- -
- 100%
- +
Сам он в эти минуты почти не различал ее голоса как отдельных слов, только как звук, слишком далекий, чтобы складываться в смысл, будто кто-то говорил с ним через толстое одеяло или через воду. Жар шел не снаружи, не с кожи, а откуда-то из самого нутра, словно под ребрами тлел уголь. Каждый вдох забирал этот жар вверх, к горлу, оставляя во рту тот самый металлический привкус старой монеты, о котором позже расскажет консультант. Только Артем в тот момент не мог назвать это привкусом, для него это было просто частью воздуха, частью того, чем стал весь мир за последние несколько часов. Свет из окна казался слишком ярким и одновременно недостаточным, точно комната то приближалась, то удалялась рывками. Собственная рука, которую он поднял, чтобы дотронуться до лба, показалась чужой, слишком тяжелой, слишком медленной, будто команда от мозга к пальцам шла через непривычно длинный, засоренный чем-то путь. Он хотел сказать Яне, что с ним происходит что-то, для чего у него нет слов, что-то, ощущавшееся не как обычная болезнь, а как медленное перетекание в другое, менее устойчивое состояние тела. Но вместо связной фразы вышел только хриплый, невнятный звук, и он снова провалился в ту же вязкую, не приносящую отдыха полудрему.
Скорая приехала быстро, но врач на месте только развел руками после первого осмотра: лихорадка неясной этиологии, госпитализация обязательна, дальше разбираться будут в стационаре.
В приемном покое Яну не пустили дальше регистратуры, и она провела там почти три часа, глядя на часы, отвечая на звонки родителей Артема, которые жили в другом городе и от паники говорили одновременно оба в трубку, перебивая друг друга. Она отвечала им спокойным голосом, тем самым, которым сама не верила ни одному собственному слову.
К вечеру ее наконец пустили в отделение, и врач, молодой, с темными кругами под глазами, признался ей прямо, без обычной больничной уклончивости. Вероятно потому, что она представилась как специалист смежной области, а не просто как знакомая, он решил, что с ней можно говорить не так, как с обычными родственниками.
— Мы прогнали весь стандартный набор, — сказал он. — Бактериальные, вирусные панели, паразитарные тесты. Ничего не совпадает даже частично. Как будто организм реагирует на что-то, чего в базах нет вообще. Одно я вижу по всем семи случаям: острый криз держится сутки-двое, потом состояние стабилизируется, тяжелое, но управляемое на аппаратах. Словно дальше оно просто ждет. И еще одно, чего я не могу вписать ни в одну графу истории болезни: от кожи в разгар криза идет запах, сладковато-металлический, точно во рту слишком долго держат старую медную монету, с легкой кислинкой под этим, как перед обмороком. Медсестры уже несколько раз спрашивали друг у друга, не мерещится ли им это, но запах чувствуют все до единого, только сказать о нем вслух решаются немногие.
— А если стандартные панели ничего не находят, что дальше?
— Отправили образцы на метагеномное секвенирование, — сказал он. — Метод не требует заранее знать, что ищешь, читает вообще весь генетический материал в образце подряд, а потом уже сравнивает найденное с базами данных. Если возбудитель действительно чем-то принципиально новым окажется, этот метод хотя бы теоретически способен его увидеть, даже без совпадения с чем-либо известным. Просто это не быстро и не дешево, и результата раньше, чем через несколько недель, ждать не приходится, а у нас уже семь случаев за считаные дни.
— Это же не единичный случай, — сказала Яна, вспомнив письмо с плато, вспомнив снимок прожилок, который так и не открыла заново за прошедшую неделю. — Я слышала про похожее с севера.
Врач посмотрел на нее внимательнее.
— Вы слышали верно. Нас предупредили сегодня утром, что регион подняли до желтого статуса, и что нужно передавать все подобные случаи в централизованную сводку. Ваш друг седьмой у нас в городе за сутки, и, честно говоря, я не знаю, седьмой ли по счету вообще, или просто седьмой, о котором мне доложили.
В коридоре, пока Яна ждала, когда ей разрешат зайти в палату, к ней подошел мужчина лет шестидесяти, представившийся Виктором Аркадьевичем, консультантом, которого экстренно вызвали из института инфекционных заболеваний. Стандартная схема не работала уже третьи сутки подряд по всей цепочке случаев, а он занимался редкими и атипичными формами последние двадцать лет. Говорил он с легким, почти стершимся южным акцентом, растягивая некоторые гласные чуть дольше, чем принято. На лацкане его пиджака, потрепанного и явно не менявшегося много лет, держался значок какого-то давнего медицинского конгресса, настолько старого фасона, что сама эта деталь выдавала человека, для которого профессия значила больше, чем внешний вид или карьерный рост.
