- -
- 100%
- +
Анна и Станислав направились в жилой отсек к врачу миссии Завьялову. Перед Михаилом Петровичем в воздухе плавал раскрытый блокнот. Услышав скрип переходного люка, он закрыл записи.
Громова и Руднев перебрались внутрь модуля.
— Нам нужен ваш галстук, Михаил Петрович, — сказала бортинженер.
Врач напрягся, рука инстинктивно дернулась к воротнику.
— Это неуместная шутка, товарищ Громова.
— Помпа системы регенерации воды вышла из строя. Разорвало уплотнительную мембрану. Вода не поступает в фильтры. Без качественной синтетики, способной удержать эпоксидную смолу, мы останемся без жидкости. Ваш партийный галстук — единственный подходящий отрез искусственного шёлка на станции.
Завьялов прикрыл рукой свой личный рундук.
— Это символ. Знамя, если хотите. Олицетворение государства, отправившего нас сюда.
— Вода отказывается течь по законам диалектики, Михаил Петрович. — Анна не сводила взгляда с запертого рундука. — Если не заклеим помпу плотной синтетикой, через пару недель ваш кумач пригодится нам разве что в качестве саванов. Эстетично, согласна. Но крайне непрактично. Отдайте галстук.
— Ищите другой материал. Разберите парашюты. Вскройте аптечки. Я не позволю осквернять атрибутику ради сантехнических нужд. Вы теряете идеологический стержень, Громова.
Врач отгородился от них сжатыми кулаками, защищая дверцу рундука. Расстаться с кумачом для него означало признать, что никакой великой миссии больше нет, а есть только сантехника и выживание.
Руднев перехватил поручень над его головой, нависая.
— Товарищ Завьялов. Вы находитесь на борту военного объекта. Приказ командира в аварийной ситуации не обсуждается. Достаньте галстук.
Врач не мог ослушаться прямого приказа. Он понуро открыл дверцу рундука, вынул аккуратно сложенный красный галстук и вложил его в протянутую руку Руднева.
Оставшись один, Завьялов открыл блокнот, достал шариковую ручку и сделал первую запись на чистом листе. Если внешняя система координат рушилась, ему необходимо было зафиксировать её на бумаге.
Анна разложила красный шёлк на рабочем столе, взяла ножницы и разрезала ткань. Символ советской власти потерял форму, превратившись в расходный материал.
— Смола и отвердитель. — Алексей продемонстрировал два пластиковых шприца с вязкой желтоватой жидкостью.
Работать с эпоксидной смесью при нулевой гравитации было опаснее, чем с открытым огнём. Жидкость не лилась. Выдавленная из тубы, она собиралась в шарообразные сгустки. Достаточно одному такому липкому пузырю угодить в решётку вентиляции — полимер заклинит лопасти кулера или перекроет дыхательную артерию, обрекая отсек на удушье.
— Делаем бокс, — скомандовала Анна.
Они растянули над рабочим столом кусок прозрачного полиэтилена от транспортировочной упаковки. Края приклеили армированной лентой к металлическому щиту, создав герметичный пузырь. Анна прорезала в пластике две узкие щели, просунула внутрь руки в толстых резиновых перчатках, а Алексей плотно замотал стыки скотчем вокруг её запястий.
Теперь кисти бортинженера находились внутри изолированной камеры вместе с шёлком и шприцами.
Анна с усилием надавила на поршни. Компоненты зависли в воздухе в виде двух дрожащих янтарных сфер. Бортинженер осторожно, стараясь не разбить шары на мелкие капли, свела их вместе.
Жидкости слились в единый ком, и Анна подхватила его красным лоскутом.
Начался самый опасный этап. Смолу требовалось втереть в структуру волокон. Анна разминала ткань, заставляя химический состав пропитывать нити. Эпоксидная смесь начала выделять тепло. Температура росла, пробиваясь даже сквозь толстую резину перчаток и обжигая ладони.
Липкие нити тянулись за пальцами, норовили испачкать прозрачный купол. Постепенно шёлк потемнел и стал жёстким.
— Реакция завершается, — сообщила Анна, чувствуя, как ткань теряет эластичность. — Вскрывай.
Алексей вспорол плёнку лезвием. Из самодельной камеры потянуло резким химическим запахом. Анна извлекла готовую деталь. Это был уже не мягкий элемент одежды, а прочный, упругий диск.
