Вслед за апрелем. Том 3 — Гранит

— Простити, — отвела глаза сиделка, протирая полированный столик.

— Скажи, зачем ты мне льстишь? Я не собиралась тебя изводить. У меня нет такой привычки.

А вот шкатулки надо бы закрыть на ключ, а лучше вообще спрятать. Кто знает, зачем она подхалимничает, прикидываясь при этом сущей простушкой.

— Я не… я не знаю, что это, — наивно сказала Маруся.

— Лесть — это хвалебные слова, сказанные, чтобы кого-то задобрить. Как правило, они не являются правдой.

— Я не брешу вам. Будь я мужиком, я бы в вас улюбилсы.

Я расхохоталась, едва не выронив гребень.

— Да кому такая нужна?

— А тот, с кем вы были… он вас не любил?

— Нет. Не любил. Даже когда была здорова, — ответила я, от досады не сумев пресечь беседу.

Меня поразило то, как быстро у нас с Марией состоялся такой откровенный разговор. Что повлияло на меня? Обнажив тело, я обнажила и душу. Или дело в ней? Почему она так любопытна? Или просто не умеет себя вести?

— Он, поди, безглазый? Вас нельзя не любить.

— Глупости. Откуда ты знаешь? Любят не за внешность.

— Мужики любють глазами. А ещё вы очень красиво играети. Я стояла за дверью и усё слыхала.

Подслушивала… а если бы это была не музыка, а, например, беседа с мужем, не предназначавшаяся для чьих-либо ушей. Она и вправду такая простушка или прикидывается? К тому же, мне уже не верится, что у неё был опыт сиделки.

— Если бы вы берегли себя, он бы вас уважал… и ходил бы облизывалсы, как кот на сметану, а вы поспешили. Мать говорить: стол грызи, но не поддавайси.

— Маша, ты уже ухаживала за кем-то раньше? — перебила я нравоучения, с которыми, по правде говоря, была абсолютно согласна.

— Нет.

— Оно и видно, совсем не умеешь себя вести, — я говорила с неловкостью, ведь совершенно не собиралась строить из себя «хозяйку», как она уже успела меня назвать. Я лишь хотела пресечь на корню это простодушное, неуместное, любопытство.

— Простити.

— Для начала — брось постоянно извиняться, а потом продолжать делать то же самое. И, пожалуйста, не подслушивай, ну или хотя бы научись не трубить об этом во все концы. Не льсти, раз теперь ты знаешь, что это. И не лезь мне в душу. Я едва тебя знаю.

— Хорошо. Я исправлюся.

Я кивнула, с облегчением завершив свои «хозяйские» наставления. Надеюсь, в дальнейшем мне не придётся снова к ним прибегать. Разве что понемногу начать подсказывать ей, как правильно говорить. Эта деревенская речь ужасно резала слух, и я никак не могла понять: откуда, здесь, в Ленинграде, такая безграмотность?!

— Тот чумадан, — кивнула Маша на баул В.Д., со вчерашнего вечера стоявший у двери, — его, наверно, надо разобрать? Вам помочь?

— Разбирать не нужно. Отнеси, пожалуйста, в спальню Владимира — на второй этаж. Разберёт сам. Вот ключ, — отозвалась я, ощущая нечто непривычное и неприятное. Я не любила просить. Но тут я как бы и не прошу, а даю распоряжения, и это нравится мне ничуть не больше. Руки принялись крутить колёса, направляя коляску к роялю.

— Вам туды? — кивнула Маша на Беккер и тут же встала позади моего транспорта. — Вы говорити. Усё что надо изделаем. Сиделку-то, чай, не просто так нанимають, — в её звонком голосе чувствовалось искреннее желание помогать, заботливость и теплота. Как же хочется, чтобы он не врал. — Ну вот. Играйти. А я чумадан снесу и пол вымою. Дюжа пыли по за углам много. А потом обед сварю. Только скажити что игде. А как поедим, ежели захотити, на прогулку съездим. Музыка музыкой, а головешка-то — она воздух любить! — шутливо отметила Маша, ухватив чемодан.

— Хорошо, спасибо! С удовольствием съезжу проветрить головешку. Если Владимир ещё не вернётся, — тепло улыбнулась я девчушке, быстро скрывшейся за дверью и громко затопавшей по лестнице. Как хорошо, что она сама дала себе задания!

