Вслед за апрелем. Том 3 — Гранит

Часть 1

—

Столичная жизнь

Глава 1 — Фамильное гнездо

За нами прибыла полуторка, и по дороге от вокзала до нового жилища я во все глаза рассматривала из её окна мерцающие в свете многочисленных фонарей величественные фасады, окна с арочными сандриками, балкончики с коваными перилами или балясинами, скульптуры в виде якорей с цепями, причудливые барельефы, различные изваяния. У входа в большинство зданий реяли красные знамёна и красовались крупные таблички или вывески с изображениями Ленина. Завадский только и сказал, что проезжаем Невский проспект и Дворцовый мост. Затем показал мне Румянцевский сквер с осенней красно-жёлтой листвой и Академию художеств — монументальное и поистине величавое здание с фасадом, украшенным четырьмя массивными колоннами и двумя статуями героев древнегреческой мифологии. Потом было ещё несколько богатых усадеб и, наконец, машина остановилась напротив небольшого, по сравнению с остальными, но оттого не менее прекрасного здания. Два этажа, балкончики с коваными перилами и видом на набережную, и всё это в самом центре такого величественного и необыкновенно прекрасного города! Я и мечтать о таком не смела. Неужели я здесь хозяйка?! Это сказка! Но… но… что это за свет?! Что за тусклый свет льётся из окон? Что за силуэты мелькают за ними?

— Тут кто-то… кто-то живёт?! Вы говорили — дом ваш?!

— Фамильные гнёзда остались в девятьсот семнадцатом, подчас заодно с гнездившимися, — язвительно усмехнулся В.Д. В его голосе звучало разочарование. Не то от того, что недвижимость стала коммунальной, не то от моего непроходимого недомыслия. В самом деле, могла бы и догадаться. Но он мог бы и не врать, не скармливать мне очередную басню. Но и на этом его прикрасы, увы, не заканчивались. Оказавшись внутри, я испытала ещё большую досаду от состояния апартаментов: прохлада, зловонный дух сырости и темнота, несмотря на которую, мне удалось заметить отвратительную, зеленоватую плесень на стенах. В чём на сей раз была причина выдумок? Опять что-то задумал?!

Муж подвёз меня к широкой, двустворчатой двери в левом крыле дома и, с трудом подобрав в полумраке подходящие ключи из связки, принялся её отпирать, мимоходом словно оправдываясь:

— Гостиная. Самая большая комната дома. Она наша. И ещё одна спальная — она же кабинет. На втором этаже.

Рядом скрипнула соседняя дверь, и Владимир, чуть попятившись назад, толкнул в гостиную кресло и чуть задвинул ногой мой чемодан. Я оказалась в проёме, скользнув взглядом по комнате. Хоть в чём-то я ошибалась — это была вовсе не тесная комнатушка без окон, наподобие той, в которой жила в домике, что муж арендовал в Энгельсе. Комната была просто огромной, а из четырёх большущих окон лился яркий свет фонарей набережной. Похоже, уличное освещение служит здесь едва ли не заменой внутреннего. В центре красовался, бликуя глянцем, рояль Якоба Беккера, о котором так много говорил В.Д. Ну что ж, хороший инструмент был для меня одним из главных поводов преодолеть эти долгие сотни километров! Но как играть, когда вокруг столько народу?! В подтверждение моих мыслей из противоположного крыла коридора раздавался гомон голосов, переливистый детский смех, слышался звон тарелок, отрывисто и невпопад всхлипывала гармошка, похоже, забавлялась детвора, а совсем рядом самодовольно зазвучал властный, чуть хрипловатый женский голос:

— Ну здравствуй, Володь! Прибыл и сразу в свой угол? Постучался бы хоть — для порядка.

— Здравствуй, дай хоть дух перевести с дороги.

— Ну переводи, переводи. А Аркашенька в Елисеевский магазин1 поехал. На ужин-то — шаром покати, а тут ведь гостя встречать надо. Я ж с ним на заседании профкома задержалась. Путёвку ему выбила. На июнь. В Крым. Ну, Генка-то хоть вовремя прикатил?

— Угу, — промычал В.Д., наполовину вошедший в гостиную и будто желавший скорее отделаться от набросившейся с разговорами соседки.

