Цугцванг

Эпиграф

«В жизни есть только две настоящие трагедии. Одна – не получить того, чего жаждешь. Вторая – получить это».

Оскар Уайльд

Глава

«В жизни есть только две настоящие трагедии. Одна – не получить того, чего жаждешь. Вторая – получить это».

Оскар Уайльд

Третий закон

– Представьте, что Вселенная – это огромный бильярдный стол, – Леон подбросил в руке тяжёлый металлический шар.

Тридцать пар глаз следили за движением его руки. В классе стояла та редкая, звенящая тишина, когда школьники забывают про телефоны под партами. Пятый “Б” слушал.

Леон любил этот момент. Момент, когда физика переставала быть скучными формулами на доске и превращалась в магию.

– Каждое действие имеет последствия, – продолжил он, проходя между рядами. – Энергия никуда не исчезает. Если я толкну этот шар, он покатится. Если он ударит другой шар, тот тоже придет в движение. Ничто не проходит бесследно. Это закон сохранения импульса. Мы не можем просто взять и “отменить” удар.

Он остановился у третьей парты. Там сидел Дима – худенький мальчишка с вечно растрепанными волосами и очками, которые то и дело сползали на нос. Дима смотрел на Леона с нескрываемым обожанием. Для него Леон был не просто учителем, а проводником в мир, где всё имеет смысл и логику.

– А если шар очень большой? – тихо спросил Дима. – а второй – маленький?

– Тогда маленький отлетит очень далеко, – улыбнулся Леон. – Масса имеет значение, Дима. Но помните: даже маленький шар может изменить траекторию большого, если у него будет достаточная скорость.

Прозвенел звонок. Резкий, оглушительный, разрывающий магию урока.

Класс мгновенно наполнился шумом отодвигаемых стульев, смехом и топотом.

– Домашнее задание на доске! – крикнул Леон в спины убегающим детям. – И помните про импульс!

Он улыбнулся, стирая с доски схему столкновения атомов. День был солнечным, впереди были выходные. Леон чувствовал себя на своём месте. Он любил эту работу, любил запах мела и старого паркета. Ему казалось, что он делает что-то важное.

Он вышел в коридор, собираясь зайти в учительскую за журналом.

Шум в конце коридора, у подоконников, был не таким, как обычно. Не веселым. Там звучал злой, лающий смех и глухие звуки ударов.

Леон нахмурился и ускорил шаг.

Толпа старшеклассников расступилась, пропуская учителя, но никто не спешил расходиться. В центре круга стоял Кирилл из 11-го “А” – здоровый лоб, звезда школьной футбольной команды. Он держал кого-то за шиворот, как нашкодившего котенка.

Леон увидел Диму. Очки валялись на полу, одно стекло треснуло. Из носа мальчика текла кровь, капая на белую рубашку.

– Ну что, Ньютон недоделанный? – гоготал Кирилл, встряхивая пятиклассника. – Расскажи нам про гравитацию. Если я тебя отпущу, ты полетишь вниз или вверх?

Дима не плакал, но его губы тряслись.

– Отпусти его! – голос Леона хлестнул, как кнут.

Кирилл обернулся. На его лице не было страха, только ленивая наглость.

– Да мы просто физику учим, Леонид Викторович. Практическое занятие.

Он не отпустил Диму. Наоборот, сжал воротник сильнее, так, что мальчик захрипел.

В голове Леона что-то щелкнуло. Гнев, горячий и мгновенный, затмил профессионализм, педагогическую этику и здравый смысл. Он видел не ученика. Он видел угрозу. Он видел, как “большой шар” уничтожает “маленький”.

Леон рванулся вперед.

– Я сказал – отпусти!

Он схватил Кирилла за плечо и дернул. Резко. Слишком резко.

Он не хотел бить. Он хотел просто отодвинуть, разорвать дистанцию.

Но он забыл свой же урок. Масса, умноженная на скорость.

Кирилл, не ожидавший нападения от учителя, потерял равновесие. Его кроссовки скользнули по натертому линолеуму. Он выпустил Диму, взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и полетел назад.

Сзади была чугунная батарея отопления. Старая, ребристая, с острым краем.

Звук был коротким. Глухой, влажный хруст. Будто кто-то раздавил спелый арбуз.

Кирилл упал на пол и больше не шевелился. Под его головой, на идеально чистом полу, начала быстро расползаться темная, густая лужа.

