Злая Зима. Первые Заморозки

— И однокласснице позвоним, узнаем, правда ли ты у неё была и чем там занималась. Может, не уроки делала, а дурью маялась.

Здесь тоже опасаться нечего: она действительно заходила к Раде сегодня. Главное, чтобы не начали расспрашивать слишком уж дотошно – во сколько пришла и во сколько ушла. Это вряд ли: никому не хочется прослыть в глазах общественности слишком уж властным и контролирующим родителем. Это дома, за закрытыми дверями, детям можно допросы чинить. На людях принято изображать любовь и понимание.

— Ты мне лучше, голубушка, про другое поведай, — от такого издевательски‑насмешливого тона и пристального взгляда спина покрывается холодным потом, — что это за книжонку ты такую раздобыла интересную? А?!

Не повезло. Как бы Властимира ни упрашивала дядю не выдавать её находку отцу и как бы тот ни кивал ей с понимающей улыбкой, всё же поведал брату о случившемся. Ну почему взрослые сперва говорят, что к ним можно обратиться за помощью, а потом бегут и треплют языком направо и налево, прекрасно зная, как тебе за это влетит?! Видимо, это одна из прописных истин, которую должен усвоить каждый ребёнок на пути своего взросления: никому нельзя доверять.

Отец продолжает сверлить её взглядом и даже наклоняет по‑воробьиному голову к плечу, намекая, что Властимира затянула с ответом. Чего быть, того не миновать. Поэтому она делает глубокий вздох и с робкой улыбкой отвечает отцу:

— Молитвослов. Принесла дяде посмотреть.

— Ах, молитвослоооов! Ну понятно, доченька. И давно ты чернобожьи молитвы у нас читаешь?

Руки начинают подрагивать. Власта прекрасно знает, что теперь любое её слово будет вывернуто наизнанку и использовано против неё. Но старается хвататься за свою выработанную годами способность к сладкоречию, не желая сразу же уходить с головой в болотную трясину. Она ведь и правда ничего плохого не сделала, значит, нужно идти до конца.

— Это не молитвы Чернобогу…

Договорить ей, конечно же, не дают.

— Ах, не Чернобогу! Брат у меня, стало быть, дурак! До жреца дослужился, а обычный молитвослов от бесовского отличить не может. Так, получается?

Зачем он и дальше её расспрашивает, если и слова договорить не даёт, прерывая и обрушивая на неё новые обвинения, вводя в растерянность и заставляя поверить, будто она и правда не книгу в руках держала, а целое жертвоприношение устроила – причём человеческое?

Власте начинает казаться, что совершённое ею деяние и правда куда более ужасно, чем показалось на первый взгляд, но она незаметно щиплет себя за руку, сбрасывая морок. Нет, она не совершила ничего непростительного, нельзя позволить отцу убедить её в обратном. На своей правде нужно стоять до конца, иначе такая правда яйца выеденного не стоит.

— Мне просто попался сборник старых молитв, которые использовали ещё до установления Владимирского пантеона5. Я решила показать книгу дяде, чтобы он объяснил мне, можно ими пользоваться или нет. Потому что никакого прямого противоречия между молитвой Велесу и традиционной верой нет.

Она выбирает каждое слово, но произносит с неоспоримой уверенностью, показывая, что в ней нет ни капли сомнения. Именно такой подход не раз спасал её у школьной доски, когда Власта пользовалась рассеянностью учительницы и выдавала весьма спорные утверждения с непоколебимой верой в собственные слова – будто бы прописную истину сказывала.

— А тебя не об этом спрашивали, — как будто отцу есть до того дело, он каждый ответ по‑своему исковеркает, — я спросил, брат у меня дурак или нет. Будь любезна, отвечай.