— Я ему, псу старому, десятку дала. Ты ж писал, мол, машину надо. Да чтобы грузовую. Ну с этим на комбинате проблемы нет. Вот только на кой?! Вещей-то, гляжу, у тебя племянничек раз-два и обчёлся.

Что?! Это его тётка?! Сюрпризы продолжаются.

— Да я тут это… в письме не писал… решил при встрече.

— Чего не писал? Стряслось чего?

Я сжалась, наконец, сообразив, что к чему, и, услышав приближающиеся шаги, сжалась ещё сильнее. Силуэт тучной и высокой женщины с керосинкой в руках обозначился у порога нашей новой обители. Её лицо и взгляд были едва заметны, но разочарование, заполнившее всё пространство вокруг, не требовало визуального подтверждения. Я не знала о ней, а она обо мне. О новой жене племянника. Такой жене.

— Я женился, тётушка. Это Лиза, — прервал повисшее молчание Владимир и щёлкнул выключатель. — Знакомься, Лиззет, это Наталья Васильевна Лиманова.

Несмотря на жёлтый свет нескольких небольших ламп, лицо тётушки Завадского белело на глазах. Быстро оглядевшись по коридору, она вошла в гостиную, тотчас закрыв дверь. Опёршись о полотно, она уставилась на меня непримиримым, колючим взглядом небольших синих глаз. Я отвернулась к Беккеру. И стоила ли овчинка выделки? Что ещё ждёт меня здесь? Сколько ещё лжи и унижений?

Раздался суровый, а следом уничижающий голос:

— Как… как женился, Володя?! Как?! На ком?!

В голове мучительно забилось желание вернуться домой, оказаться в родном отцовском доме или у Нины Захаровны. Но нет, нет и ещё раз нет. Даже если вернусь — всё будет уже не так. Совсем не так, как прежде.

— Это моё решение, — раздался вкрадчивый голос В.Д., в те минуты показавшийся спасительной благодатью. — И я не намерен его обсуждать. Ни с тобой, ни с кем бы то ни было ещё.

— Но как же… как…

— Тема закрыта. А насчёт ужина — если предложение ещё в силе — отказываться не станем, а на нет и суда нет.

Опешив на несколько секунд, тётушка выкрикнула:

— Ужин ему, ишь чего! Ну, племянничек! Ну, учудил! Вот бы Дмитрий Васильевич поглядел… на сына-дурака. Вот это номер… Ужин им… Кушайте, не обляпайтесь!

Хлопнув дверью, моя новоиспечённая родственница удалилась, а я только и смогла, что нервно рассмеяться ей вслед, всеми силами давя разъедающую обиду. Чужая. Инвалидка. И ничего больше.

— Наберись терпения. Она смирится.

Терпение, терпение, терпение. Я только и делаю, что терплю. Разве недостаточно физического увечья? Разве необходимо терпеть ещё и остальное?

— Отправьте меня домой, прошу. Дайте матери телеграмму и посадите на ближайший поезд. Мне не нужно больше ничего.

Завадский наигранно рассмеялся:

— Ты ещё совсем ребёнок. Неужели не поняла: в жизни всё совсем не так, как мы ждём?

— Это потому, что такие как вы слишком много врут. Я больше не верю! Не верю ни единому вашему слову, Владимир Дмитриевич!

— Дело твоё, — безразлично отмахнулся он, подойдя к чемоданам. — Но мать вряд ли ждёт тебя назад с обломанными рогами. Так что разбирай вещи и устраивайся.

Я отчётливо ощутила, как горло сжимают подступающие слёзы, и, схватив зонт-трость, подъехала к роялю. Лихорадочно откинув крышку и с силой уперев деревянную ручку в педаль, я воспроизвела одной рукой неуклюжее форте-фортиссимо2, прозвучавшее подобно небесному грому. Уши пронзила боль, а стены словно содрогнулись. На несколько секунд в доме повисла едва ли не абсолютная тишина. Лишь слышались за окном порывы ветра и тонкое поскрипывание покачивающихся фонарей.

— Сомневаюсь, что такие выходки понравятся нашим соседям, — процедил В.Д., испепеляя меня взглядом.

— Это ваши соседи и ваш рояль, и раз уж я ваша жена, то буду делать так, когда вздумается, пока не отправите домой.