— Вы ему кто, родня? — спросил он так, будто просто графу в бланке заполнял.
— Близкий друг. Я ботаник, работаю с высокогорной и приполярной флорой.
Что-то в его лице изменилось, едва заметно, словно она случайно произнесла пароль, который не собиралась произносить.
— Флорой, — повторил он и точно пробу снял голосом. — Тогда, может, вы и есть тот самый человек, с кем стоит поговорить не для галочки, а по-настоящему.
Он огляделся, будто проверяя, не слышит ли кто лишний, хотя коридор был почти пуст.
— Двадцать три года назад было похожее. Поменьше размахом, вспышка в одном районе, списали на редкую инфекцию, а куда еще спишешь, если объяснения нет. Тогда один исследователь ко мне приходил, имя вам ничего не скажет, все пытался эту хворь с манускриптом Войнича связать. Слыхали про такой?
— Слышала, — сказала Яна осторожно, чувствуя, как земля под ногами едва заметно смещается, тем самым чувством, что бывает, когда две несвязанные вещи в голове вдруг оказываются одной вещью. — Средневековая рукопись, ее никто не может расшифровать.
— Его тогда на смех подняли. И я смеялся вместе со всеми, чего уж скрывать. — Он посмотрел в сторону палаты, где за стеклянной дверью лежал Артем, подключенный к капельнице, и голос его сел, без всякого театра, просто от усталости. — Теперь жалею об этом куда больше, чем готов сказать на комиссии.
Яна ничего не ответила. Она смотрела через стекло на Артема, на его лицо, знакомое пятнадцать лет, ставшее за одну ночь чужим от бледности и пота. И думала о файле в собственном архиве, который так и не открыла, о рисунке растения, срисованного будто со сна, и о том, что случайностей вокруг действительно набралось слишком много для одной случайности.
Глава 9
Оказалось, что манускрипт можно скачать за две минуты.
Яна нашла его в тот же вечер, вернувшись из больницы, не сумев уснуть, с ноутбуком на коленях в темной кухне, где свет экрана резал глаза сильнее обычного после суток без сна. Сайт библиотеки редких книг выглядел скучно, по-университетски аскетично, без всякого налета тайны, которого она подсознательно ждала после слов консультанта в больничном коридоре. Оцифрованная версия манускрипта лежала в открытом доступе, все двести сорок страниц, в высоком разрешении, доступная любому, у кого есть интернет и пять минут терпения на загрузку.
Она не удержалась от смеха, короткого, невеселого, того, что вырывается не от радости, а от абсурдности ситуации: шестьсот лет тайны, десятки исследователей, военные шифровальщики, нобелевский лауреат. И ответ, если он вообще был ответом, все это время лежал в открытом доступе, просто никто не смотрел на него как на рабочий документ, а не как на курьез для любителей загадок.
Она пролистывала страницы медленно, не выхватывая нужное, а вглядываясь в книгу целиком, страницу за страницей, как не позволяла себе прежде, торопясь либо к конкретному фрагменту, либо к очередному сроку.
Травник открывался первым, десятки растений, ни одно из которых не совпадало полностью ни с одним известным ей видом. Хотя отдельные детали, форма листа тут, изгиб корня там, казались до странности узнаваемыми, будто художник рисовал не выдумку, а нечто виденное лично, просто в состоянии, недоступном обычному ботанику. Она уже знала из статей, что палеографы насчитали в рукописи не меньше пяти разных рук, и честно попыталась разглядеть эту разницу сама, вглядываясь в буквы страница за страницей. Но для нетренированного глаза почерк выглядел ровным и одинаковым от начала до конца, и она сдалась после десятой попытки, признав, что это умение, доступное специалисту, а не ей.
Дальше шел астрономический раздел, круглые диаграммы, зодиакальные символы вперемешку со звездами, названными не по-латински и не по-арабски, а каким-то собственным, никому не известным именем. В центре каждого круга, среди лучей и надписей, стояли обнаженные женские фигуры, держащие звезды на вытянутых руках, будто поддерживая небо на своих плечах.
Самый странный раздел шел третьим: десятки обнаженных женщин, соединенных изогнутыми трубами и потоками, купающихся в бассейнах, чья вода на некоторых страницах была подкрашена зеленым, словно художник хотел передать не чистую воду, а нечто в ней растворенное. Она читала о десятках версий, предложенных за век изучения, от лечебных ванн и горячих источников до алхимических процессов и женского здоровья, ни одна из которых не была принята единогласно. Глядя на переплетение труб, поймала себя на мысли, что сама уже видит в этом не загадку ради загадки, а зашифрованный процесс, вымачивание, перелив, время, просто записанный языком, для которого во времена автора не существовало других слов.