Кротов закрепил мембрану внутри помпы и затянул болты фиксации.
— Пуск, — скомандовала Громова.
Руднев повернул рычаг.
Электродвигатель взвыл, набирая обороты. На этот раз звук был стабильным, без надрыва. Вода из приёмного резервуара устремилась в систему фильтрации. Ни одной капли не сорвалось из-под металлического кожуха.
Сквозь технологический паз виднелся край красного шёлка, пульсирующий в такт работе двигателя. Символ исчезнувшей империи теперь выполнял единственную полезную функцию — гнал талую воду по трубам умирающей станции.
Из «Летописи изоляции». Бортовой врач М.П. Завьялов. Запись от 12 февраля 1992 года. Бортовое время 23:15.
«Анализ оперативной обстановки свидетельствует о нарастании факторов агрессивной среды. Технические сбои, в частности разрыв гидроизоляционной мембраны водонапорной магистрали, не следует рассматривать как слепую случайность. Это прямое следствие нашего отрыва от материальной базы, спровоцированного вражеской блокадой радиообмена. Осада продолжается.
Сегодня коллективу пришлось пойти на крайние меры. Ради восстановления работоспособности системы регенерации был утилизирован мой партийный галстук.
Первичное восприятие данного акта как идеологической диверсии со стороны бортинженера Громовой оказалось ошибочным. Эмоциональная реакция недопустима для офицера. В условиях автономного выживания символика обязана трансформироваться в практическое орудие. Ткань, несшая на себе смысловую нагрузку принадлежности к партии, теперь несёт гидродинамическую нагрузку, обеспечивая жизнедеятельность советских граждан на орбите. Материя перешла в иную, высшую форму служения.
Вынужден констатировать — психологическое состояние экипажа требует строгого контроля. Отсутствие внешних директив рождает у отдельных лиц опасные упаднические тенденции. Моя первоочередная задача — не допустить подмены классового сознания примитивным инстинктом выживания. Мы не цепляемся за жизнь, мы удерживаем вверенный нам объект до поступления новых приказов».
Глава 3. Звездная слепота
Борт станции «Родина-7», Май 1993 года
Деградация организма началась постепенно. В начале мая Анна заметила, что цифры на стрелочных индикаторах теряют чёткость. Сначала появились плавающие серые пятна на периферии зрения, затем стало трудно сфокусироваться. Бортинженер списывала симптомы на слабое освещение отсеков и нехватку витаминов.
В условиях сурового орбитального выживания неполноценный член команды превращался в балласт. Анна скрывала ухудшение. В часы отдыха она ощупывала пульты управления, заучивая расположение деталей — первый ряд насосы, второй вентиляция. Она мысленно выстраивала слепую карту станции, пальцы запоминали шероховатости пластика и холод каждого переключателя. Она готовилась к худшему, не желая становиться обузой.
20 мая произошёл срыв.
Во время плановой сверки давления, когда Анна поднесла карандаш к полётному журналу, серые пятна перед глазами внезапно запульсировали, сливаясь воедино. Окружающее пространство затянуло тёмным туманом. Громова зажмурилась, надеясь сбросить пелену, но, когда открыла веки, света больше не было. Глаза пронзила острая боль.
Карандаш и увесистая папка выскользнули из рук и поплыли в невесомости.
— Громова, назовите показатели давления, — потребовал Руднев из кормовой части отсека.
Анна замерла у приборной доски. Мир сузился до звуков — гудящей турбины и перестука клапанов.
— Я не вижу, Станислав Викторович.
— Свет погас?
В отсеке горели две дежурные лампы. Руднев увидел её застывшую позу, пустой взгляд, направленный сквозь приборную доску, и взволнованно позвал врача.
Завьялов достал из чехла медицинский диагностический фонарик. Узкий луч скользнул в зрачки бортинженера, но Анна не отреагировала.
— Светобоязнь отсутствует. Реакция зрачка на раздражитель слабая. — Завьялов выключил прибор. — Системное истощение спровоцировало двусторонний спазм сосудов макулы. Центральная часть сетчатки перестала получать кислород и питательные вещества.
— Когда это пройдет? — спросил Кротов, наблюдавший за осмотром из переходного люка.