— Нет, ты не ребёнок. Обыкновенная дура. Я дал тебе шанс выбиться в люди, исполнить мечту…

— Предпочту вбиться обратно. В нелюди. И больше не мечтать.

— Надо поужинать и отдохнуть. А тётушке, брату и соседям привыкнуть к твоему недугу. И ещё: упражняться лучше днём. Пока народ работает. Как бы хорошо ты ни играла — большинству это быстро надоест. Им так замечательно жилось, пока я был в ваших краях.

***

У плиты суетились сразу четверо: три усталые, но довольно вежливые соседки, вокруг которых в ожидании ужина сновала детвора, и Аркадий — двоюродный брат мужа по отцу. Тучный и высокий, как мать, он не менее сурово буравил меня взглядом, но, в отличие от неё, молчал. Лишь спрашивал о том, как добирались, а потом, когда народ разбрёлся по комнатам, рассказывал о каких-то именитых знакомых, выступающих в Театре сатиры и комедии, расположенном на втором этаже здания магазина Елисеевых, а ещё о винном погребе, находящемся там же и в былые времена считавшемся одним из лучших в Европе. Они с В.Д. запланировали наведаться туда завтра днём. Вместе. Ведь без мужа Аркадий не решился совершить покупку. Но судя по некоторым деталям и манерам, я предположила, что дело обстояло в банальной жадности, ещё большей, чем была свойственна моему благоверному. Угораздило же меня попасть в эту семейку. Наталья Васильевна, на моё счастье, ужинать так и не пришла.

Аркадий помог В.Д. передвинуть в угол гостиной кровать, прижившуюся здесь после подселения. Ещё здесь стояла тахта, на которой без особого удовольствия разместился супруг — в его спальне был полнейший бедлам и испорчена кровать. Устроившись на непривычно мягкой пуховой перине вместо жёсткого матраса, что рекомендовал ещё Иван Митрофанович, я долго ворочалась, представляя, как туго мне будет здесь — в этом на первый взгляд красивом доме. А ещё предстоит что-то решить с обучением, и там мне наверняка, точно так же будут не слишком-то рады. Казалось бы, уже четвёртый год, как прикована к креслу, но привыкнуть смогла лишь физически. А душа… душа по-прежнему ищет свободы, только вот стены тюрьмы будто становятся всё выше и выше. В глотке стоял привкус чая с накипью — странный, будто бы болотный. Похоже, водопровод — дело не такое уж и хорошее. В.Д., подобно мне, ворочался, скрипя пружинами старой тахты, на которой не мог вытянуть ноги.

— Расскажите об этом доме, — решилась заговорить я, ведь после нашей перепалки, мы обменялись лишь парой общих фраз, да и те были сказаны для вида — во время ужина с Лимановым. Говорить с В.Д., конечно же, не хотелось, но кроме него у меня не скоро появятся собеседники. Я уже давно не та Лиза, что легко сходилась с людьми. Кресло сделало и продолжает делать из меня совсем иного человека и противостоять этим переменам я, увы, не в силах.

— Постройка XVIII века, как и большинство прочих, — нехотя заговорил супруг. — Принадлежал ещё моему прадеду — крупному коммерсанту своего времени. Он занимался арендой и продажей недвижимого имущества. Дед продолжать отцовское дело отказался, предпочтя военную службу. Служил капитаном линкора. Погиб в Цусимском сражении3, успев выдать мою мать за старшего мичмана, отцом которого был асессор4 городского суда. Брак родителей продлился недолго: в ходе революционных беспорядков, в октябре 1917 отец был тяжело ранен и через несколько недель скончался. Дом, полноправной и единственной хозяйкой которого оказалась овдовевшая дочь классового врага с сынком-пятиклашкой, национализировали. Однако, благодаря дедушкиным связям, нам оставили целых три комнаты: две спальни на втором этаже и гостиную. Жить одной с ребёнком было опасно — подселить могли кого угодно. Поэтому мать через Наталью Васильевну людей нашла. Не арендаторов, нет, — в голосе В.Д. прозвучало нечто похожее на оправдание. — Так, временных жильцов. Служащих с Московского вокзала — проводников, машинистов. Им по суткам между рейсами ночевать негде. Оформляли как временно проживающих родственников — тётка в жилконторе всё утрясала. Там человеку деваться некуда, — муж хитро ухмыльнулся. — Платили они, конечно, исправно. Но не за комнату — за «хлеб да соль», на «коммунальные хлопоты». И главное — народ это был свойский, не болтливый. Своих они не сдают. Всё шито-крыто.