– Кирилл? – неуверенно позвал кто-то из толпы.

Леон застыл. Его рука всё ещё была вытянута вперед, ладонь горела от соприкосновения с чужой одеждой. Он смотрел на неподвижное тело, на Диму, который в ужасе прижался к стене, на треснувшие очки на полу.

Каждое действие имеет последствия.

Мир покачнулся и рухнул.

****

Леон знал наизусть количество трещин на потолке камеры – тридцать семь. Тридцать семь векторов, ведущих в никуда.

Физика здесь не работала. Время, которое должно быть константой, в камере растягивалось, превращаясь в вязкую, черную смолу. Три года из восьми.

Он снова и снова прокручивал в голове ту секунду.

Импульс тела равен произведению массы на скорость.

Масса Леона – 82 килограмма. Скорость рывка – метра три в секунду.

Удар ладонью в плечо. Несильный. Просто чтобы отогнать.

Вектор силы.

Угол падения. Затылок встречается с чугуном.

Конец уравнения. Кирилл мертв. Леон – убийца.

Он перестал быть учителем. Он стал “тем самым психом, который убил ребенка”. Жена ушла через полгода – не выдержала травли в соцсетях и взглядов соседей. Квартиру забрали за долги по судам. Дима… он не знал, что стало с Димой, но надеялся, что мальчик перевелся в другую школу.

Дверь камеры лязгнула, вырывая его из бесконечного цикла самобичевания. Не время для обхода. Обед уже был, отбой еще не скоро.

На пороге стоял не охранник.

Человек в безупречном сером костюме. Он смотрелся здесь, среди запаха хлорки, пота и безнадежности, как инородное тело. На его лице играла легкая, вежливая полуулыбка, от которой Леону стало холодно.

– Леонид Викторович? – голос был мягким, бархатистым. – Вам привет от Третьего закона Ньютона.

Леон медленно сел на койке, свесив ноги. Серая майка висела на нем мешком – он сильно похудел.

– Кто вы? Адвокат? У меня нет денег.

– О, деньги – это такая пошлая условность, – гость шагнул в камеру, ничуть не смущаясь тесноты. – Я тот, кто может изменить переменную в вашем уравнении.

Он достал из внутреннего кармана конверт. Бумага была плотной, черной, с золотым тиснением. Она пахла дорогим парфюмом и… озоном? Как воздух после грозы.

– Вы хотите пересчитать результат? – спросил гость, протягивая конверт.

Леон смотрел на черную бумагу.

– Что это?

– Шанс, Леонид Викторович. Игра. Приз в которой – любое желание. Абсолютно любое. Вы можете стать богатым. Можете выйти отсюда прямо сейчас. А можете… – гость наклонился чуть ближе, и его глаза блеснули странным огоньком, – …сделать так, чтобы в тот вторник вы не вышли в коридор. Или чтобы Кирилл не поскользнулся. Или чтобы батарея была мягкой.

Сердце Леона пропустило удар.

– Это невозможно. Время необратимо. Прошлое нельзя изменить.

– Вы преподавали школьную физику, мой друг, – усмехнулся гость, вкладывая конверт в дрожащую руку Леона. – А мы предлагаем вам… квантовую. Вы будете играть?

Леон сжал конверт. Внутри него, под слоями вины и пепла, вспыхнула искра. Безумная, ядовитая, но такая яркая надежда.

– Если я выиграю… я смогу всё исправить?

– Организаторы гарантируют исполнение. Но не дают отчет о методах, – уклончиво ответил человек. – Так да или нет?

Леон посмотрел на трещины на потолке. Тридцать семь векторов. И один – назад.

– Да.

Погрешность

Операционная сияла стерильной белизной. Холодный, искусственный свет, от которого не спрятаться, отражался в хромированных инструментах.

Марк любил это место. Здесь, в этом герметичном коконе, мир был простым и понятным. Здесь не существовало хаоса, политики или несправедливости. Была только анатомия, физиология и его руки. Руки, застрахованные на сумму, которой хватило бы на покупку небольшого острова.

– Зажим, – голос Марка звучал ровно, как метроном.

Медсестра вложила инструмент в его ладонь еще до того, как он закончил слово. Команда работала как единый организм.

На столе лежала женщина. Сорок два года. Аневризма восходящей аорты. Сложно, рискованно, но для Марка – решаемо. Он был лучшим. Он знал это не из гордости, а как факт, подтвержденный статистикой. “Золотой мальчик” кардиохирургии, ни одной смерти на столе за последние три года.