Набережная была самым чудесным местом, которое я когда-либо видела. Нарядные, торжественные и величавые здания на фоне реки приводили в неописуемый восторг. Когда-то я мечтала жить в доме с видом на Волгу, но теперь моему взгляду из окон гостиной открыт вид на Неву. Ещё вчера я с первого взгляда влюбилась в этот достославный, гранитный город. А сегодня мой восторг и вовсе не знал границ. Столько великих людей — художников, музыкантов и писателей родились и выросли здесь! Столько поэтов воспели этот город и эту набережную в своих стихотворениях!

Теперь я в полной мере прониклась строками Пушкина:

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой её гранит…

Я ощущаю благоговение и невероятный подъём, наблюдая величие природы, обрамлённое трудом человека. Сколько людей работали здесь, оставив память о себе в веках, озарив эти места светом человеческой души. Я впервые за долгое время вспомнила о Господе, чувствуя благодарность за то, что он даровал мне возможность увидеть такую красоту. Красоту и искусство, достойное самих небес.

Мария неспешно везла меня вдоль правого берега Невы — по университетской набережной, неумело и весьма кратко рассказывая о достопримечательностях: музее Кунсткамеры, здании 12 коллегий, дворце Петра II и Меншикова, о сфинксах и грифонах, о здании Академии художеств, потом перечислила основные районы города.

— Я живу в ентом жа, что и вы — Василеостровском. Но с другого боку — отсель долечено. Брат читал, а опосля нам рассказывал, что Пётр I собиралсы сделать остров рыбака Василия центром городу, да опосля смекнули — ан неудобна. Каналов много. Для застройки и житья — помехи. Так вот, продавала я, значит, пирожки у морского вокзала, как откуда ни возьмись, налетели милцнеры и погнали меня взашей поганой метлой. Говорили, мол, не положено. И тут хозяин. Чаво, говорит, тут ошиваешься, или не знаешь, шо запрещено здеся торговать? А я ему: Так спровадили меня уже изо всех мест. Не знаю ужо куда тапереча податься, а денег нетути. Мать хворая и голодуя, и сестры голодують. А он мине: Пойдёшь ко мне у дом? Сиделка мине нужна для жены и по дому помощница. А я возьми да согласись. А шо? Денег он мине пообещал, конечно, не бог весть сколько, но зато кормёжка и угол свой у доми. Раз у неделю мать разрешил проведывать. Вот таперча и буду у вас работать, покуда не выгонити. Вот только нонча вечером домой сбегать надобно — мать обрадовать.

— Сколько вас у матери?

— Пятеро. Три сестры младших, да старший брат — Алёшка — моряк. А сёстры малые ещё. Старшая — Клавка, у седьмом классе. И Зинка с Нинкой у третьем, да у первом.

— А ты училась?

— Да. Три класса. Мы у селе жили — Гламаздино — у Курской области. Хозяйство держали. Раскулачили нас. Папку застрелили. А брат нас у сюды вытянул — к отцовской дальней родне. Он у нас малый башковитый. Таперча и Клавка сем классов кончит и на работу пойдеть. Это меня Марусю — деревенскую не беруть никуды. И смеются с моего говора.

— Так учись говорить правильно. Я в этом деле, если захочешь, помочь могу. Ты ещё совсем юная — грамоту легко освоить сможешь.

— Да не до грамоты мине. Работать надо. Сестёр подымать. Брат у море ушёл, а мать больная — одна не сдюжит.

— А что с ней?

— Так вот как и с вами… неходячая она.

Ну надо же, как совпало… Теперь я поняла, откуда в Марусиных руках столько силы. Не впервой ей, бедняге, лежачих таскать, а деваться некуда.

Под вечер, нагулявшись вволю, мы вернулись домой. В гостиной, сидя в старинном кресле со стёганой обивкой и блаженно потягивая папироску, уже сидел Завадский. Он посетил парикмахерскую, лишившись небрежно длинноватых, волнистых волос. Короткая стрижка подходила ему больше, отвлекая внимание от сильно поредевшего со дня нашей свадьбы лба.

— Лиззет, жду твоих поздравлений! — довольно начал он, оторвавшись от каких-то чертежей и схем. — Решил ещё три насущных вопроса. Маша, ступай-ка приготовь нам ужин.

