Злая Зима. Первые Заморозки

Глава 1. Гана

28‑й день месяца Берёзозола 7489 года от сотворения рода1[1]должен был запомниться Гане ощущением триумфа и заслуженной всепоглощающей радости, но запомнился липким, будто мёд, напряжением и горчащим на языке разочарованием. Празднество, устроенное в честь её мужа, ставшего сегодня Великим Князем, сменилось тризной. Пока простой люд на улицах Столичного Княжества пел песни и водил хороводы, славя нового правителя, ближнее окружение поднимало кубки в память о его предшественнике.

— Славным мужем был твой батюшка, — рассуждал Милорад Тихомирович, отрезая кусок сочной медвежатины. — И князем достойным. Ты уж не посрами его памяти, Владимир.

Гана запивает недовольство брусничным морсом, изнывая от желания напомнить великокняжескому тысячнику, что они находятся в трапезной, а не на Моранином Кургане и говорить здесь следует о живых, а не о тех, кто ушёл в Навь. А уж с тем, как достойно править государством, новый Великий Князь сам разберётся. Однако Владимир к нравоучительному тону своего шурина относится более чем спокойно, отвечая с рассеянным добродушием:

— Не посрамлю, слово даю. Править Великим Княжеством буду справедливо, по совести, да по воле богов.

Разодетая в вышитый драгоценностями сарафан и праздничный венец, Гана чувствует себя неуместно среди своих родичей, пусть и не кровных, облачённых в траурные одежды. Её свёкор почил почти три месяца тому назад – пора бы перестать упоминать его имя при каждом удобном случае и вспомнить, что они собрались сегодня не оплакивать усопших, а чествовать живых. Однако едва ли Владимиру сегодня удастся получить хоть малую толику того внимания, которым всегда был окутан его покойный отец. Все беседы только и сводились к тому, насколько мудрым правителем был Игорь Владимирович и как важно продолжить начатое им дело.

В целом с этими словами сложно поспорить. Гане нравился её свёкор и его умение удерживать все принадлежащие государству княжества в своём крепком, будто бы выкованном из железа, кулаке. Вот только жить в тени этого человека порой было тягостно. Вот и Владимир как будто бы успел смириться с этой участью и охотно поддакивал в ответ на все слова своих родственников. Словно шапка Мономаха, возложенная на его чело, ничего не поменяла, и он по‑прежнему оставался не Великим Князем, а его непримечательным, подающим слабые надежды сыном.

Милорад Тихомирович не желает прекращать воспитательной беседы, продолжая расспрашивать Великого Князя, будто простого школяра:

— Ты ведь разумеешь, что сейчас как никогда важно показать, что дело твоего отца живо и будет жить? Нельзя дозволить князьям из отдалённых земель своевольничать. А то, как говорится, кот за дверь – мыши в пляс.

— Конечно, разумею, — Владимир кивает этим словам с неизменно мягкой улыбкой. — Вот только мне видится правильным дать людям возможность самим выбрать, кто будет ими править. Достойный князь почувствует ответственность за доверенные ему земли и будет служить народу яро и преданно.

Милорад Тихомирович давится куском медвежатины и заходится в приступе кашля, указывая рукой на ковш с морсом. Его супруга, по совершенно случайному стечению обстоятельств приходящаяся сестрой Владимиру, тут же вскакивает со своего места и спешит угодить мужу. Гане тошно от этой женщины – такой услужливой, безвольной, готовой повиноваться и словно бы ожидающей, когда её пальчиком поманят выполнять очередную прихоть. Вдвойне тошно, что, будучи совершенно непохожей на своих властных родителей, она своей мягкостью и глиняной податливостью напоминала родного брата.

Сделав несколько жадных глотков, дабы кусок пищи перестал царапать горло, дружинник обращает на Владимира снисходительно‑весёлый взор голубых глаз:

— Насмешил, княже. Повеселил на славу.

— Рад это слышать, Милорад. Вот только я говорил совершенно серьёзно.

Тот морщится при упоминании своего имени. Славный воин, не раз проявивший себя в бою и завоевавший авторитет среди сослуживцев, он предпочитал прозвище, данное ему дружиной, — Громобой. Вот как называли этого рассудительного при планировании и безжалостного в поединке человека. Что ж, такое имя подходит ему и правда больше данного при рождении.