Дома его ждала Лена. Ужин при свечах, билеты в оперу на выходные, идеально выглаженные рубашки. Вся его жизнь была такой же, как эта операция: выверенной, чистой, успешной.

– Давление падает, – сухо сообщил анестезиолог.

– Вижу, – Марк не дрогнул. – Адреналин. Готовимся к шунтированию.

Он работал быстро. Его пальцы танцевали внутри чужой грудной клетки, сшивая сосуды, исправляя ошибки природы. Он чувствовал себя не просто врачом. В эти моменты он был инженером человеческих тел, богом в маске и синем костюме.

Всё идет по плану. Шов идеален.

– Асистолия.

Звук монитора изменился. Ритмичный писк сменился протяжным, противным гулом. Прямая линия.

– Разряд, – скомандовал Марк.

Тело женщины дернулось.

– Нет ритма.

– Еще разряд. 200 джоулей.

Марк начал прямой массаж сердца. Он сжимал живой, но затихший орган в руке, пытаясь заставить его работать своей волей. Давай. Ты не имеешь права остановиться. Я всё сделал правильно.

Минута. Две. Пять.

В операционной повисла тяжелая, липкая тишина. Гул монитора сверлил мозг.

– Марк Александрович… – тихо позвал ассистент. – Уже двадцать минут.

Марк замер. Его руки были по локоть в крови. Он смотрел на идеальные швы. На безупречно выполненную пластику сосуда. Технически операция была шедевром. Но пациентка была мертва.

– Время смерти 14:48, – произнес он чужим, деревянным голосом.

Он отошел от стола, стянул перчатки с мокрым хлопком и швырнул их в урну.

В ординаторской он мыл руки. Снова и снова. Жесткая щетка царапала кожу, вода была почти кипятком, но он не чувствовал боли.

Перед глазами стояло лицо той женщины. Она улыбалась ему перед наркозом: “Я вам верю, доктор. Вы же волшебник”.

Он не был волшебником. Он был мошенником.

Вся его “идеальная жизнь”, все его дипломы с отличием, все похвалы – всё это рассыпалось в прах перед лицом слепого случая. Какой смысл быть лучшим, если смерть просто берет своё, игнорируя твое мастерство?

Марк вытер руки и швырнул полотенце на пол. В зеркале отражался красивый, успешный мужчина с пустыми глазами.

– Марк Александрович? – дверь приоткрылась.

Марк обернулся, ожидая увидеть заплаканных родственников или главврача с претензиями. Но на пороге стоял незнакомец. Серый костюм, слишком дорогой для посетителя городской больницы. В руках – кожаная папка.

– Я сейчас не принимаю, – резко бросил Марк. – У меня… тяжелый случай.

– Я знаю, – незнакомец вошел и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал неестественно громко. – Я знаю про аневризму. И знаю, что вы не допустили ни одной ошибки. Шов был безупречен.

Марк напрягся.

– Кто вы? Из комиссии?

– Из комитета по исполнению невозможного, – гость улыбнулся одними уголками губ. – Скажите, Марк, что вы чувствуете? Несправедливость?

Марк молчал. Слово попало в цель. Именно это жгло его изнутри. Чудовищная несправедливость.

– Вы привыкли контролировать всё, – продолжил человек в сером. – Ваша жизнь – это прямая линия успеха. Но сегодня хаос победил порядок. И вы ничего не смогли сделать. Вас это бесит, не так ли? Быть бессильным.

– Убирайтесь, – прошептал Марк.

Незнакомец положил на стол черный конверт.

– Вы спасли сотни жизней, Марк. Но эту – не смогли. А что, если я скажу вам, что есть место, где законы биологии и вероятности не работают? Где “идеально” – значит “победа”?

Марк посмотрел на конверт.

– Что вы предлагаете?

– Игру. Победитель получает право переписать реальность.

– Переписать? – Марк усмехнулся, нервно и зло. – Вы предлагаете мне воскресить её? Вы сумасшедший.

– Я предлагаю вам власть, Марк. Настоящую власть, а не ту иллюзию, которую вы держите в руках со скальпелем. Вы сможете исправить эту “погрешность”. Вы сможете сделать так, чтобы ваш идеальный шов сработал. Или… – незнакомец сделал паузу, – …вы можете загадать, чтобы никто и никогда больше не умирал на вашем столе. Стать настоящим богом, каким вас считала та женщина.