По правде говоря, дураком своего брата батюшка называл самое малое раз в месяц. В том числе по причине выбора профессии. То, что Дар Мечиславович пошёл служить вере, вызвало в их семье потомственных инженеров‑конструкторов только насмешки. Когда же тот дослужился до жреца, а после – до жреца‑настоятеля, шутки перешли в нападки, целью которых было обличить всех верующих людей в скудоумии, тем самым стерев заслуги Дара в пыль. Мол, это не ты такой умный и трудолюбивый, а все остальные глупые. Причём настолько, что ты на их фоне ещё ничего – эдакий молодец среди овец. А вот в нормальной профессии ни в жизнь бы так быстро по карьерной лестнице не взлетел!

По иронии судьбы стоило только Властимире начать проявлять любопытство в сторону забытых культов, как семья тут же на неё набросилась, прикрываясь наличием в семье настоящего служителя веры. И Дар Мечиславович из дурня‑простофили резко превратился в мудреца, богами благословлённого, долг которого отныне заключается в том, чтобы переубедить нерадивую племянницу. Объяснить дурёхе, что есть настоящая, принятая и испытанная временем религия, и есть кучка устаревших верований, от которых за версту несёт ересью и чернокнижием.

И оказался Дар Мечиславович меж молотом и наковальней. С одной стороны – искреннее любопытство Властимиры, которое могло привести её однажды на тот же путь, что и его самого. А с другой стороны – родное семейство, с которым выпал шанс зарыть топор войны.

— Нет, батюшка, дядя не дурак, — Властимира всё ещё пытается выкрутиться, балансируя на остром крае отцовского терпения, — поэтому я к нему и обратилась. Чтобы он мне объяснил, можно этими молитвами пользоваться или нет.

Отец всплеснул руками в деланном удивлении. В этом жесте отразилось незримое сходство Военега Мечиславича со своим братом. Они вообще были похожи внешне, но вот характерами разнились настолько, что бранились порой, как кошка с собакой. Пару раз даже до рукоприкладства дошло.

— Ах, не дурак! То есть может бесовщину от молитвослова отличить. Так, получается?

Все её попытки обелить себя в этой ситуации закономерно идут коту под хвост. Впрочем, ничего нового. Пора уже признать собственное поражение и смириться с неизбежным. Власта прикрывает глаза и обречённо выдыхает:

— Получается, так.

— Значит, правду сказал мне, — отец едва не кривляется, стараясь выразить с помощью мимики всё своё негодование, — что дочь моя притащила в храм Симаргла чернобожьи заклинания. Ещё и выгораживала. Мол, это молитвы такие! Моране она помолиться решила. Так, может, ты, доченька, ещё на погост сходишь? Раз набожная такая.

Надо – и сходит. Ничего дурного в том Властимира не видит. Морану издревле чтили и чтят до сих пор, невзирая на то, что она не была включена в официальный пантеон. Владычица Нави, проводница меж миром живых и мёртвых, она заслуживает того, чтобы ей воздавали должное. Покажите того, кто не молил древнюю богиню о милости на пороге смерти. Все её знают, все чтят. Просто тайком.

— Чего молчишь, бесстыжая?

А что ей говорить‑то? Правду, что ли? Мол, а чего это вы, батюшка, праведником заделались? В храм от силы два раза в год ходите, брата своего дуралеем считаете, а как речь о дочери зашла – так коршуном набросились. Не на ком больше сорваться, что ли?

Ещё одно правило, которое Власта выучила к своим одиннадцати полным годкам, заключалось в том, что люди не хотят слышать правду. Если родители призывают к тому, чтобы их чадо само рассказывало о своих проблемах – особенно о полученной в школе двойке, — делать этого ни в коем случае нельзя. Даже если обещают, что ничего плохого за провинность не будет. Особенно если обещают, что ничего плохого за провинность не будет! Будет, и ещё как.

Так и формируется поколение за поколением людей, для которых ложь – способ уживаться в этом мире. Оттого и молятся они тайком, продолжая славить Велеса, Морану, Сварога, принося гребни в дар русалкам и змеевицам, задабривая домовых… Главное – втихаря, чтоб не прознал никто.

