Легенды Делхейма. Черные крылья
- -
- 100%
- +
Стояла у входа в зал. Бледная, растрёпанная, с красными от слёз глазами. Моргнул — и исчезла. Только тени в углу шевельнулись, будто пряча следы.
— Алийса, — прошептал он в пустоту.
Тьма ответила тишиной.
Он закрыл глаза и провалился снова — в чёрную, бездонную, сладкую пустоту.
Он не знал, сколько пролежал в руинах Чёрной цитадели. Время утратило смысл. Сутки, пятины, дольники – всё смешалось в один бесконечный серый поток, где рассветы не отличались от закатов, а закаты – от кромешной тьмы.
Он просыпался. Бредил. Терял сознание. Снова просыпался.
Иногда ему казалось, что стены вокруг движутся – дышат, шевелятся, покрываются рябью. Или это тени копошились в углах, живые, голодные, но почему-то не трогали его. Лежали рядом, обвивали его тело, как змеи, но не сжимали. Ждали. Или охраняли.
Он не знал.
Он вообще ничего не знал в те дни – ни кто он, ни где, ни зачем. Только холод, только запах сырого камня и собственной крови, которая давно засохла коркой на груди и руках. Каждое движение отдавалось болью – но не острой, нет, тупой, разлитой, как после многих дней лежания на твёрдом.
Он поднялся однажды. Не потому, что очнулся или почувствовал себя лучше. Просто тело само выпрямилось, разогнуло спину, расправило плечи. Кости хрустнули. Крылья дёрнулись, ударили по воздуху – и подняли тучу пыли с каменных плит.
Он стоял на ногах. Сам. Без чужой воли, без приказа, без кнута над головой.
И понял, что голоден.
Звериный, первобытный голод, который не знал слов «хлеб» или «мясо». Он хотел крови. Тёплой, живой, чтобы впитать её в себя и почувствовать, как сила разливается по венам, заживляя разорванные ткани, возвращая плоти упругость. Хотел душу живого существа – его суть. Погладить, уничтожить, сделать частью себя, частью своей Силы. Поглотить полностью и быть может это заглушит пустоту, что образовалась в самом центре груди?
Он вышел из цитадели через пролом в стене. Внизу, в долине, горели огни деревни – маленькие, дрожащие точки в вечерней мгле.
Люди. Еда.
Он пошёл вниз, к огням.
Он не помнил, как оказался на окраине. Тело двигалось само, повинуясь голоду, который сворачивал внутренности в тугой узел.
Мужчина шёл из бани. Распаренный, сонный, в одной рубахе до колен, он ступал нетвёрдо, насвистывая какой-то мотив. Увидел чёрную фигуру, замер. Глаза расширились, рот открылся.
Раданфир ударил первым. Не думая. Не выбирая. Когти вонзились в правое плечо, разорвали мышцы до кости, прошли насквозь. Кровь хлынула тёплой, почти горячей струёй, забрызгала лицо, грудь, крылья.
Мужчина закричал. Не от боли — от ужаса. Но крик быстро перешёл в хрип, когда вторая рука — его, человеческая, беспомощная — попыталась оттолкнуть чудовище. Раданфир перехватил её, сжал. Кости хрустнули, как сухие ветки. Ещё одно движение — и рука повисла плетью, вывернутая в локте под нее тественным углом.
Он хотел убить. Тьма внутри требовала этого. Кричала, рвалась из груди, приказывала добить, перегрызть горло, почувствовать, как жизнь уходит из тела, почувствовать приятное тепло свежей крови, ослепляющее чувство чужой смерти.
Но что-то остановило его.
Мужчина упал на колени. Смотрел снизу вверх — не на чудовище, на смерть. И в его глазах была уже не боль, а мольба. Такая чистая, такая отчаянная, что рука, занесённая для последнего удара, замерла.
Раданфир смотрел на эту мольбу и не понимал. Почему он медлит? Почему тело не слушается приказа?