Он умолк, будто прикидывая, что именно лучше пока недоговорить.

— А потом, уже после смерти матери, пришлось одну из спален… уступить. Тётка свела с человеком — инженер с Кировского завода. Ему отчаянно была нужна ленинградская прописка. Для продвижения. Мы оформили это как обмен: он передавал нам свои права на комнату в общежитии, а мы ему — на эту спальню. В жилконторе снова помогли. А он мне — солидную доплату на руки, разумеется. Без расписок. Всё честь по чести. Рисковали, конечно. Но тётка его знала — человек был на виду, скандалить не стал бы. Он и сейчас там живёт. Все думают, что с нами в родстве.

Во время его рассказа я вспоминала историю с отцовским домом: те же «обмены», те же услужливые люди в конторах, те же деньги, оседающие в его кармане под благовидным предлогом.

— После моего отъезда в Энгельс тётка и в мою комнату человека подыскала по той же схеме — вроде как дальний родственник с Урала. Поутру съехал, да бардак устроил, и сетку на кровати прорвал.

Я усмехнулась про себя. Интересно, Наталья Васильевна сделала ему выволочку или она куда более горазда показывать боевой характер на ком-то вроде меня?

— А гостиную всегда берёг. И тётке велел смотреть в оба. Особенно за роялем — семейная реликвия. А Лимановы тут временно, хоть и жильцы настоящие, с договором. Но им хлебокомбинат скоро квартиру выделит. На Среднем проспекте, совсем рядом с комбинатом. А они там люди не последние. Тётка — зам. начальника производства, брат — поставками заведует. А когда съедут, тётка сюда свою пожилую коллегу подселить хочет. Та хоть и пенсионерка, но пока держится, а как сюда переедет, на заслуженный отдых уйдёт. Зав. складом готовой продукции, старушка — божий одуванчик.

Он утомлённо зевнул и умолк. Но в этой тишине явственно слышалось недоговорённое: «Вот и весь сказ о моём наследстве. Ни дома, ни состояния — только схемы, риск и три комнаты в коммуналке, две из которых и продать-то по-человечески не могу».

— Вы ничего не рассказывали, — выдавила я, хотя часть истории была уже не в новинку.

— Ты не спрашивала, — отрезал он, и в его тоне прозвучало не только привычное высокомерие, но и усталое раздражение — от необходимости признаваться, от моей наивности, от всей этой сложной, двойной жизни, что ему приходилось вести.

Но я действительно не думала ни о чём, кроме выгод, что извлеку из этого брака. А на деле каждая из них оказалась столь сомнительной, что хотелось прямо сейчас прикончить себя за столь непростительную наивность. Но разве ничего нельзя сделать?! Нельзя хоть как-то улучшить предстоящую здесь жизнь?

— Раз уж дом ваш, хоть и в прошлом, нужно собрать жильцов и убедить их, что пора навести здесь порядок: вывести плесень, починить проводку и увеличить количество лампочек. Не дело всё время жить в полумраке.

— Ох, ты умная какая! — рассмеялся В.Д. — Или совсем не понимаешь…

— Владимир, не нужно считать меня наивным ребёнком или дурой, как изволили обозвать перед ужином. Я всё понимаю. Это будет недёшево. Столица. Другие цены. Но я поддержу ваши предложения по ремонту дома, а ещё завтра отправлюсь с вами в город, по всем делам, касающимся моего обучения и врача. Если нужно, я готова выделить необходимую сумму или продать что-нибудь из приданого. Но жить с плесенью совершенно не намерена! А ещё мне нужна сиделка.

— Не считать ребёнком или дурой говоришь? И при этом собрать жильцов и убедить их, что нужен ремонт?!

— Я… — внезапное осознание лишило дара речи. Как глупо. Действительно. До чего же глупо! После его рассказа об этих жильцах. Об этом доме.

— Иногда мне кажется — за своими прихотями ты не видишь вообще ничего. И никого. Я решу вопросы как и когда сочту нужным, — сурово и сухо выдал муж. А твоя задача: сдать вступительные экзамены, начать учиться и продолжить писать музыку. Сиделку… сиделку подыщу, — озадаченно произнёс супруг и через несколько минут громко захрапел.