— Книга где? — отец больше не кривляется в напускной мягкости и любезности, рявкает так, что Властимира подпрыгивает на месте.

— Нет её у меня.

Это не ложь, а полуправда. Врать не хочет до последнего: у неё от вранья горечь во рту – тошнотворное напоминание, насколько же она ничем не отличается от остальных, такая же насквозь фальшивая.

— Я не спросил, у тебя или нет. Я спросил, куда дела?

Рада не выдаст, не должна. У Рады у самой секретов от родителей – вагон и малая телега. Она не то что молитвослов – она сигареты от них прячет. И губную помаду. Так что подруженька не выдаст, не предаст. И не потому, что у самой рыльце в пушку. Просто Рада понимает, насколько сильно может влететь Власте за малейшую провинность.

— Выбросила, — горло першит, пересохло совсем. То ли от волнения, то ли от отвращения к собственному вранью.

Отец не верит. Смотрит пристально, не мигая. Каждый раз, когда он так делает, Власта думает, что вот‑вот и ударит. До сих пор не бил – может, и сейчас пронесёт.

В коридоре появляется мать. Бледной тенью она подкрадывается к ним, будто призрак: тонкая, эфемерная и бесконечно красивая. Властимира бросает на неё умоляющий взгляд, надеясь, что будет спасена. Мама умеет усмирять чужой пыл – она как прохладный ручей посреди невыносимой жары.

— Поздно уже. Давай я её дневник проверю и посмотрю, все ли уроки сделала, — мама произносит эту фразу совершенно равнодушно, но Власта руки ей целовать готова.

Отец лишь машет рукой, вкладывая в этот жест весь спектр своего недовольства нерадивой дочерью, и уходит в гостиную. Он ещё обязательно вернётся к этому разговору. Но то будет потом, а значит, пока можно ненадолго выдохнуть. Благодарно улыбнувшись маме, Власта шустро достаёт из рюкзака школьный дневник. Здесь ей бояться нечего: с учёбой проблем у неё никогда особых не было. А если и были, то она знала, как их решить.

Румяна Велимудровна без какого‑либо особого интереса смотрит на оценки дочери, пытаясь найти среди пятёрок с редким вкраплением четвёрок что‑то новое. Не найдя оного, устало вздыхает и кладёт тёплую ладонь на темноволосую макушку Властимиры:

— Пойдём, горе луковое. Уроки твои проверю.

Мама ласковая и добрая, она окружает невидимой заботой, и от неё пахнет выпечкой. Пока она с напускным вниманием просматривает страницы тетради, делая вид, что прекрасно понимает решение задач, Властимира любуется ей. Такое же лицо овальной формы, как и у неё самой, та же густая копна тёмных волос, такие же дуги бровей и прямой нос. Глаза только не синие, как у представителей рода Моросовых, а серые, будто небо перед дождём. А возле них – крошечные морщинки, которых женщина так стесняется и постоянно мажет дорогим заграничным кремом. А Власте нравятся эти морщинки – свидетели редкого смеха. Власте нравится в матери всё: она тянется к ней, как слепой котёнок, желая получить лишнюю порцию редкой ласки.

Неожиданно между бровей Румяны Велимудровны появляется скорбная складочка – вестница скорых неприятностей. Поджав пухлые губы, она поднимает на дочь недовольный взгляд:

— Власт, ну тут же ошибка. Сама что ли не видишь?! Ну как можно проворонить было и знаки перепутать?!

А вот и ещё одна мудрость, которую нужно усвоить каждому ребёнку! Если избежать нагоняя от родителей нельзя, нужно самому выбрать, за что тебе сегодня прилетит. Не могло и трёх дней пройти, как Властимиру за что‑то не отчитывали. Будь то разбитая тарелка, беспорядок в комнате или замечание, полученное в школе. И дело было не в том, что она часто косячила, – просто в семье Моросовых было незыблемое правило: если у кого‑то из взрослых плохое настроение, то пришло время воспитывать дочку!

