше не светится. Я видела страшные картины. Разные существа начали приходить в ваш мир.

— Алма... — начал он и осекся.

— Алиса, — поправила я. — Меня зовут Алиса. Ты можешь называть меня так. Уже не перед кем таиться.

— Алиса, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Ты уверена, что это было по-настоящему?

— Нет, — честно ответила я. — Я сейчас уже ни в чем не уверена.

— И что теперь? — Залу посмотрел на меня. В его глазах не было паники — только настороженность, как у зверька, почуявшего опасность. — Мы должны что-то сделать?

— Мы ничего никому не должны, только боюсь, что нашего мнения уже никто не спросит. В начале нам надо остаться живыми. А там — разбираться.

Он кивнул, помолчал, потом спросил тише:

— А Раданфир? Он тоже...?

Я не сразу нашлась, что ответить.

— Не знаю, Залу. Может, он теперь часть этого. Может, он — это уже не он, а часть тьмы, что выпустил этот старый фанатик.

— Ты хочешь его спасти?

— Я хочу понять, что происходит. А потом — решать. Тем более я не уверена, что это возможно.

— Мы останемся здесь?

— Нет. Здесь нечего делать. Цитадель мертва.

— А куда мы пойдём?

— Тебе уже не обязательно идти со мной. Мне нечего тебе предложить. Да и просто находиться рядом со мной может быть опасно. Неизвестно сколько еще в этом мире безумцев возомнивших себя богами.

Я закрыла глаза. Вспомнила разговор с Фаридом. Эльбор. Там я может найду хотя бы временное пристанище. Все равно идти мне больше некуда.

— Я хочу идти в Эльбор, — сказала я. — Там мы сможем передохнуть и обдумать что делать дальше.

— Я пойду с тобой, — сказал Залу. Не спросил — сказал.

— Зачем?.

— Ты сестра мне. Не «как», а просто сестра и я тебя одну не оставлю.

Я протянула руку, сжала его ладонь. Мальчик не отдёрнул.

— Хорошо, - не стала я драматизировать момент, - но сначала мы должны обыскать Цитадель, — сказала я. — Здесь есть записи. Дневники или книги. Там может быть то, что поможет нам понять, что делать дальше.

— А если там опасно?

— Здесь уже не опасно. Все, кто был опасен, исчезли.

Я не добавила: «или умерли». Залу и так понял.

— Как долго? — спросил он.

— На пятину. Может, две. Пока я не встану на ноги. Пока не узнаем всё, что возможно.

Он кивнул.

Я откинулась на подушки и закрыла глаза. Залу сидел рядом, молчал. В комнате было тихо. Только ветер за окном выл, да где-то далеко скрипела несмазанная петля.

Куда мог улететь Раданфир? У него нет никого в этом мире и ничего чтобы было ему дорого. Раньше у него был хозяин и он был преданным псом. А кто он теперь, обретя волю и силу? Помнит ли он нас? Меня? Не ушел ли он в тени?

— Залу, — сказала я, не открывая глаз. — Ты боишься его?

— Кого?

— Раданфира.

Мальчик помолчал. Потом ответил тихо:

— Я не видел, как он улетал. Но люди видели. Чёрный, с крыльями. Страшный. Он зло, но может быть ему сейчас тоже больно? – сказал он тише. – Чудовищам наверно тоже может быть больно.

— Может быть, — сказала я. — Может быть.

И мы замолчали. Я слушала, как ветер бьётся в окно, и думала о том, что в этом мире у меня нет дома. И что, возможно, его никогда и не будет.

Только этот мальчик рядом. Только неизвестность впереди.

И Раданфир, который выбрал тьму или тьма выбрала его.

— Завтра начнём, — сказала я.

— Завтра, — согласился он.

И мы уснули — каждый на своей стороне кровати, как два зверька, забившиеся в одну нору перед долгой зимой.

