Матешка на острове Буяне

Зачин. Остров Буян, которого не будет

Неужели и правда всё получилось? Остатки большого соломенного чучела дотлевали на общинной поляне, а Матешка, машинально теребя край платка, не могла оторвать от них взгляда. Вспыхивали и гасли шалые искорки, а перед глазами водили хоровод картины последних дней.

Безутешно рыдала Ружанка. Не красоваться ей перед подружками по осени в шелковом натемнике. Не носить ей этих златотканых птиц, вышитых с таким усердием. Ничего не сбудется. Всё перечеркнуло известие о занемогшей Велене. Для неё, старшей дочери Лучислава, это означало только одно — отправляться на остров Буян в учение-услужение.

— И за что мне всё это, Матешенька? — уткнувшись в сестринское плечо, глухо произнесла она. — Ну не могла эта Велена позже занемочь? — голос сорвался на всхлип, плечи сотрясались от рыданий. — Неужели наша Ольшана не в силах ей помочь? Ну почему я-то? — и будто ища опоры, крепко сжала её руку.

Тихонько покачивая сестрицу, словно убаюкивая, приговаривала Матешка:

— А может, это и к лучшему, Ружаночка? Никому судьба его не ведома. Может, и не со Златаном счастье твоё? А как раз в этом — в продолжении дела Велены? А совсем ослепнет она, как же тогда нам быть? К кому чуть чего обращаться за помощью да бережением?

— Да Златан тут и вовсе не при чём, — потупила взор старшая сестра. — Нынче на Купалин день сговорились мы прыгать через костры со Светозаром. А там, по первопутку, и сватов обещал заслать.

Вспыхнули щёки у Матешки — как всегда при упоминании этого имени. В груди защемило, к горлу липкий ком подкатил, дыхание сбилось.

— Со Светозаром? — выдохнула она предательски дрогнувшим голосом и бросилась вон из комнаты.

Три следующие седмицы Матешка жила, себя не помня. Днём как заведённая хлопотала по хозяйству, матери в помощь, а ночью… В неверном свете луны смотрела на сестру и пыталась придумать план спасения. “Со Светозаром… сватов обещал заслать…” — всплывало в памяти сказанное. И сердце сжималось от боли, горечи и обиды. Но гнала она мысли эти прочь. “Не время думать о себе. Сестра должна остаться”.

Если же удавалось уснуть, приходили кошмары. То тонет Ружанка в тёмной холодной воде — и ни одной ветки, ни одной травинки, за что ухватиться. Протягивает к ней руки Матешка, да тщетны усилия. То сама она истаивает как дым от общинного костра на поляне — едкий, горький, уносимый ветром туда, откуда не будет возврата. То исчезает сестра в сером предрассветном тумане, душном и беззвучном. И мечется Матешка по причалу, которому нет конца, а туман всё гуще.

Просыпалась в липком поту, долго лежала с закрытыми глазами, прислушивалась к гулким и неровным ударам сердца. Пальцы в тревоге комкали край одеяла, а в ушах стоял наплаканный зов сестры: “И за что мне всё это, Матешенька?” Приходилось закусывать губу, чтобы не разрыдаться в голос.

Дни летели, как листья на осеннем ветру. Время уходило, и Ружанка, готовясь к предстоящему путешествию, разбирала вещи в сундуках: что с собой взять, что сёстрам да соседкам раздать.

— Красота-то какая! — воскликнула Матешка, невольно залюбовавшись представшей перед ней картиной. Солнечный луч, пробившийся сквозь оконце, лег на вышитых алых птиц, заставив их словно вспорхнуть с ткани белоснежного рушника. В груди привычно заныло: вот так и сестрица на волю стремится, да жребий другой выпал — заточение на острове Буяне.

Старшая сестра, склонившись над сундуком, недовольно повела плечами и даже не обернулась — до того ли сейчас. Мысль, дерзкая и пугающая, шевельнулась в голове. Сердце ёкнуло, застучало чаще, а пальцы сомкнулись на мягкой ткани.

Решение пришло внезапно, простое и ей вполне посильное, да риск был велик. Подумает кто на Матешку — не миновать беды, ни ей, ни всему роду Лучиславичей. Ладонью провела по узору, запоминая каждую линию, каждый стежок. “К добру ли, к худу ли, а будь что будет”.

Через три дня у колодца остановила её баушка Ольшана:

— Чёй-то ты, девонька, бледная да нервная? Глаза горят, руки дрожат. Ты не заболела ли, Матешенька?

Вздрогнула девица, покачнулись вёдра — заплескала водой и себя, и Ольшану.

— Хорошо всё, баушка, — выпалила скороговоркой, избегая взгляда ведуньи. Нервно поправила платок на голове, оправила подол, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Не спалось что-то ночью прошлой…

— Охохонюшки, детонька. Вижу, печаль-кручина на сердце у тебя. Уж не задумала ли чего худого? Не гневи богов — они шуток не любят.

Слова баушки Ольшаны камнем легли на душу. Но пути назад уже не было. Старушка, ласково потрепав её по щеке, прибавила: “Не всё, что горит, в пепел обращается” — и пошла прочь.

— Значит, так тому и быть, — начала Матешка вечером. Прямые плечи, высоко поднятая голова, твёрдый взгляд — такая решительность удивляла в обычно тихой и покорной девице..

— Знаю я, как горю твоему помочь. — Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Провожать тебя, Ружа, по обычаю, староста наш, дядька Бронислав будет, а он-то уж очень охоч до порядку. Как дедами-прадедами завещано — так и было всё чтоб.

— Чё-т не пойму я, к чему ты это, Матешенька?

— А к тому, что придумала я, как пособить. Но ты у меня сейчас ничего не выпытывай. Всё сделаю как надо. Не сомневайся. И ничему не удивляйся.

И сделала. Сгорел рушник подорожный, без которого Ружанке лёгкий путь и скорое возвращение были заказаны. Без этого не пустит её староста Бронислав, побоится гневить заступницу-Макошь. А у Матешки вот он, рушничок, цел-целёхонек, хоть сейчас за тридевять земель отправляйся. Не то что до острова Буяна.