Чем огребать за действительно серьёзные ошибки, Власта давала отцу и матери волю зацепиться за что‑нибудь в меньшей степени порочащее род людской. Так что ошибка в последней задаче по математике была сделана не случайно, а вполне себе целенаправленно. И пусть теперь придётся вырывать страницу и заново всё переписывать, предварительно показав верное решение в черновике, зато родители останутся довольны плодотворным результатом воспитания непутёвой дочки.

Пообещав исправить всё в ближайшее время и не выходить до тех пор из комнаты к общему столу, Властимира тут же берётся за учебники. Она и за десять минут сможет управиться, но предпочитает провозиться подольше, чтобы не вызвать лишний гнев себе на голову.

Проводив взглядом хрупкий стан матушки, она позволяет себе наконец‑то выдохнуть. Но уже спустя пару секунд дверь в комнату скрипит, и девичья спина выпрямляется от сковавшего её напряжения.

— Властимирка, ты живая? — голова младшего брата просовывается в комнату.

Русоволосый и сероглазый, он не похож ни на кого в их семье. И одновременно хранит в себе по выраженной фамильной черте от каждого из родственников – будто бы собрал всё самое лучшее от них. Серостью глаз пошёл в маму, цветом русых волос, без намёка на рыжину, – в отца, а большим сердцем – вообще неясно в кого. Неждан словно был соткан из доброты и великодушия: такая светлая, бесконечно сильная душа, запертая в слишком хрупком теле.

Власта не хочет задерживать брата в дверях или, упаси боги, заставлять его нервничать. Поэтому она дарит ему самую спокойную и ласковую улыбку, на которую только хватает её сил:

— Не печалься, братик, всё хорошо. Решу задачу и приду к вам за стол.

Неждан поджимает свои тонкие губы и воровато оглядывается по сторонам, желая убедиться, что отца поблизости нет. Тот, конечно, сильно сына отчитывать не станет, но и по головке точно не погладит.

— А что за книга‑то была?

Вот же егоза! Всё ему расскажи. Тихоня тихоней, а ушки на макушке держит, ни одного слова не упустит. Ему бы в опричнину служить идти – цены такому сотруднику не будет.

— Вечером зайду, — еле слышно шепчет Властимира, — перед сном поболтаем.

Тот радостно кивает головой и, аккуратно прикрыв дверь, направляется в сторону кухни, где и трапезничают сейчас родители. Стук его костылей заставляет Власту задуматься, как же она сразу не заметила приближение брата к её комнате. Хотя в нужный момент тот умел притвориться ветошью. Вот уж точно – будущий опричник.

Пока она может наслаждаться одиночеством, мысли её вновь возвращаются к раздобытому молитвослову. В силу того, что держать его при себе возможности не было, Властимира заучивала заинтересовавшие её заговоры наизусть. В большинстве своём они действительно представляли собой обращение к богам за помощью, но были несколько, предназначенных на защиту себя и… кое‑что, вызвавшее лютое негодование у дяди. Пришлось пообещать, что никаких сглазов она наводить ни на кого не будет.

И вот сейчас запретные слова так и свербят на языке – в желании быть произнесёнными. Власта касается рукой оберега, спрятанного под рубашкой. Макошь, конечно же. Кто же ещё может уберегать девицу‑красавицу?

Разгневается ли богиня, если Властимира начнёт сейчас призывать на подмогу Морану? Или меж богами нет ссор и недомолвок, в отличие от людей? Дядя так и не смог дать ей точного ответа, а идти к волхвам за помощью она робела. Решив прислушаться к внутреннему голосу, Власта не находит ничего, что могло бы остановить её от молитвы Владычице Смерти. Лишь странное спокойствие и непоколебимую уверенность в том, что её услышат.

Она делает глубокий вздох, набирая побольше воздуха в лёгкие, закрывает глаза и пытается мысленно отречься от всего, что окружает её сейчас. Будто нет ни этой комнаты, ни тревог, ни родителей за стеной.