Рецептурный блок в конце выглядел скромнее прочих, короткие абзацы плотного текста рядом с маленькими схематичными звездочками на полях, будто автор, дойдя до самого практического раздела, наконец позволил себе меньше иллюстраций и больше собственно записи.
На сорок третьей странице она замерла.
Растение на экране было тем же самым, что и в файле «arch_ref_04» из ее собственного архива. Не похожим. Тем же самым, вплоть до трещины на пергаменте в правом верхнем углу.
Она открыла оба файла рядом, наложила один на другой в редакторе изображений, просто чтобы убедиться окончательно, хотя убеждаться уже было не в чем. Совпадение было стопроцентным. Кто-то, три года назад, сохранил ей на компьютер именно эту страницу манускрипта, без подписи, без источника, и она сама об этом не помнила совершенно. Она перерыла всю переписку за тот месяц, все папки на рабочем компьютере, спрашивала себя, не могла ли скачать файл сама, случайно, по ссылке из чужой статьи, и не находила ответа, который устроил бы ее рациональную часть сознания.
Печатать двести сорок страниц на домашнем принтере посреди ночи не имело смысла. Картриджа на такой объем точно не хватило бы. Она отложила это на утро, мысленно занеся в список дел то, что теперь казалось важнее всего остального: первым делом в институте распечатать манускрипт целиком, вместе с уже переведенными фрагментами. На нормальном лазерном принтере лаборатории. Чтобы наконец работать с бумагой, раскладывая страницы рядом, а не листая их одну за другой на маленьком экране, где сравнивать детали между разделами было почти невозможно.
Утром, прежде чем заняться чем-либо еще, она заперлась в лаборантской, где стоял единственный на этаже принтер, способный печатать в цвете без экономии тонера. Запустила файл на печать целиком, не разбивая на части. Машина загудела ровным, деловитым звуком, выталкивая страницу за страницей с равными промежутками. Яна осталась стоять рядом, забирая листы прямо из лотка, один за другим, будто боялась пропустить момент, когда на бумаге проступит что-то, невидимое на экране.
От свежих листов пахло горячим тонером и нагретой бумагой, тем характерным, почти больничным запахом, что источают принтеры после долгой непрерывной работы. К сороковой странице этот запах пропитал весь маленький кабинет настолько, что она невольно приоткрыла форточку, хотя на улице моросил холодный утренний дождь. На полутора сотнях страниц принтер поперхнулся, зажевав лист где-то в глубине механизма. Яна, вполголоса ругаясь, минут десять выковыривала мятую, порванную с одного края бумагу пинцетом, найденным в соседнем шкафу, прежде чем машина согласилась продолжить работу с того же места.
К концу печати на столе выросла толстая стопка теплых, чуть покоробленных от нагрева листов. Яна сразу же распечатала все заново вторым комплектом, россыпью, без переплета. Для рабочих нужд команды листы придется постоянно перекладывать, сравнивать, раскладывать в разном порядке. Куда удобнее было бы делать пометки прямо поверх текста, обводить, подчеркивать, оставлять заметки на полях, не боясь испортить единственный экземпляр. Первый, уже готовый комплект она отложила отдельно, чтобы он остался чистым. На него ушел еще час: пробить дыроколом, сшить страницы в самодельный переплет через пластиковую пружину, одолженную у секретаря кафедры. Переплетала страница за страницей, в том же порядке, в каком они шли в оригинале, включая пустые развороты и обрывки текста на полях, которые другой на ее месте, возможно, не стал бы утруждать себя переносить.
Готовую книгу она подняла двумя руками. Вес ее, простой физический вес нескольких сотен листов бумаги, спрессованных в единый том, отозвался в теле неожиданно сильно, почти торжественно. Будто не копия легла ей в ладони, а сам оригинал, невозможным образом перенесшийся сюда через шестьсот лет и через океан, минуя стеклянную витрину американской библиотеки, минуя всех хранителей и все правила обращения с редкостями. Она понимала разумом, что держит обычную распечатку, сделанную за один заурядный вторничный час на лабораторном принтере. Но руки, чувствовавшие тяжесть переплета, знали что-то другое, более древнее, чем разумное понимание: книга, однажды написанная и однажды спрятанная, рано или поздно находит способ снова оказаться в чьих-то руках, готовых наконец ее прочитать.
Утром она написала консультанту из больницы, представившись и напомнив о разговоре в коридоре, спросила прямо: как звали исследователя, о котором он говорил, того, что двадцать три года назад пытался связать манускрипт с похожей вспышкой.
Ответ пришел только к вечеру, короткий, извиняющийся за задержку, консультант писал, что имя вспомнить не смог сразу, поднял старые записи, нашел упоминание. