Триаж

Глава 1. Идеальный шов

Мир Марка Александровича был разделен на две неравные, враждующие между собой территории, и граница между ними проходила по порогу герметичного шлюза операционного блока.

Первая территория – та, что оставалась снаружи, – была огромной, шумной и безнадежно хаотичной. Там, в большом городе, люди жили так, словно их тела были отлиты из титана, а не сотканы из хрупкой плоти и уязвимых сосудов. Они превышали скорость на мокрой от осеннего дождя трассе, глушили стресс дешевым алкоголем, ввязывались в бессмысленные драки и годами игнорировали давящую боль в груди, надеясь, что «само пройдет». Эту часть мира Марк презирал с холодным высокомерием профессионала. Это была зона беспорядка, бесконечный генератор случайных поломок, поставляющий ему работу.

Вторая территория была его личным храмом. Тридцать квадратных метров, облицованных светло-зеленым кафелем, где время текло иначе. Здесь температура всегда держалась на отметке восемнадцать градусов, воздух проходил тройную фильтрацию, избавляясь от городской пыли, а случайности были исключены строгим протоколом.

– Давление падает, – голос анестезиолога Паши звучал глухо из-за плотной маски, но даже через слои ткани Марк уловил в нем знакомые нотки усталой обреченности. – Шестьдесят на сорок. Марк, мы его теряем. Там просто живого места нет…

Марк не ответил. Он даже не поднял головы, полностью сосредоточенный на операционном поле, залитом ярким бестеневым светом.

Перед ним на столе лежал молодой мотоциклист. Еще час назад этот парень летел по ночному шоссе, полный жизни и адреналина, а теперь представлял собой сложнейшую задачу по гидродинамике и сопротивлению материалов. Разрыв селезенки, множественные переломы ребер, кровь в легких – все это было плохо, но решаемо. Настоящей проблемой была сложная, рваная рана брюшной аорты. Система стремительно теряла давление, и насос – сердце – начинал работать вхолостую, перегоняя пустоту.

– Отсос, – тихо скомандовал Марк, не отрывая взгляда от пульсирующей в глубине раны алой точки.

В его протянутую ладонь мгновенно лег холодный металл инструмента. Ассистентка Лена знала темп шефа и предугадывала его желания за долю секунды. Она боялась его ледяного спокойствия, и этот страх делал ее идеальной – собранной, быстрой, бесшумной.

В эти минуты Марк запрещал себе думать о пациенте как о человеке с судьбой, именем и планами на выходные. Он не гадал, ждет ли парня мать, виноват ли он в аварии или стал жертвой обстоятельств. Эмоции были лишним шумом, помехой в эфире. Перед ним лежал сложный биологический механизм, в котором произошел критический сбой, и его, Марка, задача заключалась в том, чтобы найти поломку и устранить ее до того, как система окончательно остановится.

– Марк Александрович, – снова подал голос Паша, и теперь в нем звучала нескрываемая тревога. – Сердце сейчас встанет. Зрачки широкие, реакции нет. Может, хватит? Ткани расползаются под инструментом, там просто не к чему шить. Мы качаем труп.

Марк на секунду замер. Он поднял глаза и посмотрел на ассистента поверх очков.

– Не мешай, Павел, – спокойно произнес он. – Если ты хочешь сдаться – выйди в коридор, сними перчатки и скажи его родственникам, что тебе просто лень возиться. А здесь мы работаем.

Паша замолчал, лишь громко выдохнул через маску, признавая поражение в этом коротком споре.

Марк вернулся к аорте. Края разрыва действительно выглядели удручающе – истонченные, поврежденные ударом, они напоминали мокрую бумагу. Любой другой хирург, возможно, уже опустил бы руки, признав поражение. Но Марк только что вернулся из отпуска, его руки отдохнули, а разум был чист и ясен, как лондонское утро после дождя. Он видел возможность там, где другие видели конец. Он знал, что если собрать этот пазл правильно, если найти точки опоры в сосудах, жизнь можно удержать.

Он протянул руку, и Лена вложила в нее иглодержатель с тончайшей атравматической иглой и нитью пролена 5-0.

Его руки начали свой привычный, выверенный годами танец. Здесь не было резких рывков, только плавные, текучие движения. Прокол иглой – точный, на нужную глубину. Аккуратный стежок. Мягкое, но надежное затягивание узла. Он не просто стягивал края раны, он, подобно архитектору, восстанавливал разрушенную структуру сосуда, создавая новый каркас для кровотока.

– Адреналин, – бросил он, не прерывая работы.

– Ввели, – отозвался Паша, глядя на монитор. – Реакции нет. Марк, это все. Сердце стоит. Прямая линия.

Звук монитора изменился. Вместо ритмичного писка раздался длинный, монотонный, противный гул, возвещающий о смерти. Этот звук мог свести с ума, если вслушиваться в него слишком долго.

– Мы его запустим, – процедил Марк сквозь зубы. – Дефибриллятор. Заряжай.

Он закончил последний стежок. Шов был ровным, герметичным, готовым принять на себя ударную волну крови. Это было маленькое произведение искусства, спрятанное глубоко внутри человеческого тела.

– Разряд.

Тело мотоциклиста дернулось на столе под ударом тока, словно пытаясь сбросить невидимые путы. Все взгляды метнулись к монитору. Прямая линия осталась прямой.

– Еще разряд. Двести джоулей.

Глухой удар. Та же прямая линия.

Паша вздохнул и демонстративно посмотрел на настенные часы, собираясь зафиксировать время смерти.

– Рано, – твердо сказал Марк.

Он отложил инструменты и расширил доступ к грудной клетке. Его рука в стерильной перчатке скользнула внутрь, обхватив сердце. Оно было теплым, скользким, но совершенно неподвижным. Ленивый мышечный мешок, который отказался бороться.

Марк начал прямой массаж. Он сжимал сердце ритмично, сильно, навязывая ему свой собственный темп жизни. Это был тяжелый физический труд, но Марк не чувствовал усталости.

«Давай, – мысленно приказывал он. – Я восстановил русло. Трубы целы. Твоя очередь качать. Не смей останавливаться».

Раз. Два. Три.

Монотонный, непрерывный гул монитора заполнял собой все пространство.

И вдруг под пальцами Марка что-то дрогнуло. Слабый, неуверенный, трепещущий толчок. Словно птица, зажатая в ладони, попыталась расправить крылья.

– Есть, – выдохнул Марк.

Еще толчок. Сильнее. Увереннее.

Гул монитора оборвался коротким, неуверенным писком. Зеленая линия на экране дернулась, изогнулась в высокий зубец, упала и снова взлетела. Ритм, сбивчивый поначалу, начал выравниваться.

Паша замер, глядя на экран с нескрываемым изумлением.

– Синусовый… – прохрипел он, не веря своим глазам. – Давление… сорок… пятьдесят… растет. Марк, это невероятно. Ты его с того света вытащил.

Марк осторожно убрал руку из грудной клетки, убеждаясь, что орган работает самостоятельно.

– Никакой мистики, Павел. Просто физиология. Если сосуды целы, а мозг жив, насос будет качать. Ему просто нужно было напомнить, как это делается.

Он внимательно осмотрел свой шов на аорте. Сосуд пульсировал, натянутый, как струна, но ни одна капля крови не просачивалась наружу. Работа была выполнена чисто.

– Зашивайте, – сказал он ассистентам, отступая от стола и чувствуя, как напряжение последних часов наконец-то начинает отпускать, сменяясь свинцовой тяжестью в ногах. – Удаляйте селезенку и зашивайте. Дальше справитесь сами.

Марк протянул руки вперед, и подбежавшая медсестра стянула с него окровавленные перчатки. Он устало потер переносицу.

– Он выкарабкается? – тихо спросила Лена. Глаза ее сияли восхищением.

– Организм молодой, резервы есть, – ответил Марк, развязывая тесемки маски. – Мозг мы защитили, сердце запустили. Будет жить. А как – это уже вопрос к реабилитологам.

Через десять минут он сидел в ординаторской.

Здесь было тихо и пахло дешевым растворимым кофе. Марк откинулся на спинку потертого кожаного дивана, вытянув ноги. Он смотрел на свои руки – длинные пальцы пианиста, которые только что переписали финал чьей-то жизни.

Дверь приоткрылась, и в ординаторскую заглянул заведующий отделением, Виктор Петрович. В руках он держал две дымящиеся чашки.

– Слышал, ты там чудеса творишь, – усмехнулся он, ставя одну чашку перед Марком. – Пашка вышел белый, как простыня, курит на крыльце, руки трясутся. Говорит, ты труп оживил.

– Пашка любит драматизировать, – Марк сделал глоток. Кофе был дрянным, но горячим, и это сейчас было главным. – Пациент – парень молодой, крепкий. Я просто дал ему шанс, который у него и так был.

Виктор Петрович сел в кресло напротив, расстегивая верхнюю пуговицу халата.

– Ну, с боевым крещением после отпуска. Как съездил, кстати? Не успели еще поговорить толком. Как Лондон?

Марк улыбнулся. Воспоминания о поездке были свежими, объемными и приятными. Они лежали в его памяти аккуратной стопкой ярких фотографий.

– Лондон прекрасен, Виктор Петрович. Дожди, туманы и безумные цены на такси – все как в путеводителях. Но конференция того стоила. Доктор Смит читал лекцию по реконструкции сосудов при тяжелых травмах. Собственно, его метод я сейчас и применил. Если бы не эта поездка, парень на столе, может, и не выжил бы.

– Полезно, – кивнул зав. – А то ты совсем заработался до этого. Вид у тебя был, честно говоря, загнанный. А сейчас – огурец. Глаз горит, спокойный как удав. Отдохнул?

– Отдохнул, – уверенно сказал Марк. – Выспался в отеле, по музеям походил. Британский музей впечатляет, конечно. Знаете, там другой ритм. Спокойнее как-то. Я многое переосмыслил. Понял, что нельзя все пропускать через себя. Мы просто делаем свою работу.

– Золотые слова, – зевнул Виктор Петрович. – Ладно, герой. Иди домой. У тебя смена закончилась, а мне еще работать.

Марк допил кофе, переоделся и вышел на улицу.

Вечерний город встретил его шумом, огнями витрин и сыростью. Это был обычный вечер вторника. Обычная жизнь успешного, уверенного в себе хирурга, который только что вернулся с престижной европейской стажировки и спас человека.

Марк сел в машину, бросив сумку на пассажирское сиденье. Он чувствовал себя целостным. Его прошлое было понятным и логичным: школа, институт, долгие годы практики, заслуженный отпуск в Англии. Его будущее было ясным: операции, спасенные жизни, уважение коллег.

Он включил радио – играл какой-то легкий джаз – и плавно выехал на проспект, вливаясь в поток машин. Мир вокруг был прочным, настоящим и справедливым. И Марк точно знал свое место в нем.

Глава 2. Дамир

Дежурство подходило к концу, когда город снаружи взвыл.

Сначала это был далекий, нарастающий гул, пробивающийся сквозь шум дождя и стекла ординаторской. Затем он распался на отдельные голоса: истеричный, захлебывающийся визг полицейских сирен и тревожный, басовитый рев скорой. Звук приближался, заставляя стекла в рамах мелко дрожать.

Марк стоял у окна, допивая остывший, горький кофе. Внизу, во дворе клиники, расцветала тревожная иллюминация: синие и красные вспышки маячков отражались в мокром асфальте, превращая больничный двор в дискотеку ада.

– Везут, – констатировал он, бросая пустой стаканчик в урну. – И, судя по эскорту, везут кого-то, кто очень не хочет умирать в тюрьме.

Он спустился в приемное отделение. Здесь царил хаос. Двери распахнулись от удара, впуская внутрь холодный сырой воздух, запах выхлопных газов и громкие, резкие команды.

– Назад! Всем назад! – орал кто-то басом. – Периметр держать! Гражданских убрать!

Марк вышел в холл. Картинка была впечатляющей. Двое полицейских в черных бронежилетах и шлемах, с укороченными автоматами наперевес, буквально блокировали вход, оттесняя перепуганную санитарку. За их спинами бригада «Скорой» пыталась выкатить каталку, которая застряла колесом в дверном проеме.

– Вы идиоты?! – кричала врач «Скорой», маленькая женщина с посеревшим от усталости лицом. – У него давление по нулям! Он истекает! Уберите стволы, дайте проехать!

– Не положено! – рычал спецназовец. – Инструкция! Особо опасен! Наручники не снимать!

Марк подошел к ним. Его белый халат в этом море черного камуфляжа и грязных курток выглядел как флаг перемирия, но взгляд был гневным.

– Я ответственный хирург, – произнес он негромко, но так, что его услышали сквозь шум. – В моем отделении командую я, а не инструкция МВД. Отойдите от пациента.

Спецназовец повернулся к нему.

– Доктор, ты не понял. Это Дамир Рашидов. «Мясник». Он сегодня при задержании двоих наших положил. Он девочку-заложницу ножом полоснул.

Марк посмотрел на каталку.

Там, в луже собственной крови, пропитавшей простыни, лежал мужчина лет тридцати пяти. Восточное, жесткое лицо пересекал старый шрам, белеющий сейчас на фоне серой, обескровленной кожи. Его глаза – черные, мутные, но все еще злые – бегали по потолку, пытаясь сфокусироваться. Он хрипел. На губах пузырилась розовая пена – верный признак повреждения легкого.

– Мне плевать, кто он, – сказал Марк, кладя руку на бортик каталки. – Пока он дышит, он мой пациент. В операционную. Первую. Готовьте кровь, плазму, все для остановки кровотечения. Живо!

Он толкнул каталку. Колесо с визгом освободилось, и процессия двинулась к лифтам.

Тяжелая рука в черной перчатке легла Марку на плечо, больно сжала.

– Стой, хирург.

Марк остановился и неприязненно, с брезгливостью посмотрел на руку полицейского. Потом поднял взгляд на его лицо. Это был капитан, немолодой мужчина с красным, потным лицом, от которого пахло дешевым табаком, мокрой одеждой и ненавистью.

– Не спеши, – прошипел капитан, наклоняясь к самому уху Марка. – Ты же умный мужик. Ты все понимаешь. Ранения серьезные… несовместимые с жизнью. Пусть он просто уснет на столе. Тихо. Мы все спишем. Никто слова не скажет. Сделаешь благое дело – землю очистишь.

Марк аккуратно, двумя пальцами, снял руку капитана со своего плеча, словно снимал грязную тряпку.

– Капитан, – его голос стал ледяным. – Моя работа – чинить людей. Ваша работа – их ловить, чтобы они не резали девочек. Судя по трупам ваших коллег, свою работу вы сделали плохо. Не мешайте мне делать мою.

– Ты пожалеешь, – в голосе полицейского прозвучала не угроза, а злое обещание. – Это зверь. Если ты его вытащишь, следующая кровь будет на твоих руках.

– На моих руках всегда кровь, – равнодушно бросил Марк. – Это специфика профессии.

В лифте они остались одни с анестезиологом и умирающим.

Дамир вдруг дернулся. Его рука – грязная, в татуировках – вцепилась в край халата Марка. Хватка была слабой, но отчаянной.

– Док… – просипел он. Кровавая слюна стекала по подбородку. – Не дай ментам… меня кончить… Они добьют…

Марк перехватил его запястье, нащупывая пульс. Нитевидный. Частый.

– Заткнись и экономь кислород, – сказал он. – У тебя три дырки в теле.

Он откинул простыню. Картина была скверной. Пулевое в плечо – ерунда, кость задета по касательной. Пулевое в живот – грязно, но терпимо. А вот третье… Входное отверстие под правой ключицей. Там свистело и пузырилось.

«Подключичная артерия и вена, – мгновенно оценил Марк. – Плюс верхушка легкого. Грудная клетка полна крови. Массивная кровопотеря. У нас минут десять, не больше».

Операционная встретила их стерильным холодом и ярким светом.

Бригада работала молча, но воздух был наэлектризован. Все слышали капитана в коридоре. Все знали, кто лежит на столе.

– Марк Александрович, – тихо сказала Лена, подавая скальпель. Ее руки под латексом перчаток заметно дрожали. – Может… правда? Не торопиться? Он же… убийца.

Марк замер. Скальпель завис в воздухе.

Он посмотрел на Лену поверх маски. В его взгляде не было гнева, только холодное удивление, как если бы скальпель вдруг заговорил и отказался резать.

– Лена, – произнес он спокойно. – Выйди.

– Что?

– Вон из операционной.

– Но Марк Александрович, я просто…

– Если ты думаешь о личности пациента, а не о топографии его сосудов, ты профнепригодна. Вон! Пусть зайдет Ира.

Лена всхлипнула и выбежала, хлопнув дверью.

Марк вернулся к столу.

– Разрез.

Следующие три часа превратились в ад.

Пуля, как бильярдный шар, прошла по дуге, раздробила первое ребро, и костные осколки превратили сосуды в ничто. Кровь не останавливалась. Она била ключом, заливая оптику, руки, пол.

Дамир умирал дважды. Дважды монитор выходил на прямую линию. Дважды Марк запускал его сердце – адреналином, разрядом, массажем. Он работал с яростным, фанатичным упорством. Ему было плевать на «Мясника». Ему было плевать на убитых полицейских.

Для него это была инженерная задача высшего порядка.

Смерть сказала: «Система разрушена». Марк сказал: «Я пересоберу движок».

Он сшивал ткани, которые рвались под пинцетом. Он удалил верхнюю долю легкого.

И тут возникла проблема.

Подключичная артерия была разорвана на протяжении трех сантиметров. Концы сосуда ушли в ткани, сократились. Стянуть их было невозможно – не хватит длины. Ставить протез – нет времени, пациент не выдержит подготовки.

– Давление сорок, – монотонно бубнил анестезиолог. – Марк, он пустой. Мы льем в него, а оно вытекает. Надо клипировать и закрывать. Пусть живет без руки, если выживет.

Марк смотрел в рану. Клипировать – значит лишить руку кровоснабжения. Гангрена. Ампутация. Инвалидность.

И вдруг в голове всплыла картинка. Яркая, четкая, как слайд презентации.

Лондон. Конференц-зал отеля. Доктор Смит указкой показывает на экран. «В условиях дефицита времени мы используем временное шунтирование из собственной вены пациента, взятой с голени, но с особой техникой шва…»

Он помнил этот слайд. Он помнил голос Смита. Он помнил вкус остывшего кофе в стаканчике, который держал в руке, сидя в третьем ряду.

– Скальпель, – скомандовал Марк. – Ира, бери вену с бедра. Быстро. Десять сантиметров.

– Мы не успеем подготовить протез! – возразил ассистент.

– Успеем. Я знаю технику.

Ира подала вену. Марк начал шить. Его руки двигались быстрее, чем он успевал подумать. Его пальцы вязали узлы в слепой зоне, на ощупь, с такой скоростью и точностью, словно он делал это сотни раз. Словно он тренировал именно этот шов годами. Вколоть. Поворот иглы. Петля. Затяжка.

Это было похоже на то, как пианист играет сложнейший пассаж, не глядя в ноты, потому что музыка живет в его сухожилиях.

Через двадцать минут кровоток был восстановлен. Пульсация на запястье появилась – слабая, но отчетливая. Рука, которая должна была умереть, начала розоветь.

– Закончили, – выдохнул Марк, отступая от стола.

Монитор пищал ровно. 110 на 70.

Дамир был жив. Более того – он был цел.

Марк стянул перчатки и вышел в коридор. Капитан все еще сидел там, на пластиковом стуле, уронив голову на руки. Услышав шаги, он поднял взгляд.

– Ну?

– Жив, – сказал Марк, проходя мимо. – Руку сохранили. Легкое тоже. Будет бегать. Готовьте документы в суд.

Капитан медленно встал. Он смотрел в спину хирургу пристальным, немигающим взглядом.

– Ты дурак, доктор, – сказал он тихо, и от этого голоса по спине Марка пробежал холодок. – Ты думаешь, ты человека спас? Ты оружие починил. И перезарядил.

Марк остановился. Обернулся.

– Я не отвечаю за то, как используют оружие, капитан. Я отвечаю за то, чтобы затвор не клинил.

Он развернулся и пошел в душ, чувствуя себя победителем. Он выиграл у Смерти всухую. Ведь он был лучшим. Он только что это доказал.

Глава 3. Ошибка выжившего

Дамир восстанавливался с невероятной, звериной скоростью.

Обычный человек после такой кровопотери и травмы грудной клетки лежал бы пластом недели две, с трудом поворачивая голову. Дамир встал на третий день. Его организм, закаленный годами лагерей, скудным пайком и уличными драками, вцепился в подаренную жизнь мертвой хваткой. Ткани быстро срастались, формируя плотные рубцы, казалось, тело торопилось вернуть боеспособность, наплевав на эстетику.

Через неделю его перевели из реанимации в спецпалату отделения травматологии. Это была угловая комната в конце коридора, единственная, где на окнах стояли решетки. У двери на пластиковом стуле круглосуточно клевал носом полицейский с автоматом на коленях.

Марк зашел к Дамиру во время утреннего обхода.

В палате пахло не лекарствами и хлоркой, как везде, а терпким, густым духом мужского пота и дешевого табака – несмотря на строжайший запрет, конвойные позволяли «подопечному» курить в открытую форточку.

Дамир не лежал. Он сидел на краю койки, свесив босые ноги, и ритмично сжимал и разжимал левую кисть. Правая рука была надежно пристегнута наручниками к металлической спинке кровати.

Увидев врача, он не прекратил упражнение.

– Доброе утро, – сухо произнес Марк, не подходя близко. Он раскрыл историю болезни, хотя знал показатели наизусть. – Жалобы?

Дамир медленно повернул голову. За неделю к нему вернулся цвет лица, исчезла землистая серость. Теперь на Марка смотрел не умирающий, а хищник, временно запертый в клетке. Его глаза – черные маслины – ощупывали врача с ленивым, но цепким интересом.

– Скука, доктор, – ответил он. Голос его был хриплым, прокуренным, уверенным. – Скука – моя главная болезнь. А так… Дышится легко. Бок тянет, но это даже хорошо. Не дает забыть, где я был.

– Легкие чистые, – констатировал Марк, быстро послушав его фонендоскопом. – Дренажи сняли вчера, рана сухая. Анализы крови почти пришли в норму. Вы феноменально быстро регенерируете.

Он отступил на шаг, глядя на пациента не как на человека, а как на удачный кейс.

– С такими повреждениями люди лежат месяцами.

Дамир усмехнулся, обнажив крепкие, желтоватые от курения зубы.

– У меня нет времени валяться, док. Время – это роскошь для других. Мне нужно форму держать. Заборы для того и строят, чтобы через них лазить.

Он кивнул на свою пристегнутую руку.

– Знаешь, о чем я думал, пока тут валялся? Когда ты меня шил?

– Я полагаю, вы были под наркозом и ни о чем не думали.

– Не, док. Наркоз – это для тела. А слух… он иногда остается. Я слышал, как капитан тебя прессовал. «Брось его, пусть сдохнет». «Спишем на травмы». А ты уперся.

Дамир подался вперед, насколько позволяла цепь. Наручники звякнули – резко, неприятно.

– Почему? Денег я тебе не обещал. Родственников у меня нет, никто бы не заплакал. Зачем ты меня вытащил?

Марк снял очки, протер их краем халата.

– Потому что вы лежали на моем столе. В этот момент вы – не преступник, не герой и не «Мясник». Вы – сложная биологическая система, в которой произошел критический сбой. Моя задача – устранить сбой. Личность пациента меня не интересует.

Дамир рассмеялся. Смех перешел в короткий, лающий кашель, он поморщился, прижав ладонь к свежему шраму, но в его глазах продолжали плясать веселые искры.

– «Биологическая система» … Красиво говоришь, начальник. Но я тебе так скажу: ты меня спас, потому что ты азартный.

Марк нахмурился.

– Я профессионал. Азарт здесь ни при чем.

– Да ладно тебе. Я видел таких, как ты, за карточным столом. Ты пошел против всех – против ментов, против правил, против смерти – просто чтобы доказать, что ты можешь. Это характер. Я таких уважаю.

Дамир вдруг стал серьезным. Улыбка сползла с его лица.

– Ты мне Шанс подарил, док. Второй шанс. А такие вещи на дороге не валяются. Обычно дверь закрывается один раз. Бах – и все. Темнота. А ты ногу в проем сунул и не дал захлопнуть.

Марк вздрогнул. Фраза про дверь. Про то, что она закрывается один раз. В голове вдруг вспыхнула странная, иррациональная картинка. Темная дубовая дверь. Темнота. И чувство чудовищного, давящего выбора.

Это длилось долю секунды. Дежавю.

«Я это уже слышал, – мелькнула мысль. – Где? В Лондоне? Нет…»

Он мотнул головой, отгоняя наваждение. Это просто усталость. И совпадение. Уголовная философия полна банальностей про «шансы» и «двери».

– Используйте этот шанс, чтобы подумать о своей жизни, – сухо сказал Марк, захлопывая металлическую обложку истории болезни. – У вас будет много времени. Лет двадцать, я полагаю. В колонии строгого режима.

Дамир снова откинулся на подушку, потеряв интерес к философии.

– Поживем – увидим, док. Двадцать лет – это долго. Всякое может случиться. Главное – мотор работает. Руки целы. Голова на месте. Остальное – дело техники.

– Через пару дней выписка, – бросил Марк. – Вас переведут в лазарет СИЗО.

Он развернулся, чтобы уйти.

– Док! – окликнул его Дамир.

Марк остановился в дверях.

– Спасибо, – сказал преступник. И в этот момент он не кривлялся. – Я серьезно. Ты спец, док. Век помнить буду.