«Не тронь», — сказал кто-то внутри. Голос был тихим и слабым, но упорным.
Он опустил руку. Развернулся. Ушёл в лес, не оглядываясь.
За спиной всхлипывал человек, зажимая рану. Где-то вдалеке лаяла собака.
Тьма внутри завыла от неудовлетворения.
Он не пошёл дальше в ту ночь. Он метался по лесу, крушил деревья, выдирал с корнем кусты. Тьма требовала выхода, а он не давал ей. Он вспоминал глаза того мужчины. И не мог.
На рассвете он оказался у другой деревни. Не знал, зачем пришёл. Ноги принесли сами, повинуясь инстинкту, который не мог заглушить.
Дом стоял на отшибе. Покосившийся, с закрытыми ставнями, но из трубы шёл дым — там жили люди. Он вошёл. Дверь поддалась от одного удара.
Внутри спали: отец, мать, трое детей. Самому младшему было на вид лет пять. Девочка. Она лежала с краю, свесив руку с кровати, и что-то бормотала во сне.
Раданфир занёс коготь. И замер.
Тело дрожало. Тьма требовала крови — детской, чистой, самой желанной. Но вторая рука — та, что была ещё человеческой — схватила первую за запястье. Сильно. До хруста.
Он боролся сам с собой. На глазах выступили чёрные слёзы, вены вздулись, забили под кожей. Он хотел убить. И не мог. Не хотел, но тело — просило.
Девочка повернулась. Дохнула тёплым дыханием ему в лицо. От неё пахло молоком и сеном.
Раданфир отшатнулся. Споткнулся, упал на пол, заскрёб когтями доски. Собака, спавшая у печи, залаяла, забилась в угол. Он не слышал. Он выкатился из двери, как зверь из клетки, полетел над лесом, низко, почти касаясь верхушек сосен, и в голове билось одно: «Не могу. Не могу. Не могу».
Тьма затихла.
Что-то внутри – тонкое, почти неслышимое – шептало: «Нельзя». Он не понял, почему. Приземлился на краю обрыва, вглядываясь в огни, и чувствовал, как внутри борются два желания. Одно – простое, понятное, животное. Второе – то самое, тонкое, светлое, которое запрещало.
Он развернулся и пошёл в горы. На охоту. На зверя. Не на человека.
Он убивал зверей. Легко. Без сомнений. Волки, медведи, даже горный козёл, который случайно забрёл к стенам твердыни, — все они пали от его когтей. Он не ел их — он просто убивал. Тьма насыщалась. Но не до конца.
Шайни чоно появился на пятый день.
Тварь, огромная, чёрная, с горящими синими глазами. Она вышли из тумана, рыча, скаля пасть. Она не боялась. Она чувствовала в нём родственную силу. Зверя.
Бой был коротким. Раданфир разорвал его пополам, вырвал горло, и смотрел, как его глаза гаснут.
Но когда всё кончилось, он не почувствовал удовлетворения. Только пустоту. И голос внутри, который шептал: «Этого мало. Ты хочешь человеческой крови».
Дни потянулись чередой кровавых трапез. Он нападал на отары в предгорьях, резал овец, выпивал их кровь, бросал тушу там же, где убил. Потом – козы. Потом – коровы, которых крестьяне выгоняли на летние пастбища. Однажды он задрал лошадь – красивую, вороную, с длинной гривой. Она билась долго, била копытами, пыталась укусить. Ее глаза, большие с длинными почти человеческими ресницами были полны слез. Он видел. Он сломал ей хребет одним движением.
Мясо, кровь, сила. Мясо, кровь, сила.
Он не чувствовал вкуса. Только утоление.
Людей он по-прежнему не трогал. Даже когда мужики убирали урожай, женщины с подоткнутыми подолами стирали в горной речке белое – не тронул, взмывал в воздух, оставляя их внизу, и те видели и падали на колени, шепча молитвы Единому. Местные прозвали его Чёрным монстром. Вешали амулеты на ворота, жгли травы, приносили жертвы. А он смотрел на них из тьмы и не понимал – почему не убивает?