Губы едва шевелятся, позволяя словам почти беззвучно срываться с них. С каждым словом Властимира словно растворяется, теряя ощущение своего тела в пространстве.

Морана Вечная Владычица, Морана Матушка,

Обереги дщерь свою Властимиру от порождений своих,

От Навиев.

Не дай задурманить буйну голову мороками, обмануться не дай,

Верный путь укажи, взор мой направь,

Защити от глаза дурного, от гнева людского и от нелюдей убереги,

Веди дорогой своей, путём шуйным.

Вий, Чёрная Владычица…

Её молитва прерывается резким стуком об оконное стекло. Повернув голову, Властимира замечает, что это птица. Ударившись об окно, ворона начинает размахивать крыльями, силясь справиться с неожиданным препятствием. Губы девочки дёргаются в победоносной улыбке – хороший знак.

Правда, момент торжества длится совсем недолго. Родители, видимо, всё‑таки решили, что её нет за столом слишком долго. Поэтому голос отца заставляет вжать голову в плечи, разом забыв и про птицу, и про запретную молитву:

— Ну долго тебя ждать ещё?!

— Иду, — спешно отвечает Власта, закрывая учебник и складывая тетради в аккуратную стопку.

Ещё раз взглянув в сторону окна, она разочарованно отмечает, что птицы и след простыл.

Еда к её приходу, разумеется, уже остыла. Но жаловаться было бы кощунством – тем более в её провинившемся состоянии. Поэтому она старается есть как можно быстрее, не привлекая к себе лишнего внимания. Благо, телевизор на кухне имеется, и отец всецело увлечён новостями.

На экране транслируется запись речи нового Великого Князя. Он стоит на Любной Площади, слегка приобняв за плечи супругу, и вещает о том, насколько тяжёлым оказался для него приход к власти – ведь он стал возможен лишь после смерти его собственного отца. Однако, несмотря на горе, он постарается сделать всё возможное для своего народа.

В общем, обычная дежурная болтовня, состоящая из общих фраз и не несущая никакой полезной информации.

Взор Властимиры невольно останавливается на Княгине Гане. Красавица, ничего не скажешь: рыжеволосая, стройная, большеглазая, в богатом очелье и красивом голубом сарафане, расшитом жемчугом. В резких чертах лица её отражалась стойкость, а глаза излучали гордость, делавшую Гану ещё привлекательнее для людского взора. Просто Хозяйка Медной Горы во плоти. Отчего‑то кажется, что в Княгине куда больше властности, чем в её супруге.

Великий Князь Владимир с виду – мужчина приятный, с открытым дружелюбным лицом. Но есть в нём что‑то… То ли излишняя опрятность, будто его мама одевала, то ли неуверенность в голосе, то ли нарочитая мягкость в каждом движении. У Властимиры в школе его бы однозначно били – вот те самые добры молодцы, которые сегодня в храме Симаргла полы намывали!

Репортёр задаёт Великому Князю вопрос, интересующий едва ли не всю страну:

— Будете ли вы продолжать политику закрытости и централизма, начатую вашим отцом, Великим Князем Игорем?

Владимир, наверняка готовый к подобному, тут же подбирается и отвечает, глядя прямо в камеру – так, как будто говорит это непосредственно семейству Моросовых из Восточного Княжества:

— Я бы не давал столь однозначной характеристики политического направления развития нашей страны. Однако могу точно сказать, что мы готовы начать сотрудничество с нашими зарубежными друзьями в любой момент. Главное, чтобы они и сами были настроены на взаимовыгодный тандем.

Репортёр – невидимый кукловод этой беседы – решает задать уточняющий вопрос:

— И всё же, стоит ли ожидать, что в дальних княжествах будет расти суверенитет или же, напротив, вы придерживаетесь принципа усиления единства государства?