— Ты, конечно, Володя, отчасти прав. Князь, которого выберет народ, все дела… Вот только тут есть две беды. Первая заключается в том, что народ в дальних княжествах у нас не особо-то образованный и прозорливый. Им какой‑нибудь шустрый малый наобещает всего да побольше – они уши и развесят. Изберут не доблестного и преданного, как ты тут рассказываешь, а вчерашнего лиходея‑разбойника.

На Владимира пыл, с которым говорит дружинник, не оказывает ровным счётом никакого влияния. При всей своей мягкости Великий Князь обладает также невозмутимостью и тихой, спокойной уверенностью в том, что говорит и делает. Будь на его месте кто‑то другой, ринулся бы спорить, а Владимир лишь мягко подталкивает Громобоя продолжать свои рассуждения:

— Ты про вторую беду не рассказал.

— А вторая беда, она даже пострашнее будет, — насупившись, отвечает дружинник. — Вот представь: пустили мы с тобой всё на самотёк. И навыбирает наш народ себе князей да посадников, одного лучше другого. А тут у нас Великий Собор, на который съедутся со всех княжеств вот эти самые выбранные народом добры молодцы. И вместо того чтобы поддерживать твои решения, начнут палки в колёса вставлять. А то и вовсе тебя из Великих Князей взашей погонят!

Как бы ни была Гана согласна сейчас со всем сказанным, ей хотелось услышать от мужа хоть что‑то в защиту его собственных убеждений. Увидеть в нём не прежнего знакомого ей покладистого Владимира, а Великого Князя – пускай добросердечного, но сильного, способного заткнуть собеседника за пояс. Однако её муж вновь поступает по‑своему. Вместо протестов он бросает взор на жену Громобоя и беззащитно взывает к её помощи:

— Оленька, сестрёнка моя, ты чего меня от мужа своего не защищаешь? Гляди, как накинулся! И чего я ему сделал только?

На круглом лице Ольги появляется робкая улыбка – едва ли не первая за этот вечер. За последние месяцы она ни разу не позволила себе забыть о трауре по отцу, хотя едва ли была его любимицей. Одетая в чёрный сарафан поверх белоснежной, лишённой всякой вышивки рубахи, с накинутым на плечи белым платком, она предпочла богатому очелью довольно скромный повойник, подчёркивающий её статус замужней женщины. Ни одного украшения, даже скромной нитки бус, дабы не запятнать свой идеальный образ горюющей дочери.

Ольга вообще старалась во всём быть лучшей: кроткая жена, не смеющая и слова мужу поперёк молвить, хорошая мать, воспитывающая детей без лишней помощи нянек, послушная дочь…

Поймав на себе пристальный взгляд Ганы, Ольга озабоченно хмурится:

— Что с тобой, сноха? Глядишь так странно. Устала али разболелась?

Взор всех присутствующих тут же устремляется на Гану. Спохватившись, она откладывает в сторону столовые приборы и принимается тереть виски, будто бы измучавшись от головной боли. Отчасти так оно и было. Её очелье, богато украшенное тяжёлыми височными кольцами, было донельзя красивым, но крайне неудобным. Гане бы переодеться, вот только не пристало оставлять родственников за столом в столь важный день, как и сидеть простоволосой за праздничным столом. А семейство Огневич‑Миролюбовых к традициям относится с особым трепетом.

— Не переживай, Олечка, всё хорошо, — кротко улыбнувшись, отвечает Гана. — Просто притомилась немного, день был долгим.

Эта реплика ничуть не умаляет интереса присутствующих, а, напротив, подогревает его, как вовремя подкинутые в костёр дрова. На этот раз взор на неё обращает уже свекровь. Недовольно поджав тонкие, подведённые тёмно‑бордовой помадой губы, Услада Олеговна произносит с нескрываемой насмешкой:

— Так, может, стоило поменьше каменьев на себя навешивать, невестушка? А то народ, чай, ещё подумает, что мы всю Великокняжескую казну вскоре на цацки да наряды истратим.

Гана проглатывает эту колкость, отвечая на неё елейной улыбкой и безукоризненным сладкоречием:

— Благодарствую за заботу, матушка. Народ может не волноваться: украшения были подарком от моего батюшки в честь праздника. Да и грех было в непотребном виде выйти с мужем в столь значимый для него день. Правда, Володенька?

Интересно, отчего у свекрови сведёт челюсть сильнее? От этого столь непереносимого ей уменьшительно‑ласкательного «Володенька» или от упоминания родного отца Ганы, которого в Столичном Княжестве отчего‑то не жаловали? Щёлкнуть Усладу Олеговну по острому носу не только приятно, но и полезно. У родни Владимира есть удивительная особенность – считать себя единственными власть и богатство имущими во всём государстве. Приходится напоминать о том, что княжеств в их стране аж целых тринадцать.

— Ну что ж, — на этот раз куда более спокойно произносит свекровь, — князю Старицкому низкий поклон. Но не нужно забывать о том, что в стране сейчас траур. Стоит проявить скромность и разделить с народом его горе и тяготы. Такого правителя, как мой покойный супруг, будут помнить ещё долгие годы.

Хочется возразить, что помнить его будут в первую очередь как редкостного самодура. Вот только Гане действительно нравился покойный свёкор. Колкостей она от него за четыре года наслушалась куда больше, чем можно было ожидать от Услады Олеговны в ближайшие пару десятков лет. Однако в его словах не было желания нанести душевную обиду. Скорее – простое стремление подтрунить, указать на ошибку в суждениях или деяниях. Игорь Владимирович был человеком прямым, жёстким, порой даже жестоким, но честным и не терпящим наличия двойного дна. Пусть говорил он порой и грубо, зато поступал всегда по совести.

А вот супруга его, наоборот, была женщиной интеллигентной, невероятно образованной и величественной. Слова выбирала словно бисер, но действовала хитро и исподтишка. Одна отрада: особого веса Услада Олеговна при живом муже не имела, будучи задвинутой на задний план его крепкой, могучей рукой. Но теперь, сделавшись вдовой прежнего и матерью нового Великого Князя, она может почувствовать твёрдую почву под ногами и начать совать свой породистый нос куда не следует.

— Матушка, ну что ты и правда взъелась‑то на Ганку? — любезно воркует Владимир. — Она ж как лучше хотела. И гулянья в Столице помогла организовать, всё согласовывала, в казначейство через день носилась. Старается, княгинюшка моя!

Услада Олеговна дарит сыну натянутую улыбку, поднимая чашу с брусничным морсом. Остальные следуют её примеру. Гана, если честно, предпочла бы плеснуть себе чего‑нибудь покрепче, вот только в роду Огневич‑Миролюбовых не было принято пить напитки, дурманящие голову сильнее липового чая. Оставалось воздавать мысленные молитвы всем шестерым богам в надежде, что весь этот балаган скоро закончится и можно будет спокойно пойти к себе в горницу и открыть бутылочку добротного хайаского коньяка.

То, что мечтам не суждено сбыться в ближайшие часы, стало понятно, стоило тяжёлым дубовым дверям трапезной распахнуться, пропуская внутрь двоих мужчин. Хотя мужчиной можно было назвать лишь одного из них: второй был ещё слишком юн для подобного чина. Первый из вошедших сразу же склонился в земном поклоне, как принято делать в присутствии членов великокняжеской семьи:

— Здравия хозяевам! — в голосе его сквозил весёлый задор, столь чуждый царившей в трапезной траурной обстановке. — Принимайте доброго гостя! Княжич Вадим Владимирович собственной персоной прибыл.

Услада Олеговна и Ольга Игоревна чуть ли не наперегонки кинулись обнимать любимого внука и племянника. И куда только все деланные манеры подевались? Минутой назад чуть ли не мизинчик оттопыривали и похоронным плачем надрывались, а теперь столпились вокруг отрока, слюнявя тому щёки и умиляясь, что растёт чадо не по дням, а по часам. То, что чаду уже семнадцатый годок идёт, в расчёт не принимается.

— Вадим, что ж ты так поздно‑то?! Мы тебя к началу трапезы ждали.

— Простите, задержался с матушкой. У них в храме такие пироги отменные сегодня были, я и для вас угощения взял, — Вадим с улыбкой протягивает круглое блюдо, накрытое белым полотенцем с рунической вышивкой.

Услада Олеговна принимается нахваливать гостинец, как будто бы и правда любила выпечку, а не презрительно отодвигала её от себя в стремлении сохранить фигуру. Видимо, для неё внимание бывшей невестки было дороже точёной талии.

— Так что же она сама к нам не пожаловала?! Мы её всегда рады видеть.