Маруся покорно кивнула и, подкатив моё кресло к мужу, удалилась в кухню, судя по тишине, пока ещё свободную от соседей. Обращение Завадского к ней было весьма равнодушным, с толикой пренебрежения. Похоже, мои надежды на то, что она отвлечёт супруга, оказались напрасными. Да и после беседы с этой милой и наивной девушкой, я лично перегрызла бы глотку этому распутнику.

— Во-первых, меня мобилизовали на службу. Правда, не на «Энгельс», а на учебный эсминец. Будь они неладны! Пообещали, что к товарищам вернусь, а теперь говорят, раз контузия — не положено, да и коллектив у них давно сложился, все как семья. Вот и предложили вести артподготовку на «Якове Свердлове» — вольнонаёмным преподавателем, по договору. Опыт преподавания пришёлся весьма кстати. Согласился без раздумий. С моими глазами — спасибо, что вообще на флот взяли, и платить обещают прилично. Эсминец почти такой же, как «Энгельс» — тоже новик, вооружение аналогичное, чуть отличается система управления огнём. Ну, ничего — разберусь, привыкну. Вот уже и инструкции по приборам в штабе прихватил. Зато говорят, там каюты попросторнее будут. А к простору-то мы быстро приспособимся, правда, Лиззет? — усмехнулся В.Д., в очередной раз не преминув напомнить о своём огромном доме и о том, что я должна быть вне себя от счастья и при каждом удобном случае кланяться ему в ноги. — В общем, в субботу вечером я тебя покидаю. А с завтрашнего дня — и это вторая новость — тобой займётся физиотерапевт, с сорокалетним стажем — Геннадий Андреевич Ветровский. Поставил на ноги чуть ли не половину города. Врач в третьем поколении. И, наконец, третье — я встретился с Евгением Сергеевичем и Яковом Иосифовичем — теми самыми своими преподавателями, о которых тебе рассказывал. Они оба, заведующий кафедрой (его я тоже знаю, но не близко) и ещё пара педагогов будут ждать тебя послезавтра к 17 часам, чтобы оценить способности и принять решение о том, как поступить дальше. Это, так сказать, первый этап. Но решение за деканом, — деловито произнёс муж, убрав в стоявший рядом с креслом портфель свои рабочие бумаги и схемы и вытащив какую-то брошюрку, протянул её мне. Я бегло пробежалась глазами по программке с перечнем преподавателей и дисциплин фортепианного факультета музыкального училища имени Римского-Корсакова, остановив взгляд на требованиях к абитуриентам.

Завадский тотчас расхохотался:

— Не думал, что возможно побледнеть ещё сильнее.

— Вы в самом деле считаете, у меня есть шанс сюда попасть? — растерянно лепетала я, судорожно перечитывая список предстоящих вступительных испытаний и одновременно представляя, как качусь в кресле по бесконечно длинным коридорам среди сотен здоровых, ходячих студентов, уже отучившихся первую сентябрьскую декаду. А ведь там помимо всего прочего, наверняка, уйма лестниц… Как быть с ними? Может, действительно проще всё провалить, чем каждый день карабкаться на этот Эверест?

— Стал бы я пытаться тебя устроить, если б думал иначе? Но нужно как следует подготовиться, чтобы не ударить в грязь лицом перед моими старыми знакомыми.

— Улица Некрасова 4/2, — растерянно прочла я адрес училища, — это далеко?

Завадский озадаченно кивнул.

— Почти в полутора часах пешком… С транспортом, сама понимаешь, будут сложности. Вся надежда на Машу.

— Но как же… И здесь нет факультета композиции.

— Зато после Римкора прямая дорога в консерваторию. Училище ведь входит в её состав. А там тебе хоть композиторско-дирижёрский, хоть вокально-режиссёрский.

Очень смешно, в коляске только и осталось, что заделаться в певицы. Хоть бы вообще взяли. Для начала в училище.

— Поступишь, не дрейфь, — будто прочёл мои мысли Владимир. — Поначалу будет трудно… Всё незнакомое. Я далеко. И твоё положение… Но ты сильная — справишься.