Потому что помнил.
Смутно, обрывками, как сон после долгой болезни. Лица. Имена. Мальчишка в приюте. Старуха, которая пахла пирогами. Пёс Дарок, умерший в грязи. И ещё одно лицо – девичье, с короткими светлыми волосами и большими испуганными глазами.
Кто она? Почему её образ не уходит? Почему тени, послушные ему во всём, не могут стереть это лицо из памяти?
Он увидел её в сумерках.
Не ту – другую. Похожую. То же сложение – невысокая, тонкая, почти хрупкая. Те же светлые волосы, падающие на плечи. Та же манера держать голову – чуть набок, будто прислушиваясь к чему-то, чего другие не слышат.
Она стояла на окраине деревни, у колодца, с деревянным ведром в руках. Рядом возился малыш – мальчик лет пяти, тянул её за юбку, просил рассказать сказку. Она улыбнулась – той самой улыбкой, тёплой, усталой, от которой у него заныло под ложечкой.
Он спрятался в тенях за и смотрел. Не мог отвести взгляд.
Девушка напевала что-то тихо, набирала воду, поправляла мальчику шапку. Обычные дела – ничего особенного. Но каждая её движение отзывалось в нём болью. Не физической – другой. Той, что живёт там, где раньше была душа.
Потому что она была похожа. Не лицом – образом.
Он закрыл глаза – и воспоминания хлынули.
Она и мальчик – тот, тёмноволосый, которого звали Залу. Они идут по лесной дороге, усталые, грязные, с котомками за плечами. Она впереди, он сзади. Она оглядывается каждые несколько минут – проверяет, не отстал ли, не нуждается ли в помощи.
Она сидит у костра, перевязывает ему руку – аккуратно, сосредоточенно. Залу морщится от боли, но терпит. Она дует на ранку, спрашивается зачем если Силы у нее никакой нет. Она гладит его по голове и говорит: «Потерпи, малыш. До свадьбы заживе».
Она закрывает его своим телом, когда из леса прыгают шайни чоно – огромные, чёрные, с горящими синими глазами. Она не убегает. Стоит, расставив руки, и кричит: «Беги, Залу! Беги!» Глупая. Отважная. Безумная.
Она на рынке, среди шумной толпы. Маленькая девочка потерялась и плачет у столба. Другие проходят мимо – у каждого свои заботы. А она опускается на корточки, говорит с малышкой мягко, успокаивающе. Потом достаёт из кармана носовой платок, ломает щепку, обматывает тканью – и вот уже в руках у ребёнка кукла. Смешная, неуклюжая, но такая желанная.
«Как её зовут?» – спрашивает она. «Белка», – отвечает девочка и смеётся сквозь слёзы.
А она смотрит на эту куклу и улыбается – той самой улыбкой, тёплой, усталой, которая разрывает ему сердце.
Он открыл глаза.
Девушка у колодца уже ушла – только ведро осталось стоять на срубе, да мальчик доедал яблоко, сидя на скамейке. Сумерки сгустились, превращая мир в чёрно-синее марево.
А он стоял в тенях и дрожал.
Не от холода – от осознания.
Воспоминания навалились все сразу – не обрывками, а полноводной рекой, которая смыла всю животную муть, всю тьму, что скопилась за дни и недели забвения.
Она не просто выживала. Она боролась. Каждый день, каждый час, каждую минуту – за себя, за мальчика, за тех, кто был слабее. Она не сдавалась, когда мир пытался её сломать. Она вставала и шла дальше. Делала все, лишь бы сохранить себя и того, кто был ей дорог.
Она делала куклы для потерявшихся детей.
Она заслоняла собой от монстров.
Она не боялась – или боялась, но переступала через страх.
Почему? Ради чего?
Он вдруг понял, что смотрит на неё – мысленно, изнутри – и видит не жертву, не слабую девчонку, которой нужен защитник. Он видит равную. Сильную.