Глава 2 — Насущные вопросы

В.Д. встал очень рано, навёл порядок в спальне на втором этаже и починил сетку на постели. Когда я проснулась, он уже читал газету, сидя в кресле у окна, гладко выбритый и одетый в свой лучший парадно-выходной костюм. Вопреки всем моим настойчивым просьбам отправиться вместе в город, который едва успела рассмотреть из окна поезда и по дороге к нашему жилищу, муж оставил меня одну среди незнакомых людей. Не представляю, к кому обратиться, когда захочу справить нужду. Косые взгляды и некая враждебность вызывали желание вообще не высовываться из гостиной. Даже рада, что поутру почти все разошлись на работу и по делам. Я подъехала к роялю. Напротив располагался камин, над которым супруг уже успел повесить картину с розами, напоминавшую о том ужасном дне, когда сделал мне предложение. Слева от камина стояла тахта и несколько кресел. Моё спальное место — узкая кушетка, как в госпитале, размещалась в самом дальнем и укромном углу. Всё необходимое рядом: постель, рояль, круглый, полированный столик с резными ножками, за которым буду писать родным письма. Надо сообщить маме и Шуре, как устроились. Но это позже. За недельную дорогу я неимоверно сильно истосковалась по клавишам, и потому засела за Беккер, проигрывая придумавшуюся в поезде мелодию и записывая ноты в тетрадь.

Я застряла на одном из фрагментов, раз за разом воспроизводя его то так, то эдак, как вдруг раздался стук в дверь. Ну вот, кому-то уже невмоготу слушать мои импровизации. И как В.Д. вообще представляет себе возможной мою учёбу?! Вопреки опасениям, за дверью прозвучал взволнованный, девичий голосок:

— Я от вашего мужа. Сиделка.

— Входите! — не менее взволнованно отозвалась я, повернувшись к двери.

Представшая передо мной особа была примерно моего возраста, даже младше.

— Здрасти! Я Маруся, — дружелюбно и немного робко представилась девушка.

— Добрый день. Елизавета. Можно просто — Лиза.

Тряпчонки на девушке были очень ветхими, но при этом чистенькими и безупречно выглаженными. Из себя она была очень миловидной. Светло-русые волосы, ясные, голубые глаза, точёный стан и высокий рост. Вовсе не удивлена, почему Завадский её нанял. Как это мерзко! С другой стороны, она может отвлечь его от меня до того, как он найдёт себе очередную Ильину Ленинградского розлива.

— Это вам от мужа, — тотчас протянула мне девушка что-то в красивой обёртке с лентой.

Я изумилась, развязав свёрток, в котором лежали мочалка и душистое мыло. Странно, что В.Д. так разорился. Недоброе чувство сжало сердце.

— Он сказал — вы вчерась с дороги. Надо бы выкупатьси, а помочь было некому.

— Но… — слегка растерялась я, хоть к помощи посторонних в подобных делах после жизни у В.Д. в Энгельсе уже привыкла. Тем более эта девушка гораздо приятнее его соседки, и лучше уж пусть меня купает она, чем муж. А может, я, к собственному восторгу, стала ему омерзительна после того, что всю дорогу до Ленинграда и уже здесь любимый муженёк помогал мне справлять нужду. Всякий раз это вызывало просто неописуемый стыд, отчего я почти перестала есть и пить, усохнув, как таранка.

— Не волнуйтись, сейчас управимси, хозяйка!

Так непривычно — «хозяйка», но весьма приятно. Моё аристократическое происхождение даёт о себе знать. Пока я расплела косы и приготовила сменное исподнее и свежее платье, Мария ушла в кухню — греть воду. Девушка завезла меня в ванную комнату, помогла раздеться и на удивление умело переместила из кресла в купальню. Похоже — опытная, и руки сильные. Хотя с моим бараньим весом ей должно быть не так сложно. Погрузившись в тёпло-горячую воду, я с блаженством выдохнула. Как же это приятно — впервые в жизни выкупаться в ванне, вместо тесных корыт, ушатов или бочек. А ещё лучше то, что можно просто расслабиться и плескаться, как в реке или озере, только очень тёплом и с нежным, цветочным запахом мыла. А когда станет прохладнее, можно попросить Машеньку добавить немного кипяточка.