Я уткнулась глазами в брошюрку, спрятав от мужа исполненный неистового страха взгляд. Мне стоило вовремя оставить иллюзии, но уже слишком поздно. Будто не замечая моих эмоций, муж со всеми подробностями стал рассказывать о том, как он добился восстановления на службе, и как удачно встретил в штабе старого товарища, который и порекомендовал ему обратиться к Ветровскому. Он по обыкновению говорил вкрадчиво и негромко, как на наших занятиях. И я мало-помалу успокаивалась, словно переносясь за родной «Красный Октябрь» в отцовский дом. Этим вечером он сказал гораздо больше, чем за всё время, прошедшее с тех пор, как мы покинули Энгельс. И, как бы мне ни было страшно, всё же было так приятно, хоть и слегка странно услышать от мужа слова поддержки. Да, всё-таки худой мир лучше доброй ссоры. Быть может, так и будем жить потихоньку. К тому же он скоро уедет, и я буду здесь полной хозяйкой. Как говорится, муж должен быть хотя бы для того, чтобы понять какое это счастье, когда его нет дома.

— А теперь, пожалуй, самое главное: я успел встретиться с парочкой консерваторских сокурсников. Сейчас они весьма видные члены СК. Показал композиции. Остальные. Часть показывал тогда зимой — в прошлую поездку. Не стал говорить, потому как не услышал от них ничего конкретного, — с неясной интонацией проговорил В.Д. и замер, будто намеренно томя неопределённостью.

— И? Что теперь? — нерешительно вымолвила я, боясь того, что все труды оказались напрасными и не нужными совершенно никому.

— Твои творения назвали эклектичными.

— Экле… что? Что это значит?

— Разнородными, не имеющими определённого стиля. А ещё слишком своеобразными — словно не из нашей эпохи.

— Я знала, что это музыка не для всех и что таким, как они, она не понравится! Не стоило им показывать! — тут же будто в горячке выпалила я. — Зря вы это сделали…

— Да подожди ты! Не кипятись. Эклектика существует и существовала. И в литературе, и в живописи, и в архитектуре. И она не всегда равнозначна чему-то безвкусному и подражательному. В твоих работах никто из членов СК не увидел и намёка на плагиат. Более того, некоторые отметили разноплановость, непохожесть композиций. Не каждому композитору это свойственно, — с нотками плохо скрываемой зависти выдал муж. Ведь его работы были едва ли не братьями-близнецами. — Просто мнения сильно разделились. Пришлось изрядно попотеть, чтобы убедить некоторых товарищей, что новое — порой вполне оправданный риск. И мне это удалось! — победно воскликнул муж, резво вскочив с кресла и достав из портфеля бутылку вина. Его глаза, пожалуй, никогда не излучали такого пронзительного сияния. — Но работ мало, Лиззет. Крайне мало, — ухватился он за поручни кресла и подвёз меня к тахте, стоявшей у журнального столика. И следом плюхнулся рядом, поставив на стол десертный кагор. — Для сборника десяти выбранных ими композиций явно недостаточно.

— Сборника?! — едва вымолвила я, не веря в реальность происходящего, и тотчас забыв о том самом слове, с явным нехорошим значением, ведь, несмотря ни на что, на публикацию моих трудов дали добро. Вместе с тем тут же стал давить груз ответственности перед предстоящим написанием новой музыки, что должна оказаться не только угодной в глазах профессионалов, но и соответствовать духу времени, с чем, по мнению этих людей, В.Д., да и по моему собственному, имеются особые трудности.

— Именно!

— Но… но… десять это ведь уже достаточно. Вы как-то говорили…

— Нужно ещё минимум столько же, а то и в два раза больше. Так сказать, задел наперёд. Тем более, что отбраковка бывает жёсткой. Цензура, сама понимаешь. А ещё нужно будет придумать название.

В комнату робко заглянула Маша:

— Ужин готов.

— Прекрасно! Накрой здесь. Отметим начало новой жизни! Вино из хвалёного Аркашей погребка. А с ним выпью перед отбытием.

Мария подала нам отменное жаркое и угостила пирожками, которые так и не смогла продать утром, а после, с разрешения В.Д., отправилась домой. Наталья Васильевна и Аркашенька, на моё счастье, тоже уехали — ещё днём на именины к какой-то актрисе из того самого театра сатиры и комедии. В.Д. сказал, что брат вот уже десять лет как находится в поиске жены, да всё безуспешно. Забавно. Особенно то, что ищут они её вместе с мамой. Зато сегодня эти двое не попадались мне на глаза — и это прекрасно.