Марк смотрел на черную бумагу. В его рациональном, научном мозгу билась иррациональная мысль.

Его гордыня, уязвленная смертью пациентки, подняла голову. Он хотел доказать Смерти, что он лучше.

– Где нужно подписать? – спросил он, не узнавая собственного голоса.

Нулевой баланс

Дождь лупил по лобовому стеклу старенького «Соляриса» так, будто хотел продавить его внутрь. Дворники не справлялись, размазывая грязь и свет фонарей в мутные полосы.

Кира ненавидела ночные смены. Ненавидела запах дешевого ароматизатора «Елочка», смешанный с перегаром пассажиров. Ненавидела этот город, который днем притворялся цивилизованным, а ночью показывал свои гнилые зубы.

– Слышь, куколка, музыку погромче сделай, – прохрипел голос с заднего сиденья.

Кира сжала руль так, что побелели костяшки. В зеркале заднего вида отражалась лоснящаяся физиономия. Клиент «Эконом— класса» с замашками олигарха.

– Радио сломано, – буркнула она, глядя на навигатор. До конца поездки шесть минут. Шесть минут, и она получит свои 300 рублей, из которых половину отдаст за аренду тачки.

– Да ладно, че ты такая дерзкая? – пассажир подался вперед, обдав ее запахом лука и водки. Его рука легла на спинку ее кресла, пальцы коснулись плеча. – Может, договоримся? Я доплачу. Посидим, расслабимся…

Кира ударила по тормозам. Резко.

Пассажир клюнул носом в подголовник, матернулся.

– Выходи, – тихо сказала Кира.

– Че? Ты берега попутала, овца? Я жалобу накатаю, тебя заблокируют к чертям!

– Выходи! – заорала она, поворачиваясь к нему. В ее руке, спрятанной в кармане двери, лежал перцовый баллончик. – Поездка окончена!

Мужик посмотрел в ее глаза. В них было столько бешенства, столько накопившейся за два года ненависти ко всему миру, что он решил не связываться.

– Психованная… – он вывалился под дождь, хлопнув дверью так, что машина содрогнулась.

Кира осталась одна. В тишине, нарушаемой только стуком дождя.

На экране телефона высветилось: «Заказ отменен. Ваш рейтинг снижен».

Она уронила голову на руль и закричала. Без слов. Просто долгий, хриплый вой отчаяния.

Ей двадцать четыре. Она должна была стать дизайнером, рисовать логотипы для модных брендов. А вместо этого она развозит пьяное быдло, живет в комнате с тараканами и выплачивает кредит за парня, который сбежал полгода назад, прихватив все ее сбережения.

У меня нет будущего. Я просто бензин для этой машины.

В стекло постучали.

Кира вздрогнула, схватилась за баллончик. Неужели тот урод вернулся?

Стекло медленно опустилось.

Под дождем стоял человек под черным зонтом. Лица не видно, только безупречный серый костюм, на который не попадало ни капли.

– Такси свободно? – голос был спокойным, лишенным той липкой сальности, к которой она привыкла.

– Я не работаю. Смена окончена.

– Жаль. А я думал, вам нужны деньги. Много денег.

Кира насторожилась.

– Вы кто?

Человек чуть наклонил зонт. Лицо молодое, но глаза… старые.

– Я тот, кто знает, как сильно вы хотите сжечь этот город, Кира.

Она не называла своего имени. В приложении она была «Водитель».

– Откуда вы…

– Я знаю про кредит. Про Антона, который вас кинул. Про то, что вы рисуете в блокноте, пока стоите в пробках. У вас талант, Кира. Талант выживать.

Он протянул ей конверт через открытое окно. Черный, сухой, несмотря на ливень.

– Что это? Закладка? Я наркоту не вожу.

– Это приглашение. Игра. Победитель получает всё. Любое желание. Хотите вернуть деньги? Хотите найти Антона и переломать ему ноги? Хотите, чтобы весь мир узнал ваше имя?

– А если я проиграю? – Кира смотрела на конверт как завороженная.

– А что вам терять? – усмехнулся незнакомец. – Рейтинг в такси?

Это был удар под дых. Ей действительно нечего было терять. Она была на дне, и снизу никто не стучал.

Кира выхватила конверт.

– Где и когда?