Маша помогала тереть спину. Смущённо разглядывая моё лицо и тело, она неожиданно произнесла:

— Вы очень красивая, но уж больно тощенькая. И кожа у вас такайта светлая. Белоснежная.

Я изумлённо уставилась на неё, вспомнив, как говорили о моей красоте Гессы. Зачем она это сказала?! Ностальгия тотчас захлестнула меня с головой. Вилфрид. Вальдемар. Ни один из них меня, наверняка, уже и не помнит. Володя так и не сумел простить обиды, а Фриду просто нет и никогда не было до меня дела. Я им не нужна и безразлична, какой бы красивой ни была. Как хотелось бы объяснить всё только стыдом, обидой или принципами, но всё ещё проще и прозаичнее. Инвалидка есть инвалидка. И ничего больше. Никогда.

— Простити, — смутившись от моего пристального взора, произнесла Мария, виновато опустив глаза.

— За что? Сказала, что думаешь. Не все решаются сделать комплимент. Это хорошая черта. Ты тоже очень мила и нежна. Замужем?

— Нет, рано ещё. Мине только 17. А так бегаит за мной один малый, но не до него мине. Матери помочь нужна.

— Ну и правильно, не торопись. Это меня вот обстоятельства заставили, — покосилась я в сторону коляски. Буду говорить этой девушке всё. Пусть передаёт Завадскому. Но почему-то мне показалось, что могу ей довериться.

— Вы не любити хозяина? — бездумно спросила она, и тут же стала смущённо извиняться.

— Нет, не люблю.

— А как же вы… как вы с ним спити? — девушка краснела, но любопытство брало верх.

— У нас ничего не было и нет. Я люблю другого.

— Значит вы ещё девушка?

Внутри забились стыд и волнение. Сказать ей правду или солгать?

— Нет, — решила выдать то, в чём был уверен Завадский. — Однажды я была с тем, кого люблю.

Внутри всё содрогнулось и затрепетало. Я ни разу не говорила и не думала об этом, разве что вспоминала последний, наполненный слезами безысходности поцелуй. Но сейчас я расплывчато представила Гесса здесь — рядом со мной под толщей воды. Мой милый Лучик, ты ли это? Эти пальцы, скользящие по моей коже. Они ласкали скрипку или обнимали кисть? Сверкающие капельки, падающие с пшеничных прядей на мою белоснежную грудь. Чьи это волосы? Чья улыбка, ускользающая из виду после нежных поцелуев? Чьи глаза, что жмурятся от ярких лучей из узкого оконца рядом? «Вальди?» — шепчу я в мыслях, но он не отзывается, а лишь растворяется в блеске воды и солнца.

Слёзы подступили к горлу, и я, не в силах себя остановить, стала плакать, закрыв лицо рукой. Это короткое видение так прекрасно, но теперь мне невообразимо горько и стыдно. Я давала клятвы одному, но в грёзах продолжают жить оба. Единственное, что известно наверняка — всё останется лишь грёзами. Навсегда.

— Ш-ш-ш, не плачьти. Ща я вас вытащу, вы вся труситесь.

Достав меня из ванны, Мария помогла обтереться и одеться, а затем отвезла обратно в гостиную. Пока я расчёсывала локоны, сидя напротив трельяжа, девушка по-прежнему меня разглядывала, попутно вытирая пыль с зеркала и видавшей виды столешницы. Вспомнился туалетный столик Полянской из морёного дерева. На нём вот так же стояли ныне ставшие моими шкатулки с украшениями из серебра, позолоты и золота, с диковинными камнями: гранатом, янтарём и лазуритом. Они не столь ценны для ювелиров, как, к примеру, сапфиры или алмазы, но так необычны и будто загадочны, а их значение не менее интересно. А вот и обруч с цветами. Тот самый, что надела в наш с Вальди первый и единственный день, почти полностью проведённый вдвоём. Что стало с моим милым мальчиком? Как живёт? Смогло ли хотя бы слегка выцвести клеймо позора, как выцвело моё?

— У вас очень красивые волосы. Смоляные. Густющие. Коса, поди, у руку?

Не понимаю, почему она мне всё это говорит. Простое подхалимство, или я и вправду её так восхищаю?