Ужин подошёл к концу, и мы, слегка захмелев, долгое время обсуждали общую тему и посыл моего сборника и проигрывали на разные лады тот незавершённый фрагмент, придумавшейся в поезде композиции, как и прежде потеряв за музыкой счёт времени. Соседи пока не жаловались. Всё же добротная дубовая дверь довольно хорошо изолировала звук. А сама гостиная с высоким, скатным потолком была столь удачной с точки зрения акустики, что прекращать музицирование не хотелось вовсе. Градус неприязни между мной и мужем значительно снизился. Я даже поймала себя на мысли, что скучала по нашей совместной игре и разбору композиций, по его разговорам о жизни и шуткам. Давно перевалило за полночь, а муж, неспешно покуривая и потягивая красное из бокала, всё давал советы относительно нового сочинения, делая особый упор на ритм и тональность:

— Ещё раз напоминаю: не увлекайся минором. Мало кому по душе тоска. Иначе это, — муж окинул взором изобилующий поправками черновик, — постигнет та же участь, что «Лесной дух» и «Хрустальный свет». Само собой, они предпочли «Одержимость», «Алое знамя восхода» и «Огненную капель».

— Ну, ещё бы… Алое знамя — в фа мажоре и писалось исключительно в угоду теперешним идеям. Соцреализм в музыке, — процедила я. Знал бы ты, мой дорогой благодетель, с какой неохотой мне приходилось и приходится выполнять подобные указания. И если мою новую, ещё не написанную, музыку сочтут «безвкусной и подражательной» — не стану пересиливать себя и лезть из кожи вон ради чьего-то удовлетворения и найду тех, кому она придётся по душе. В конце концов, В.Д. точно не стал бы ломать копья на ровном месте, доказывая членам СК, что эти композиции имеют право на жизнь, будь они ему не по нраву. Стану писать для друзей и знакомых, для Вальди, в надежде, что он однажды всё услышит. — А «Одержимость» вообще пустяковина… Вот уж не думала…

— Кроме «теперешних идей», СК учитывают предпочтения простых слушателей. Не всем по душе наши композиторские ухищрения и тем более душевные терзания, — ухмыльнулся Завадский, прекрасно понимавший, что большая часть моих творений вдохновлена, как он любил выражаться, «личной драмой». Ты ведь пока не Шуберт5 с его меланхоличной тоской и смехом сквозь слёзы. Да и тот, как ты должна помнить, дождался, пока музыкальный мир услышит его сочинения лишь незадолго до смерти.

— Да, единственный концерт в Вене в марте 1828 года.

— Ну вот. Так что порой лучше не упрямиться, а прогнуться под систему. А что насчёт названия?

— Надо подумать. Возможно «Последняя весна» или «Холодная весна».

— Опять двадцать пять! Зелёная тоска. И не понимаю, к чему вообще использовать слово «последняя» в первом же сборнике?!

Ну да, где уж тебе понять, почему та весна, которой посвящена большая часть моей музыки, едва ли не стала для меня последней в самом прямом смысле этого слова?

— Будет понятнее, когда утвердят полный перечень композиций.

— Для начала их надо написать. Этот черновик доработаем до моего отбытия. А за пару следующих месяцев тебе надо будет написать ещё хотя бы шесть.

— Но как же?! Вы отбудете, а мне…

— Будешь высылать черновики в письмах. А я направлять их обратно с поправками. А зимой, как раз на твои каникулы, навигация закроется, флот на зимовку встанет, и я приеду — встречусь с руководством СК и договорюсь о публикации. Редакционный портфель сейчас забит, зимой должен быть свободнее.

— А если…

— Никаких если! Ты справишься — я уверен. По правде, большинству из них понравились все работы. Даже те, что я почти не редактировал. Это ли не триумф? Твой и мой, как преподавателя! Но сама понимаешь — над ними своё начальство, и надо научиться отвечать требуемым характеристикам и формам.

— Как думаете, наступит ли когда-нибудь время, когда творчество станет абсолютно свободным?

— Ницше писал: «Бог мёртв». Коммунисты с ним, пожалуй, согласились бы — только место Бога заняла партия.