Порой у Ганы складывалось ощущение, что её саму в этом тереме любят гораздо меньше, нежели бывшую жену Владимира. Что было весьма странно: ведь их брак просуществовал совсем недолго и распался, когда мать Вадима решила оставить мирскую жизнь, а вместе с ней – любимого мужа с сыном – и уйти послушницей в Храм Макоши.

Такой поступок хоть и имел законные основания, вызвал множество слухов и недомолвок. И всё же Услада Олеговна, не будучи человеком набожным, всегда говорила о бывшей невестке с материнской теплотой и искренним уважением. В то время как Гана удостаивалась в лучшем случае просто уважения.

— Я звал матушку к нам, но у неё в храме постоянно забот полон рот, особенно по праздникам. Она, кстати, велела всем кланяться. Особенно тебе, батюшка, — Вадим, неукоснительно вежливый и воспитанный, глядя отцу в глаза, отвешивает низкий поклон, касаясь кончиками пальцев деревянного пола. — Поздравляю тебя, Великий Князь. Долгих лет правления тебе. Да благословят тебя боги.

Владимир, тронутый всей развернувшейся перед ним картиной, поднимается со своего места и идёт к сыну, чтобы крепко обнять. Он прижимает Вадима к себе и запускает пятерню в русые волосы, такие же, как у него самого. Услада и Ольга вьются рядом, умиляясь происходящему и зовя мужчин за стол. Однако прежде чем занять своё место подле любимой бабушки, Вадим направляется к Гане, чтобы как следует поприветствовать её. Наклонившись, он кротко обнимает женщину за плечи и целует в щёку:

— Дозволь поздравить, Княгиня‑Матушка! Ты сегодня прямо красна девица, глаз не оторвать!

От добрых слов и таких искренних объятий всё накопившееся раздражение тут же отступает подобно морской волне. Молодой княжич умеет расположить к себе. Обаятельный и улыбчивый, Вадим обладал разоружающей искренностью. Хотя, казалось бы, в шестнадцать лет впору показывать характер и начинать зубоскалить над старшими. Ан нет: всегда у него и слово доброе найдётся, и поразительная, не свойственная большинству мужчин чуткость.

Вот и сегодня, стоило ему войти в трапезную, как всё напряжение, неловкость и ощущение недавнего траура тотчас испарились. Даже Услада Олеговна разулыбалась, позабыв натянуть полюбившееся за последние месяцы скорбное выражение лица. Видимо, последним она готова была вдоволь угощать Гану, но никак не любимого внука.

Во всей этой суматохе они как‑то позабыли об опричнике, что тенью затаился в углу трапезной. Ему впору было бы покинуть семейное застолье, оставив доставленного им княжича в кругу близких. Однако стоило ему направиться к дверям, как его останавливает недоумённый глас Владимира:

— Аспид, друже, а ты куда?

— Служба зовёт, Великий Князь. Да и негоже мне вашим посиделкам мешать. У вас тут все свои сегодня, как погляжу.

От напускной любезности Гане хочется закатить глаза, но воспитание и выдержка не позволяют опуститься до такого плебейства. Аспид, отвечая отказом, словно напрашивается на приглашение. «Негоже ему застолью семейному мешать» – надо же было такое молвить! Будто они тут пса голодного со двора гонят. Владимир тоже хорош – простого опричника приглашать к столу. Гана уже не в первый раз замечает, что её супруг испытывает явную симпатию к этому мрачному, напоминающему голодного вурдалака мужчине с тёмным взором и хитрющей улыбкой.

— Скажешь тоже! — разводит руками Великий Князь. — Мешать он будет… Брось, Аспид, садись давай с нами. Мотался весь день, устал, поди. Уж у нас разносолов не убудет!

Ольга тоже принимается поддакивать, упрашивая Аспида остаться с ними, да и Вадим с радостью вторит этой просьбе. Будто перед ним не простой опричник, а дальний, но горячо любимый родственник. Даже Громобой норовит улыбнуться Аспиду, давая понять, что он здесь желанный гость. Кажется, единственной, кто в полной мере разделяет сейчас недоумение Ганы, оказывается Услада Олеговна, недовольно поджавшая тонкие губы. Весьма неожиданный союзник.

Гана накрывает ладонь Владимира своей, призывая его остановиться, и старается говорить так вкрадчиво, как только умеет:

— Полно тебе, свет очей моих, так на доброго человека наседать. У нашего дорогого гостя явно дела есть, раз он отказывается. А мы его тут задерживаем.