— Без интенсивной медикаментозной терапии сосудорасширяющими препаратами — никогда, — ответил врач. — Ресурс нашей аптечки ограничен антисептиками и обезболивающими. Товарищ Громова утратила зрительную функцию. Обязанности бортинженера следует перераспределить.
Для Анны этот вердикт звучал хуже смертного приговора. Её ценность для экипажа заключалась в умении чинить сломанные механизмы, читать схемы и проводить точные расчёты. Без зрения она превращалась в слепого инвалида, который только потребляет скудные запасы воды и кислорода, не принося пользы.
Она порывисто втянула воздух, лицо исказила гримаса ужаса. Вытянула дрожащие руки перед собой, пытаясь нащупать хоть какую-то опору, но пальцы скользили по пустоте.
— Нет — вырвалось у неё. — Михаил Петрович, проверьте ещё раз! Я же видела цифры на манометре минуту назад!
Светлана бросилась к ней, обхватила за плечи. Биолог сама тряслась от страха. Ослепнуть здесь означало стать бесполезным грузом, запертым во тьме до самой смерти.
— Анечка, дыши, — умоляла Светлана, глотая слёзы. — Это пройдёт, вот увидишь. Всё наладится.
Анна попыталась вырваться. Темнота давила, лишая воздуха и рассудка. Она больше не была главным специалистом станции — стала слепым инвалидом, не способным даже найти питьевой бак. Руднев смотрел на этот срыв с горьким осознанием собственного бессилия. Завьялов отвернулся — видеть этот надлом было невыносимо.
Спустя двое суток ситуация усугубилась. Экипажу пришлось разделиться. Руднев и Кротов отправились в технический блок для переборки клапанов системы регенерации. Чтобы сохранить давление кислорода в рабочей зоне, они перекрыли массивную гермодверь. Связь между отсеками поддерживалась только по внутренней кабельной линии.
Анна осталась в жилом секторе вместе со Светланой и Завьяловым. Зрение не вернулось. Бортинженер устроилась в своём спальном мешке, обхватив колени. Слух обострился, став единственной ниточкой, связывающей с миром.
Внутри этой чернильной, густой пустоты мозг изо всех сил пытался зацепиться за визуальные образы. Анна с ужасом понимала, что темнота стирает не только очертания предметов, но и само понятие цвета.
«Как выглядит зелёный?» — мысленно спрашивала она себя, пытаясь представить хлореллу в биореакторе. Возникало только серое, мутное пятно.
Тогда она попыталась вспомнить синий. Небо над Байконуром перед стартом. Снова неудача.
Её навязчивой идеей стал красный. Она цеплялась за него, как за спасательный трос, вспоминая клочок партийного галстука Завьялова, который они недавно заливали эпоксидной смолой. Анна зажмурилась, заставляя себя воспроизвести этот оттенок.
Ярко-алый шёлк.
Этот цвет сопровождал её всю жизнь, требуя послушания и преданности. Она помнила, как в детстве, во дворе хрущёвки, играла с красным пластмассовым ведёрком, до краёв наполненным мокрым песком. Потом был школьный спортзал, запах мастики на паркете и старшеклассник, повязывающий ей на шею пионерский галстук — гладкий, пахнущий утюгом треугольник. Затем бархатный кумач знамени в райкоме партии, когда ей вручали билет, открывающий дорогу в космическую программу.
Красный был стержнем системы, вырастившей её. И теперь этот цвет, пропитанный смолой, гнал воду по трубам станции.
«Только не забыть, — твердила себе Анна, раскачиваясь в спальном мешке. — Сохранить в памяти хотя бы красный».
Она первой услышала неладное. Из-за обшивки донёсся тонкий, пронзительный свист.
— Утечка, — Анна вскинула голову. — Охлаждение.
В следующую секунду в отсек ворвалась струя белесого газа. Свист перешёл в яростное шипение.
Светлана зашлась кашлем.
— Фреон! — крикнула биолог, метнувшись к противоположной стене. — Трубу прорвало!
Токсичный хладагент быстро заполнял отсек. Дышать стало больно, газ обжигал бронхи и разъедал глаза.
Руднев отозвался по интеркому.
— Слышу шум! Что у вас?
— Разрыв линии! — Завьялов прикрывал лицо рукавом комбинезона. — Открывайте люк!
— Не можем! — отозвался командир. — Если мы сбросим давление на гермозамке, нас размажет перепадом. На разблокировку уйдёт три минуты!