Ту, ради которой стоило оставаться человеком.
Он вспомнил.
Всё. Её испуганные глаза в ту первую ночь у пещеры. Её крик, когда шайни чоно рвал её плечо. Её руки, перевязывающие его раны в доме Фарида – осторожные, неумелые, но такие настойчивые. Её голос, когда она шептала: «Ты не умрёшь. Слышишь? Не смей». Её лицо, когда она стояла на алтаре, привязанная ремнями, и смотрела на него с ужасом и надеждой.
Он медленно, неуклюже поднял руку – свою, чужую, с длинными когтями и черными венами – и коснулся груди. Там, под рёбрами, пульсировало что-то тёплое. Не чёрная жижа. Не тени. Что-то другое. То, что он считал давно умершим.
Он опустился на колени прямо в грязь, у старой конюшни, на окраине незнакомой деревни, и сжал голову руками. Крылья тяжело легли на землю, поднимая облако пыли.
— Я — человек, — сказал он вслух. Голос был хриплым, чужим, но это были слова. Не рык, не шипение – слова.
Он повторил, тише, но твёрже:
— Я — человек.
За околицей, над горами, вставало солнце – бледное, осеннее, почти безжизненное. Но оно вставало. Свет пробивался сквозь тучи, ложился на его лицо – на чёрные вены, на запавшие щёки, на синие, полные боли глаза.
Он медленно поднялся. Расправил крылья – огромные, чёрные, страшные. И посмотрел на восход – туда где снова преодолевая все невзгоды шла хрупкая девушка. Он чувствовал, что она жива, нет, он - знал.
Тени зашевелились у его ног – взволнованные, нетерпеливые. Но он заставил их замолчать.
Он взмыл в воздух, оставляя внизу деревню, девушку, похожую на неё, и все, что терзало его долгие недели.
Глава пятая. Деревня
Мы вышли затемно, когда звёзды ещё не погасли, а над горами только начинало сереть. Залу нёс котомку с остатками еды, я — бурдюк с водой и свёрток с теплыми вещами и свитками.
— Идём на юг, — сказала я, сверяясь с картой, которую мы нашли в библиотеке. — Через перевал, потом к реке, а там уже недалеко до границ Эльбора.
— Сколько идти? — спросил Залу.
— Две пятины. Может, чуть больше. Если не будем останавливаться.
Он кивнул. Мы пошли.
Тропа вилась между скал, петляла, терялась в осыпях и снова выныривала. Ноги скользили по мокрым камням, ветер дул в лицо, холодный, колючий. Я то и дело оглядывалась — не из-за страха погони, а по привычке. В Цитадели мы были одни, но здесь, в горах, кто угодно мог поджидать за поворотом.
— Алиса, — позвал Залу через час пути. — Ты уверена, что нам туда?
— Нет, — честно ответила я. — Но другого пути нет. Выйдем к людям, спросим дорогу.
К полудню мы спустились с перевала и вышли к лесной дороге. Здесь было теплее, пахло хвоей и прелой листвой. Хорошее время для путешествия. Хоть уже начало осени, но дни еще тёплые и солнечные, а на ночь можно закутаться с теплое одеяло и лечь у костра.
Я разрешила остановиться — перекусить, набрать воды из ручья.
Мы сидели на поваленном дереве, жевали вяленое мясо и слушали тишину. Только ветер в кронах, да где-то далеко стучал дятел.
— Алиса, — сказал Залу, жуя. — А что мы будем делать в Эльборе?
— Найдём сестру Фарида. Её зовут Марушка. Она работает в замке, на кухне. Фарид сказал, что она может помочь.
— А если она не захочет?
— Тогда будем думать. Но я надеюсь, что она сделает это ради брата.
Залу помолчал. Потом спросил:
— А если нас узнают?