Аспид устремляет на неё свои тёмные, будто дно колодца, очи и отвечает с неожиданным весельем в голосе:

— Права, права, Княгиня‑Матушка! Чего ж это я Великому Князю‑то отказываю?! Да и какая служба у опричника, окроме исполнения долга перед государем? Раз требует остаться – останусь! Ты уж не гневайся, княже, что сразу сплоховал. Как говорится, не вели казнить, вели миловать!

Владимир лишь смеётся в ответ на этот балаган, жестом указывая челяди, чтобы принесли гостю всю необходимую утварь для трапезы. Аспид усаживается подле Громобоя, как служивый со служивым. Только один – опричник, причём из чёрных, а второй – старший дружинник, умело метящий на должность Великокняжеского воеводы.

Гана решительно оставляет морс в стороне и тянется за квасом. В нём хоть какие‑то градусы имеются.

— Вадим, как учёба?

Голос Услады Олеговны мягок, но вкрадчив. Успехи внука всегда волновали её. Порой даже больше достижений собственного сына.

— Всё хорошо. Взял больше дополнительных часов по английскому, — Вадим весь светится от уделяемого ему внимания. — Учитель говорит, что с моим уровнем я смогу легко поступить в один из ведущих университетов Штатов.

Эта реплика вызывает оживлённый интерес со стороны родичей, ратующих за то, чтобы Вадим учился за границей. Как будто все забыли, насколько возражал против такой затеи покойный Великий Князь. Поглядите только: как про политику говорить – так всё «Игорь Владимирович, да Игорь Владимирович». А как княжич решил в Штатах учиться – так сапожки сафьяновые прямо в воздухе на кроссовки заморские сменили!

— Молодчина, сынок! — Владимир весь светится от переполняющей его гордости за сына. — Надеюсь, с остальными предметами сложностей нет?

Увидев, что Вадим от этого вопроса как‑то поник, Гана решает воспользоваться моментом и напомнить, в честь чего они собрались сегодня за столом:

— Володенька, будет тебе допросы чинить! Он и так старается, головы от книг не поднимает – дозволь хоть в праздник от учёбы отдохнуть. Давай лучше за тебя, сокол мой, чаши поднимем.

Её предложение встречают с неожиданным задором. Всё же появление Вадима принесло ощущение лёгкости и праздности в привычную духоту Великокняжеского терема. Поразительно, насколько сильно были готовы окутать любовью и заботой княжича и насколько прохладно относились к самому Великому Князю. Хотя, казалось бы, отец и сын так похожи друг на друга!

Гана украдкой глядит на них, мысленно сравнивая. Оба высокие, крепкие, ладно сложенные. У обоих густая копна русых волос на голове, открытые приветливые лица. Даже родинка над губой одинаковая. Разве что глаза у Владимира голубые, а у Вадима золотисто‑карие – в матушку. Красивые оба, загляденье просто. Володя, правда, поправляться недавно начал, но ничего. Дела государственные быстро вернут ему былую форму.

— Ганочка, как сыночек твой? Зубки режутся? — решает проявить участие Ольга.

У неё все вопросы сводятся к детям – так уж устроена эта женщина. Вся в семье, в быту. Аж противно.

— Неделю назад резались, сейчас уже полегче, — отвечает вежливо, с деланно ласковой улыбкой. — Благодарю тебя, Оленька. Твои‑то как?

Золовка тут же принимается болтать без умолку. Благо, слушать можно вполуха. Ольга о своём выводке может трещать без устали, не обращая на собеседника ни толики внимания. У них с Громобоем уже трое детей, и вряд ли они на этом остановятся. Глядя на эту пару со стороны, может показаться, что деспот‑муж заставляет свою супругу без конца рожать, вот только едва ли во всём княжестве сыщется женщина, готовая с такой прытью дарить новую жизнь.

Гана наливает себе ещё кваса, рассуждая о том, возможно ли им напиться. Неожиданно она ловит на себе взгляд Аспида. Тот заговорщицки улыбается и без зазрения совести подливает себе в чарку нечто таинственное и явно спиртосодержащее из маленькой фляги, которую он ловким, отточенным движением прячет в складках своего кафтана. Вот же стервец! Не зря Аспидом прозвали: сегодня себе зелья заморского плеснёт, а завтра кому‑другому отраву в чай!