Три минуты в облаке концентрированного хладагента означали гарантированное отравление и гибель.
— Нужно перекрыть вентиль на распределительном щите и пустить ток в обход! — подсказала Анна. Из-за едкого дыма из незрячих глаз текли слёзы. — Светлана, к щитку! Быстро!
Но биолог впала в ступор. Вид белого ядовитого тумана, заполняющего отсек, парализовал её. Женщина только лихорадочно глотала отравленный воздух, не в силах сдвинуться с места.
Оставался Завьялов, презиравший ремонтную рутину и не знавший устройства систем жизнеобеспечения.
Белый туман сгущался. Едкий запах хладагента выедал глаза, заставляя часто моргать. Врач прижал ко рту воротник комбинезона, но газ обжигал лёгкие с каждым вдохом.
— Завьялов! — Анна поняла, что Светлана не реагирует на её указания. — Михаил Петрович, щиток справа! Вы должны перекрыть цепь!
Завьялов увернулся от облака газа и рванул к серому металлическому листу. Парторг, привыкший оперировать параграфами устава и медицинскими диагнозами, оказался перед сплетением кабелей и реле. Для него этот щиток был бессмысленным нагромождением цветного пластика и меди.
Он сорвал защитный кожух. Внутри искрили контакты.
— Открыл! Что дальше?! — рявкнул он, борясь с приступом удушливого кашля.
Анна лихорадочно выстраивала в уме трёхмерную схему распределительного узла. Она знала каждый провод наизусть, но не видела того, что происходит перед врачом.
— Замкните фазу! — скомандовала бортинженер. — Шунтируйте третью магистраль на резервный контур!
— Говорите по-человечески, Громова! — яростно выкрикнул Завьялов. — Что значит «замкните фазу»? Здесь десятки проводов! Дайте мне чёткую инструкцию!
Его непонимание было сродни языковому барьеру. Инженер бросалась физическими терминами, которые идеолог был не в состоянии расшифровать. Анна поняла: если она не сменит лексикон, они все умрут здесь через минуту.
— Михаил Петрович, слушайте меня! — Она заставила себя перевести язык инженерии на язык, доступный дилетанту. — В верхнем ряду! Слева! Красный толстый провод с жёлтой полосой! Видите?
Врач прищурился, пытаясь рассмотреть провода сквозь едкий дым.
— Вижу!
— Оторвите его от клеммы! Вырвите с корнем!
Завьялов, не привыкший к грубому физическому труду, схватился за изоляцию. Провод не поддавался. Врач зубами рванул кабель на себя. Медная жила с искрами выскочила из гнезда.
— Готово! — прохрипел он.
— Теперь нижний ряд! — кричала Анна, надрывая связки. — Там ключ с чёрной пластиковой ручкой! Рядом с ним два тонких синих провода! Найдите их!
Светлана сползла по стене на палубу, теряя сознание от токсичного дыма. Время уходило.
— Нашёл!
— Скрутите их вместе! Синие концы! Оголите и скрутите, иначе клапан не закроется!
Завьялову пришлось залезть руками прямо в искрящую нишу. Он вцепился в синие провода. Инструментов под рукой не было. Врач сорвал изоляцию зубами, чувствуя на губах отвратительный вкус пластика и меди, соединил оголённые провода, туго скручивая их окровавленными пальцами.
— Опустите рычажок! Вниз! — отдала последнюю команду Анна.
Завьялов ударил кулаком по чёрной пластиковой ручке.
Раздался увесистый лязг. Резервный клапан захлопнулся. Шипение фреона оборвалось. Гудящие турбины вентиляции начали вытягивать из отсека белый ядовитый туман.
Руднев и Кротов наконец разблокировали дверь и ворвались в помещение, но авария уже была ликвидирована. Слепой инженер и упрямый идеолог спасли модуль.
Алексей бросился к Светлане, лежащей на палубе, и приложил кислородную маску к лицу. Биолог судорожно вдохнула и зашлась влажным кашлем.
Анна сидела в своём спальном мешке. Сердце колотилось о рёбра. Бортинженер ждала неизбежного — сейчас Завьялов обрушит на неё весь свой бюрократический гнев. Врач, помешанный на чистоте и субординации, должен был растоптать её за то, что она заставила его лезть в грязь, рвать провода и выполнять работу обслуживающего персонала. Она стала уязвимой, и парторг не упустит шанса доказать ничтожность человека без функции.