– Там всё написано. И помните, Кира: злость – это хорошее топливо. Но на нем далеко не уедешь, если нет цели.

Человек развернулся и растворился в темноте, будто его и не было. Только черный прямоугольник на пассажирском сиденье доказывал, что она не сошла с ума.

Кира вскрыла конверт. Там была карта. И одна фраза, выведенная золотом:

«Приходи такой, какая ты есть. Маски оставим другим».

Она завела мотор. Впервые за год она знала, куда едет.

Начало

Начальник колонии, полковник Громов, ненавидел непонятные ситуации. А эта ситуация была не просто непонятной – она была вопиющей, ломающей все уставные порядки, вбитые в его голову за тридцать лет службы.

Он швырнул папку на стол. Лист бумаги скользнул по лакированной поверхности, остановившись у самого края. Никаких печатей министерства, никаких привычных синих штампов прокуратуры или судебных решений. Только тисненая черная эмблема в углу – странный, геометрически неправильный лабиринт – и размашистая подпись, от которой у Громова холодело в животе.

Эта подпись не принадлежала никому из его начальства. Она принадлежала тем, кто назначает начальство.

– Леонтьев! – рявкнул полковник, не поднимая глаз.

Леон стоял у двери, заложив руки за спину. Привычная поза. Взгляд в пол, плечи опущены. Конвойный только что снял с него наручники, но невидимые кандалы всё ещё висели на запястьях.

– Я здесь, гражданин начальник.

– Ты кто такой вообще? – Громов наконец поднял тяжелый взгляд, подошел к нему вплотную, обдавая запахом дешевого табака и крепкого кофе. – Я твое дело перечитывал дважды. Учитель физики. Непреднамеренное. Срок – восемь, отсидел три. Ни связей, ни денег, жена бросила, хату банк забрал. Тише воды, ниже травы. Так какого черта за тобой присылают такой ордер?

– Я не знаю, – честно ответил Леон. Голос его был тихим, отвыкшим от долгих разговоров.

– «Временное этапирование для участия в следственном эксперименте особой важности», – с ядом процитировал Громов, тыча толстым пальцем в бумагу. – Без конвоя. Срок возвращения – открытый. Это что за бред? Ты куда собрался, физик? На курорт?

– Мне предложили… шанс.

Громов прищурился. Он видел многое в этих стенах: страх, злобу, смирение, хитрость. Но в глазах этого забитого интеллигента сейчас горело что-то, чего здесь не бывает. Не надежда даже, а фанатичная, пугающая решимость. Как у смертника, которому сказали, что гильотина сломалась.

– Слушай меня, Леонтьев. Я не знаю, кому ты продал душу и какие бумаги подписал, но по реестру ты всё ещё мой. В инструкции есть примечание, – полковник понизил голос, – «В случае невозвращения объекта Л37 в установленный срок, списать как убывшего по причине… по независящим от администрации причинам». Понимаешь, что это значит?

Леон кивнул. Он понимал. Билет был в один конец. Либо он выигрывает и переписывает реальность, в которой он зэк, либо он навсегда исчезает из всех реестров.

– Понимаю.

– Вали отсюда. – Громов махнул рукой, теряя интерес. Ему было не по себе. – На выходе тебе выдадут гражданское. Машина ждет.

Железные ворота лязгнули за спиной, отсекая запах хлорки и пота. Леон вдохнул. В воздухе ощущался запах бензина, мокрого асфальта и осени.

У ворот стоял черный седан с тонированными стеклами. Водитель не вышел, просто щелкнул замком двери. Леон сел на заднее сиденье.

Машина тронулась, увозя его не на свободу, а на Арену.

Город за окном сменился промзоной, а затем потянулись пустыри, заросшие полынью. Туман здесь был густым, как молоко, он глушил свет фар и звуки мотора.

Конечная точка маршрута. Старый Северный автовокзал. Бетонный скелет здания, которое так и не достроили в девяностых, торчал из тумана, как обглоданная кость.

Машина остановилась.

– Приехали, – буркнул водитель. – Дальше пешком.

Леон вышел. Холодный ветер тут же пробрался под тонкую куртку, которую ему выдали на складе – явно с чужого плеча, великоватую в плечах. Он поежился, оглядываясь.

Под единственным работающим фонарем, чей свет дрожал и мигал, уже собирались люди. Тени в тумане.