— Не узнают. — Я потрогала короткие волосы, торчавшие из-под шапки. — Я теперь не делла Алма, а просто парень. А ты — мой младший брат. Запомни: меня зовут Ализ, тебя — Алик. Мы идём в Эльбор на заработки. Из беженцев.
— А если спросят, откуда?
— Скажем, из деревни под Климдтом.
Залу кивнул, запоминая.
К вечеру мы вышли к небольшой деревне. Несколько дворов, покосившиеся заборы, дымок над крышей. Я хотела обойти стороной, но Залу потянул меня за рукав:
— Нам нужна свежая еда, вода и новости. Я схожу один, ты жди здесь.
Я не стала спорить. Залу был шустрым и сообразительным — не пропадёт.
Он вернулся через час, когда уже начало темнеть. Принёс краюху хлеба, кусок сыра и тревожные вести.
— В деревне говорят, что на севере объявился крылатый монстр, — сказал он, присаживаясь у костра (я развела маленький, в яме, чтобы огня не было видно). — Он нападает на деревни, но не на людей — на скот. Убивает овец, коров, даже лошадей. Охотники нашли однажды волка, разорванного пополам. И медведя — тот был мёртв, а на шкуре — следы когтей, каких никто не узнал.
— Раданфир? — спросила я тихо.
— Кто ж его знает. Говорят, чёрный, с крыльями, и туман за ним тянется. Но людей не трогает. — Залу помолчал. — Странно, правда? Чудовище, а людей не убивает.
— Может, он ещё не забыл, кем был, — сказала я. — Может, борется с тем, во что превращается.
— Или просто не еще не так голоден, — пожал плечами Залу.
Я не стала спорить.
На второй день мы вышли к тракту. Здесь было оживлённее — попадались телеги, всадники, пешие путники. Мы смешались с толпой, держались в стороне, ни с кем не заговаривали первыми.
Так и шли пока не пришли к придорожной станции. Поганое конечно местечко. Грязное не ухоженное, но тут путники могут поменять лошадей, перековать если требуется, поесть и отдохнуть коли рискнут. Рядом притулились два покосившихся дома, и все дальше лес.
Рядом со станцией был вбит информационный столб. Такие стояли на станциях и на площадях в городах — деревянный шест с навесом, под которым были прибиты доски с объявлениями. Обычно там писали о ценах на зерно, о наборе рабочих, о сроках ярмарок. Тут был перечень услуг предоставляемых станцией без цен.
Сейчас там висело другое.
Я подошла поближе, делая вид, что читаю. Рядом уже толпились крестьяне — шептались, качали головами.
— Император объявил, — прочитал вслух грамотей в очках, — что приор Алдарах умер своей смертью. Долго болел, мол. А его цитадель захватили негодяи. Требуется их изловить и предать суду.
Я похолодела. Залу дёрнул меня за рукав, показывая на другой лист.
Там был рисунок. Женщина — с длинными светлыми волосами, в платье. И мальчик. Мой портрет, каким меня запомнили в Танге, и портрет Залу. Подпись: «Разыскиваются делла Алма и её брат Залу. Подозреваются в убийстве и краже. Нашедшему — награда десять золотых».
— Десять золотых, — присвистнул кто-то из толпы. — Да за эти деньги можно купить дом в столице! Они что трон из под властного зада самого императора украли и убили его любимую собачку, что за них аж десять золотых дают.
— А говорили, приор сам помер, — усомнился другой.
— Так то ж для простых людей сказки, — усмехнулся третий. — А на деле, видать, его те двое и убили.
— Мелкая баба и щенок? Приора? – пробасил детина с испитым лицом. – Разве что ночью уходила старикана, а он на ней и помер.
И заржал икая и запрокидывая голову. За ним засмеялись еще несколько человек.
Я отошла от столба, стараясь не смотреть на любопытные взгляды. Залу шёл рядом, низко опустив голову, шапка надвинута на глаза.
— Не похож я на тот рисунок, — прошептал он. — Там я ещё маленький. А я вырос уже.