— Вот только дело совсем не в Боге, а в тех, кто возносит себя ещё выше.

Усмехнувшись, Завадский пожал плечами.

— Любишь ты пускаться в рассуждения, а потом горевать понапрасну. А мир таков, каков он есть. Не трать время на стремление понять пониманию не подлежащее, — подвёл итог В.Д., взглянув на карманные часы. — Давай лучше посмотрим, как разводят мост. Из окна моей комнаты вид просто завораживающий.

Я кивнула, и муж тотчас поднял меня на руки. От вина голова слегка закружилась, и я тотчас передумала, попросив уложить спать, но Завадский живо нёс меня по лестнице, убеждая, что как только увижу зрелище, сразу же отправлюсь в постель. Плесени в его спальне, как ни странно, было даже больше, чем в гостиной, даже несмотря на утреннюю уборку. Муж усадил меня на стул у окна. Какой же спёртый и тяжёлый дух в этой комнате. Первым делом я попросила открыть ставню, и только потом, вдохнув прохладный запах Невы, стала любоваться набережной с фонарями и медленно поднимающимся треугольником Шмидтова моста.

— Красиво…

— Да, романтика.

То, что было дальше, вспоминать нет мочи. Я, действительно, отправилась в постель, вот только не в свою. Он погасил пару горевших в комнате свечей и украл, украл то, что я берегла и хранила. Его мерзкие пальцы, его губы, его дыхание с кислым привкусом сигарет, запах его тела — пот и спиртное, которое он употреблял на сон грядущий почти ежедневно и в дозах, далёких от лечебных. Слегка захмелевшая и отвлечённая рассказами и мнимым участием мужа, я наивно полагала, что просто посмотрю в окно, и он отнесёт меня обратно в гостиную. Простодушно надеялась, что наш уговор в первую брачную ночь остался в силе. Но я не учла, что в этом городе были иные правила, и мне совершенно некому рассказать о его старой связи с собственной студенткой. Да и кто мне поверит? И кому вообще есть дело до того, что было в полутора тысячах вёрст отсюда. Отныне я ненавижу этот чёртов мост, этот красивый, но теперь такой пугающий вид из окна на английскую набережную и адмиралтейскую иглу. Вид, который стоил мне первой ночи с мужчиной. С мужчиной, который мне противен. Противен во всех смыслах этого слова.

Едва сдерживая слёзы, я дождалась момента, когда он оставил меня, тяжело дыша, скатившись на свободную часть постели. А потом, почти до самого утра, в этих затхлых, сырых стенах звучал лишь его громкий храп, а я думала о том, что утратила навсегда. Кто виноват? Моё положение или моя наивность? Вера в добро и человечность? Ожидание того, что кто-то искренне решил помочь? Опороченное имя? Может, причина этого брака — смерть отца и беспомощность матери? Или бедность и отчаянное желание красиво жить? А может страх оказаться жертвами «правосудия» вслед за остальными? Несбывшиеся мечты о Гессах и обида? Сломленная воля, помешавшая начать жить с чистого листа, что почти уже было сделано? В любом случае, кроме себя самой, винить абсолютно некого. Я заплатила за жизнь в столице — красивую или не очень, за училище и за врача, которые пока были лишь на словах. Заплатила своей честью, а Завадский лишь воскликнул от недоумения: «Что? Что за чёрт? Ты невинна?!» и с надменной усмешкой в голосе продолжил: «Чиста и непорочна, аки агнец божий! Была!».

За завтраком муж имел наглость задать вопрос, снова задев моё больное место, обильно посыпав свежую, кровоточащую рану солью:

— Кто ж это вздумал тебя так опозорить?

— Подруга.

— Хороша у тебя подруга, — захохотал он. — Поедем к родным — познакомь. Отблагодарить хочу. За приятную неожиданность.

— Опоздали. Уехала она. Теперь от Сталина благодарность получает, как дочь «врага народа»! — с ненавистью прорычала я, и разочарованный муж прекратил беседу.

Я простила Алевтину, но теперь, после вчерашней ночи, обида вспыхнула с новой силой. Если бы не её сплетни, кто знает, может и вышла бы замуж за какого парня, несмотря на коляску. Но из-за тех кривотолков единственным претендентом оказался Завадский.