Глава вторая. Тайны

Мы прожили в Цитадели почти четыре пятины. Может, дольник. Я сбилась со счёта на девятый день, когда утро перестало отличаться от вечера, а дни слились в один бесконечный повторяющийся день. Мы словно попали в ленту Мебиуса. За окнами всё время был серый, безнадёжный свет, будто мир застыл в ожидании чего-то.

Никто не приходил в Цитадель, даже попыток не делал. Мы вдруг оказались совсем одни, без погони и чувства преследования. Нам по сути никуда не надо было, мы никуда не спешили и нас нигде не ждали. С утра мы завтракали в основном хлебом, сыром и отварами из трав, что Залу нашел в кладовых.

Залу оказался хорошим сиделкой. Он приносил воду, менял мне повязки, грел на кухне остатки еды — в кладовых Цитадели нашлись мешки с крупой, вяленое мясо, сушёные ягоды. Еды было много, и она не портилась — наверное, из-за артефактов, которые всё ещё работали в стенах крепости.

Я восстанавливалась медленно, но верно. Раны не заживали — они просто перестали кровоточить, затянулись тонкой розовой плёнкой, которая трескалась при каждом резком движении. Я чувствовала себя стеклянной: шаг — и рассыплюсь.

— Тебе нужно есть больше мяса, — сказал Залу на третий день, подавая миску с жирным бульоном. — Делха Мара говорила, что для крови нужно железо.

— А ещё она говорила, о мудрецах живущих в Цитадели и направила меня прямо в ловушку, а тебя отправила со мной, только чтобы я дошла живой, а что стало бы с тобой- наплевать. И вот мы здесь, — усмехнулась я и обвела широким жестом комнату.— я чуть не умерла на алтаре, а ты застрял здесь, среди обломков и пыли. Она продала нас за золото.

Залу нахмурился.

— Она не врала про всё. Про еду — точно не врала.

Я не стала спорить. Ела. Потом спала. Потом мы брели в библиотеку.

Библиотека Приора была огромной — два этажа, высокие стеллажи, лестницы-стремянки, пыльные свитки в кожаных тубусах. Часть книг была написана на языке, который я понимала благодаря ритуалу старухи Мары, часть — на древних наречиях, которые никто из нас не мог разобрать.

Мы работали целый день прерываясь на короткий прием пищи: я садилась за стол, брала первую попавшуюся книгу, читала оглавление, откладывала в одну стопку (полезное), в другую (бесполезное), в третью (непонятное). Залу помогал — приносил свитки, переводил на обыденный сложные места, искал на полках то, что я просила.

Мы прочли множество легенд этого мира. Почти все они были про Алк’айров. Разнообразием эпос этого мира не отличался. Вначале мы читали все подряд. Но быстро поняли, что так мы тут про сидим много оборотов.

- Алиса, смотри, что я нашел! – звонкий мальчишеский голос хрустальным звоном отразился от древних стен библиотеки. – Легенда. Список со свитка древнего храма Алк’айр-Нур, перевод с эпохи Первого Крыла.

- Читай. Может там будет что-то полезное.

Мальчик прокашлялся и торжественно начал.

В начале времён, когда Единый сотворил миры и ушёл в вечность, Алк’айры остались одни. Они охраняли Двери, смотрели за порядком и не знали ни сна, ни усталости. Но было у них одно горе — одиночество.

Каждый Алк’айр стоял на своём посту. Они видели друг друга издалека, но не могли подойти ближе — долг не позволял. И в их бессмертных сердцах поселилась тоска по тому, чего у них никогда не было: по верному спутнику, который разделил бы с ними века.

Первый среди них, Алк’арон, тот, кого позже назовут Первым Крылом, не выдержал одиночества. Он спустился с вершины мира в долину, где земля дышала жаром, где из трещин били огненные фонтаны, а из недр поднимался пар, способный расплавить камень. Там, у вечного костра, который горел ещё до рождения людей, Алк’арон задумал создать существо, подобное ему, но не равное — существо, которое станет его тенью, его другом, его вторым сердцем.