Марк был там одним из первых. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к бетонной колонне. Дорогое кашемировое пальто, кожаная сумка в руке, идеально выбрит. Он выглядел так, словно ждал бизнес—джет, а не автобус в никуда.

Марк профессионально сканировал каждого прибывающего. Привычка хирурга – оценивать риски и жизнеспособность организма.

«Бледность, характерная для авитаминоза и отсутствия солнца, – отметил он про себя, глядя на подошедшего Леона. – Тремор рук. Истощен, но двигается собранно. Опасен своей непредсказуемостью».

Из темноты, резко, словно вынырнув, появилась Кира. Руки глубоко в карманах безразмерной толстовки, капюшон натянут на глаза. Она двигалась пружинисто, готовая в любой момент отпрыгнуть или ударить.

– Тоже «счастливчики»? – бросила она хрипло, окинув мужчин колючим взглядом. В руке она нервно крутила незажженную сигарету.

– Похоже на то, – вежливо отозвался Леон.

К кругу света подтягивались остальные. Десять человек. Десять переменных в уравнении.

Марк продолжал свой безмолвный осмотр.

Чуть поодаль, нервно переступая с ноги на ногу, стоял парень лет двадцати пяти. В дорогом, но мятом пиджаке, с расстегнутым воротом рубашки. Он не мог устоять на месте ни секунды. Его пальцы постоянно двигались, перебирая край кармана, потирая лицо, щелкая суставами. Глаза бегали, оценивая остальных с лихорадочным блеском. «Адреналиновая зависимость, – поставил диагноз Марк. – Истощение нервной системы, обезвоживание. Похож на человека, который поставил на зеро всё, включая собственные почки, и проиграл. Он ищет здесь не чуда, а возможности отыграться».

Рядом с колонной застыл мужчина в рясе. Поверх черного облачения была нелепо накинута кожаная куртка. Он сжимал в руке четки, костяшки пальцев были белыми от напряжения. Лицо одутловатое, с красной сеткой сосудов на носу. «Алкоголь, – отметил Марк. – Хроническая гипертония. Священник, который пытается заглушить совесть чем-то сорокаградусным».

Но самым тяжелым зрелищем была пара у старой билетной кассы. Совсем юные, почти дети. Парень в костюме, который когда— то был праздничным, а теперь был заляпан грязью внизу брюк. И девушка… В светлом пальто, из— под которого виднелся край кружевного свадебного платья. Она опиралась на парня всем весом. Бледная, почти прозрачная кожа, синюшные губы, темные круги под глазами. Она дышала тяжело, со свистом. «Терминальная стадия, – Марк нахмурился. – Сердечная или легочная недостаточность. Ей осталось недолго. Дни, может, недели. Парень здоров, но смотрит на неё с таким отчаянием, что готов отдать ей свое сердце прямо здесь, голыми руками».

Также в группе был огромный лысый мужчина, похожий на скалу, прихрамывающий на правую ногу, молодой испуганный студент в наушниках и женщина лет пятидесяти, прижимающая к груди старую сумку так, будто там лежал миллион долларов или бомба.

– Десять, – прохрипела Кира, наконец прикуривая. Огонек зажигалки на секунду осветил её лицо – молодое, но злое. – Удобно делить.

– Прошу на борт, – внезапно проскрежетал динамик.

Из тумана, бесшумно, как призрак, выплыл автобус. Старый желтый «Икарус», какие ходили еще в девяностых. Он выглядел странно уютным и одновременно зловещим здесь, среди руин. Фары били желтым светом, разрезая мглу.

Двери с шипением открылись. Салон был пуст. Окна плотно зашторены черной тканью.

Священник перекрестил двери, прежде чем ступить на подножку. Парень в мятом пиджаке влетел в салон первым, расталкивая остальных, будто боялся, что места закончатся. Жених бережно, почти на руках, внес свою Невесту.

Марк задержался у входа. Он посмотрел на Леона. – Вы выглядите так, будто сейчас упадете, – тихо сказал он, – Если станет плохо – скажите мне.

Леон удивленно поднял глаза. – Спасибо. Я… я справлюсь.

Они вошли внутрь. Двери закрылись, отрезая их от привычного мира. «Икарус» тронулся мягко, без рывков. В салоне пахло пылью и старым велюром.

– Дамы и господа, – раздался голос из динамиков. Синтезированный, лишенный интонаций. – Приветствуем вас в Игре. Время в пути – неизвестно. Просьба не пытаться смотреть в окна.