Но Михаил Петрович молчал.
Пальцы были изрезаны оголённой медью, под ногти въелась густая графитовая смазка, на губах застыл привкус горелой изоляции. Он стоял у распределительного щита, держась за край.
Он всегда верил, что станцию держит на орбите сила партийного духа, безупречная дисциплина и готовность к подвигу. Физическая оболочка корабля казалась ему лишь декорацией для демонстрации советской воли.
Но сейчас, стирая кровь и мазут с ладоней, он принимал страшную правду. Если бы не эти грязные провода, не эти перепачканные маслом клапаны и не знания ослепшей женщины, вся их идеология превратилась бы в отравленный труп десять минут назад. Станция держалась не на лозунгах. Она держалась на индустриальной грязи, которую он всегда презирал.
Анна, прислушиваясь к молчанию врача, поняла нечто не менее важное. Завьялов не впал в истерику. Столкнувшись с угрозой смерти и непонятными командами, он не запаниковал, не забился в угол, как Светлана. Его холодная, фанатичная, лишённая эмпатии выдержка — качество, которое Анна ненавидела, — позволила ему хладнокровно вырвать провода зубами. В критический момент идеолог стал идеальным физическим инструментом для слепого инженера.
Завьялов переместился к раковине и включил воду, чтобы смыть графитовый налет.
— Ремонтный комплект в нижнем ящике, Кротов, — спокойно сказал он. — Заизолируйте контакты, пока мы не получили короткое замыкание. И подготовьте гидропонику к внеплановому сбору биомассы.
Анна, всё ещё сидевшая в спальном мешке, повернула голову на голос.
— Михаил Петрович.
— Что ещё?
— Вы только что рвали провода зубами. Это было очень по-пролетарски.
Завьялов замер над раковиной. Не оборачиваясь, ответил:
— Я запишу это в ваш личный файл, Громова. Как комплимент.
— Запишите. Только грамотно.
В холодной пустоте модуля между двумя заклятыми антагонистами возникло хрупкое, неочевидное уважение. Они по-прежнему принадлежали к разным мирам, но теперь знали, что их жизни зависят друг от друга.
Угроза отравления миновала, но главная проблема осталась. Станция не могла функционировать без зрячего инженера.
Вечером того же дня Завьялов собрал экипаж в кают-компании.
— Спазм макулярных сосудов не снимается силой воли, — начал врач, обращаясь к команде. — В бортовой аптечке нет вазодилататоров или витаминных комплексов нужной концентрации. Зрение товарища Громовой не восстановится само по себе. На фоне общей гипоксии некроз тканей сетчатки начнётся через несколько суток. Процесс станет необратимым.
— И что вы предлагаете? — спросил Руднев. — У нас нет аптеки за углом.
— Единственный доступный ресурс с высокой концентрацией антиоксидантов и микроэлементов — это биомасса хлореллы. Но текущего суточного рациона недостаточно для терапевтического эффекта. Дозу необходимо увеличить втрое.
Светлана покачала головой.
— Биореактор работает на пределе. Мы не можем увеличить выработку водорослей, нам не хватит питательного субстрата.
— Выработка останется прежней, — врач повернулся от биолога к мужчинам. — Изменится распределение. Чтобы товарищ Громова получала тройную норму, остальные члены экипажа переходят на половинный паёк. На пять суток.
Половинный паёк означал огромный дефицит калорий. Это была не диета — в условиях низких температур и постоянного физического труда недоедание грозило обмороками, мышечной слабостью и потерей концентрации.
— Вы сорвёте график дежурств, — возразил Алексей. — Мы не сможем крутить байпас очистки воздуха на голодный желудок.
— Выбирайте, Кротов. Либо вы крутите байпас голодным в течение пяти дней, либо через неделю вы будете крутить его в одиночку, потому что Громова станет инвалидом.
— Я не возьму вашу еду. Я не буду обузой — попыталась возразить Анна.
— Это не благотворительность, Громова. Это инвестиция в выживаемость объекта. Закройте рот и выполняйте предписание, — оборвал её врач.
Начались пять суток физического истощения.
Светлана скрупулёзно отмеряла биомассу, отдавая Анне лучшие, самые густые порции пасты. Остальные получали жалкие остатки.