Не нравится этот опричник Гане, ох не нравится. Не успел приехать из дальних земель, как тут же изловчился в опричнину попасть, да ещё и в особое «чёрное» подразделение, приближённое не только к делам Великого Собора и Боярской думы, но и к самой великокняжеской семье. Такой молодец лихо по головам пойдёт, дабы ножки не промочить.

И как Владимир сам этого не видит? Приятельствует с Аспидом, за один стол с семьёй усаживает – того гляди, и вовсе лишнего трепать языком начнёт. Надо бы напомнить мужу об осторожности.

— Вадим, а я чего‑то в толк не возьму: ты что ж, и правда в Единые Штаты учиться поедешь? — Милорад Тихомирович подпирает щёку рукой, внимательно, даже испытывающе глядя на отрока. — И чего только вспомнил? Неужто тоже тайком себе чего в морс плеснул, вот и потянуло на задушевные разговоры?

— Если успешно сдам экзамены, то поеду, конечно, — княжич говорит спокойно, не чувствуя никакого подвоха.

Громобой недовольно кряхтит, отрезая себе добрый ломоть ароматного мясного пирога. В семье Огневич‑Миролюбовых вообще испытывают какой‑то особый трепет к дичи: томлёная медвежатина, зайчатина, приготовленная на углях, тонкие ломтики косули, утка, начинённая яблоками и брусникой, разнообразные мясные пироги, щучьи котлеты.

Гане, привыкшей к большему количеству овощей и зелени, такой праздничный стол грозит несварением.

— Вот чем тебя наши академии не угодили? — едва прожевав пирог, бубнит Громобой. — Чего тебе на этом Западе делать? Не столько уму‑разуму научат, сколько хлестать заморский виски да про демократию несуществующую рассусоливать. Да и отцу спокойнее будет, коли ты здесь останешься, — не придётся за твою безопасность день и ночь трястись.

Владимир неожиданно вступает в этот спор, парируя с доброй, искренней улыбкой в голосе:

— А вот здесь ты не прав, друже. Я хочу, чтобы сын получил хорошее образование. У нас академии хорошие, спору нет. Но и на Западе, говорят, не хуже. Вот выучится Вадим, вернётся с новыми знаниями, нам расскажет, что да как.

Дружинник недовольно хмурит густые, низко нависшие над синими глазами брови:

— Ты что же, князь, думаешь, у них там чему‑то полезному научить могут? Ну, гляди: отправишь его в Штаты – он там вмиг нахватается всякого вольнодумия.

Владимир лишь плечами пожимает в ответ на это:

— Может, именно этого западного вольнодумия нам и не хватает. Выучится, поглядит, разузнает, чем люди за пределами нашей родины дышат. И будет у нас потом новый, мудрый Великий Князь.

«Новый Великий Князь… Ну, конечно. Старый‑то уже целые сутки правит, поди, устал», — думает Гана.

Как же так получилось, размышляет она, что не успел её супруг возложить на себя Шапку Мономаха, как уже подыскивает себе достойную замену? А все остальные за этим столом делают вид, что так и надо. Будто бы Владимир Игоревич сделался Великим Князем лишь на время, покуда достойная замена не подрастёт. А достойная замена уже тут как тут.

Ежели всё и правда так, немудрено, что на Гану как на пустое место глядят. Она тут – так, в качестве украшения. Ни ей, ни её сыну власти не видать, как своего носа.

Гана с завистью глядит на Аспида. Ей бы сейчас содержимое его фляги – ох как пригодилось бы.

Глава 2. Гнёт

Драить полы в храме – дело утомительное и, самое главное, неблагодарное. Даже если отмыть и отполировать их до состояния, чтобы можно было без труда увидеть собственное отражение, жрецы и прихожане своими сапожищами за пару часов сведут все усилия на нет. И придётся корячиться заново: на следующий день, и на следующий за следующим, и так – до конца недели, пока не истечёт срок назначенного наказания.

И угораздило же так опростоволоситься! Главное, в куда более сложных и опасных ситуациях ноги уносить успевали, а стоило спереть самовар на ярмарке – так лихоборцы мигом подоспели! И чего только Соловей к этой утвари прицепился? Нет, чтобы кошелёк у кого подрезать или полные карманы баранок с конфетами набить. Народу‑то на ярмарке тьма: рты раззявят, за содержимым своих кафтанов следить перестают. А за сладости их бы точно ловить никто не стал. Да и кто считать‑то будет пару недостающих баранок?!