Владимир Игоревич улыбается и поправляет волосы небрежным жестом, словно его застали врасплох. Он похож сейчас не на государственника, единственного правителя Великого Княжества, а на растерянного прохожего, к которому средь бела дня подошли журналисты. Интересно, это у него случайно получается или является заранее отрепетированной манерой поведения?

— Могу сказать точно, что я приложу все усилия для повышения качества жизни во всех частях нашей огромной и прекрасной страны. Что же до усиления или ослабления централизма, то тут, я полагаю, нужно придерживаться принципа золотой середины.

— Ни рыба ни мясо, — бурчит отец, и Властимира полностью с ним согласна.

Новый Великий Князь и правда не производит ровным счётом никакого впечатления. «Золотая середина», надо же! Видимо, пытается доказать всем и каждому, что его не надо сравнивать с отцом, прослывшим жёстким политиком. Как по мнению Власты, покойный Игорь Владимирович был ещё недостаточно жёстким. Чтобы навести порядок в Восточном Княжестве, нужны и деньги, и поддержка из Столицы. А пока будут уповать на местную власть, так и продолжат жить в застое. Если не хуже.

— Ну, Военежа, посмотрим. Глядишь, и деньги будут оставаться внутри княжества, а не утекать в Центральное Казначейство, — вступается за нового правителя мать.

— Ага, правильно говоришь. Будут деньги оставаться внутри княжества – прямиком в карманах местных чинуш6, — отмахивается Военег.

Властимира хмыкает, мысленно желая местному князю, управляющему Восточными Землями, побыстрее через речку Смородину пройти по Калинову мосту7. Учитывая его возраст и состояние здоровья, пожелание вполне может сработать.

— Было бы лучше, если бы деньги в столичных карманах оседали? — меж тем продолжает спорить Румяна. Не из упрямства, а скорее чтобы отвлечь супруга беседой – и от хмурного настроения, и от недовольства дочерью, и от вечного желания к чему‑то придраться. Пусть лучше цепляется к политикам, чем к домочадцам.

— Да что ты мелешь‑то! — отмахивается Военег. — У Огневич‑Миролюбовых и так денег куры не клюют. Что им воровать? Это наш местный из грязи в князи выбился – всё брюхо набить себе не может. Как помрёт, надеюсь, нам сюда кого‑то из столичных отправят. Вон, из Щукиных кого‑нибудь, например.

Щукины были семьёй, приближённой к Великокняжеской. Ну, точнее – к Огневич‑Миролюбовым. Официально в стране не было правящей династии: Великий Князь выбирался Великим Собором. Вот только выбирался он из числа наиболее родовитых семейств. И последние три правителя принадлежали именно к семейному древу Огневич‑Миролюбовых.

Пока родители заняты спором о политической ситуации, Властимира наливает себе и брату чай. Добротный, маньчжурский, хоть и купленный втридорога. С импортными товарами было тяжко. Благо уже весна, и скоро можно будет пойти в лес за травяным сбором. Хотя у семьи Моросовых нет особой потребности в экономии, благоразумие никогда лишним не будет.

Да, они живут лучше большей половины населения Восточного Княжества: в их хоромах целых три просторных комнаты, а на столе есть не только самое необходимое, но и разного рода приятные излишества. Полки в ванной комнате заставлены дорогими заграничными мыльно‑рыльными средствами.

И всё же едва ли они смогут когда‑нибудь полностью восстановить здоровье ног Неждана. А жить калекой в дальнем княжестве – удовольствие не из приятных. Ему постоянно нужны поддерживающие процедуры и довольно дорогие лекарства, а уж про операцию и думать страшно.

Сидя на кухне в кругу своей семьи перед телевизором, показывающим столь красивую и недосягаемо далёкую картинку Белокаменной, Властимира Моросова ловит себя на какой‑то странной, но очень ясной мысли. В ней просыпается отчётливая уверенность, что скоро не только Восточное Княжество, но и всю страну ждут огромные перемены. Непонятно только, к лучшему или худшему.