— И волосы у меня короткие, — ответила я. — Но лицо моё запомнили.
— Может, надеть капюшон?
— Лучше не привлекать внимания. Идём.
Мы свернули с тракта на просёлочную дорогу. Телеги здесь ходили редко, люди попадались раз в час. Так было безопаснее.
Мы останавливались два раза, чтобы поесть и наполнить бурдюки водой. Нам никто не попадался и слава Единому.
На третий день мы заночевали у мельницы. Мельник — старый, сутулый, с седыми космами — пустил переночевать за медяк и не задавал вопросов. Много у него таких в пятину проходит. А так тоже денежка.
За ужином — похлёбка из репы и лепёшка — он рассказал:
— Туман проснулся, слышали? На севере, говорят, целые деревни исчезают. Придёт туман — и нет ни людей, ни скота, ни даже кур. Только пепел. У меня кум на той неделе на торг ездил. Раньше поговаривали, что северяне на нас войной пойдут, а теперь от них только беженцы. Женщины, старики да малые дети. На границе уже палаточные лагеря организовались, деревни не помещают столько. Ходят слухи, что в замерзших пустошах ледяные великаны проснулись.
— Да брешут, - ответила ему розовощекая жена. – какие ледяные великаны. Сказки это все для детей.
— Ну про туман-то не брешут. Вы слышали про туман? – обратился он уже к нам.
— Мы слышали, — осторожно сказала я.
— А вы откуда сами-то?
— Из-под Климдта.
— Значит, видели? — Мельник осенил себя кругом. — Страшно поди.
— Страшно, — кивнул Залу.
Он ушёл в свою каморку. Мы с Залу улеглись на сене, прижавшись друг к другу — ночи стали холодными.
Я лежала с открытыми глазами и слушала, как скрипит мельничное колесо. В голове крутились обрывки разговоров — про туман, про проклятие, про крылатого монстра, который убивает, пока только зверей, но когда будет пресечена последняя черта, я не знала.
Спала я тревожно, то просыпаясь, то снова погружаясь в вязкие сновидения и уже перед самым рассветом, очередной раз проводившись во тьму я увидела как на яву синие, безумно синие глаза «Алийса…».
Утром мы ушли. Мы не выходили на тракт. Я боялась патрулей, боялась торговцев и вообще опасалась лишний раз показываться на глаза кому бы то ни было. Мало ли. Вместо этого мы брели по просёлкам, лесным тропам. Карта, которую мы нашли в библиотеке Приора, помогала слабо: на ней были только большие дороги и города, а мелкие деревни, мельницы, перелазы приходилось искать на ощупь, и по сторонам света, «на глаз»..
Три дня. Три дня мы шли молча, экономя силы. Ночевали под открытым небом — в оврагах, под навесами старых елей, у поваленных стволов. Ели вяленое мясо, сухари, пили воду из ручьёв. Залу не жаловался, хотя я видела, как ему тяжело. Он стал старше за эти месяцы — не лицом, а взглядом. Взрослеют не от лет, а от того, что видят. А он видел слишком много.
На третий день, уже к вечеру, мы вышли к просёлку, который уходил в сторону тракта, но не пересекался с ним. Здесь было тихо, глухо — настоящий медвежий угол. Дорога разбита, колеи глубокие, на обочинах — папоротник в человеческий рост. Воздух пах грибами и прелой листвой.
— Дальше не пойдём, — сказала я. — Заночуем здесь, на опушке. Завтра к обеду должны выйти к тракту.
— А если патрули? — спросил Залу.
— Тогда свернём в лес. Судя по карте столица отсюда очень далеко, от Алк’аир-Нур мы тоже уже достаточно далеко ушли, не должны нас опознать.
Я уже собиралась искать место для костра, когда из-за поворота, громыхая, выехала телега. Лошадь старая, худая, но бодрая — шла ровно, не сбавляя шага. На телеге сидел дед — в соломенной шляпе, с кнутом в руке, лицо тёмное от загара, всё в морщинах, как печёное яблоко.