На третий день голодовки Алексей не смог до конца провернуть металлический вентиль клапана. Руднев молча отстранил его и навалился на рычаг всем весом, хрипя от натуги. Светлана передвигалась по отсеку, держась за поручни, чтобы не потерять сознание. Завьялов побледнел, скулы заострились, но он придирчиво контролировал выдачу порций, не позволяя никому взять ни грамма сверх урезанной нормы.
Экипаж приносил себя в жертву ради сохранения функциональности группы. В этих сложнейших условиях не было места гуманизму, работала только холодная математика выживания: слепой инженер — смерть для всех. И ради её глаз они были готовы на эту жертву.
На исходе пятых суток Анна проснулась в своём спальном мешке.
Она открыла глаза. Темнота дрогнула. Бортинженер моргнула. Сквозь мутную, сероватую пелену пробилось слабое жёлтое пятно. Дежурный диод.
Анна затаила дыхание. Зрение возвращалось, как изображение на старом кинескопе. Сначала появились расплывчатые контуры шпангоутов, затем — металлический блеск приборной доски. К полудню резкость восстановилась настолько, что она смогла различить цифры на манометре.
Громова выбралась из спального мешка и направилась к кают-компании.
За столом сидели Руднев, Кротов и Светлана. Они выглядели измождёнными призраками — впалые щёки, тёмные круги под глазами, дрожащие руки. Рядом находился Завьялов, записывающий данные в журнал. Врач осунулся, но спину держал прямо.
Анна осмотрела свой экипаж. Она увидела цену своего прозрения. Эти люди, с которыми она постоянно спорила и которых считала слабаками, отдали ей свои калории, своё тепло и свои силы.
— Я вижу, — сказала она.
Руднев устало кивнул. Алексей прикрыл глаза и с облегчением выдохнул. Светлана слабо улыбнулась.
Завьялов захлопнул журнал, пристально посмотрел на Анну, словно ожидал подвоха, и недовольно проворчал:
— Эффект плацебо. Запредельный выброс адреналина на фоне концентрированного витаминного удара — вот что вернуло вам зрение, Громова, а вовсе не мой врачебный гений. Организм мобилизовал остаточные ресурсы. Научного подвига не состоялось.
Он развернулся и, бурча что-то себе под нос о несовершенстве доказательной медицины в условиях орбитального истощения, направился к аварийной аптечке. Анна проводила его взглядом и сказала остальным:
— Идите за ним. Скажите, что у него самого был выброс адреналина. И что мы учтём это в протоколе.
Когда Завьялов скрылся в переходном люке, Руднев позволил себе короткую, усталую улыбку.
— Терапевтический курс завершён. Экипаж возвращается к плановому потреблению ресурса. Товарищ Громова, заступайте на смену.
Она кивнула. Команда доказала свою целостность самым жестоким, но самым надёжным способом. Анна приблизилась к распределительному щиту, взялась за гаечный ключ. Работа продолжалась.
Глава 4. Эфир мертвых
Борт станции «Родина-7», 14 ноября 1993 года
Алексей дежурил у самодельного приёмника. Аппарат, собранный из деталей списанного пеленгатора, работал с сильными перебоями — изоляция на кустарных скрутках истончилась, медь окислилась от высокой влажности.
Кротов вращал ручку, миллиметр за миллиметром сдвигая частоту, уводя настройку в сторону коротких волн. Наконец послышался голос.
Русский язык.
Алексей плотнее прижал наушники. Мужчина сдержанно диктовал текст, без чеканного официоза дикторов Центрального телевидения. Акцент выдавал зарубежную радиостанцию — иная расстановка смысловых пауз, специфическое произношение согласных.
Кротов переключил звук с наушников на внешний динамик и выкрутил регулятор громкости до упора.
Анна перестала производить расчёты. Руднев поднял голову от навигационных таблиц. Макарова замерла у проёма шлюза жизнеобеспечения. Завьялов закрыл свою тетрадь. Экипаж собрался у пульта связи, вслушиваясь в слова, доносящиеся с далёкой планеты.
Диктор зачитывал сводку новостей деловым тоном, характерным для западных радиостанций:
«как стало известно из закрытых источников, комиссия приняла решение о прекращении поисково-спасательных работ. Орбитальная станция "Родина-7" признана утраченной в результате нештатной ситуации»
Алексей затаил дыхание. Анна вцепилась в край стола.