Он натянул вожжи, и лошадь остановилась.
— Здорово, парни! — крикнул он. Голос у него был звонкий, не по годам. — Куда путь держите?
— В Эльбор, — ответил Залу. — На заработки.
— Эльбор — это не близко, — дед покачал головой. — Дня три ходу, если напрямик. А если по дорогам — и все пять. Садитесь, подвезу до деревни. Там заночуете, а завтра — на тракт. Уж оттуда рукой подать.
Мы не стали отказываться. Забрались на телегу, устроились на мешках с овсом. Дед крякнул, дёрнул вожжи, и телега покатила дальше — медленно, но верно.
Дорога петляла между берёз и осин. Кое-где виднелись небольшие поля — уже пустые, с торчащей жнивой. Сейчас шла уборка урожая. В воздухе пахло зерном и прелой соломой.
Очень пасторальная картина открывалась. Еще было по-летнему тепло, но чувствовалось уже дыхание осени и увядание природы.
— А у вас тут спокойно? — спросил Залу, когда мы проехали с полверсты.
— А что нам сделается? — дед пожал плечами. — Лес, поле, речка. Сейчас урожай собираем — ячмень, овёс. Картошка поспела. Корова отелилась на прошлой неделе, телок крепкий, белый, с чёрным пятном на лбу. — Он усмехнулся в усы. — Вот это важно. А что там в горах, что в болотах — нам не важно. Сказки всё.
— А шайни чоно? — спросила я. — У вас их не бывает? Может другие какие звери появлялись?
Дед крякнул, покосился на меня. В его глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли любопытство.
— Раньше не бывало, — сказал он после паузы. — А в этом обороте... Охотники видели одного в Заячьем логу. Дней десять назад. Большой, чёрный, глазищи — как плошки. Мы таких и не видали раньше. Старики говорят, они в горах живут, выше снегов. А теперь вот спустились. — Он помолчал. — Может, зима холодная будет. Зверь чувствует.
— И вы не боитесь?
— Боюсь, — признался дед. — Да толку? Если суждено — не уйдёшь. А так — будем жить, пока живётся. Не век же вековать.
Он замолчал, похлопал лошадь по крупу. Телега скрипела, колёса стучали по корням. Лес поредел, и впереди показались дома.
Дед подвёз нас до околицы, слез с телеги, кряхтя, и указал на крайнюю избу.
— Тут кузнец живёт, — сказал он. — Мужик добрый, работящий. Пустит переночевать. А мне пора, мне заждались поди.
Он махнул рукой и поехал дальше, не оборачиваясь. Мы остались одни перед низкой калиткой, за которой виднелся добротный дом с высокой трубой и навесом, под которым угадывались очертания горна.
Залу постучал. Дверь открылась почти сразу — будто нас ждали.
На пороге стоял мужчина лет сорока, кряжистый, с руками в чёрных от угля разводах, но с открытым, улыбчивым лицом. Русые волосы выбивались из-под фартука, глаза — светлые, смеющиеся.
— Доброго дня, парни! С чем пришли? — сказал он радушно.
— Путники мы, пустите переночевать за несколько монет? Больше нет. Нам бы под крышу.
— Проходите, проходите. Никаких денег не надо. Путнику у нас редко бывают, не обеднеем от двух мисок похлебки. Нынче вечер холодный, негоже под открытым небом ночевать. У меня места хватит.
— Мы не потревожим? — насторожился Залу.
— Какое там! — Кузнец отступил в сторону, пропуская нас. — Гость в дом — радость в дом. Моя старуха похлёбку согрела, а я вас сейчас устрою.
Внутри было тепло и уютно. Пахло свежим хлебом, сушёными травами и чуть-чуть — дымом. Женщина, его жена, хлопотала у печи — полная, румяная, с выбившейся из-под платка темной прядью. Увидев нас, она заулыбалась ещё шире.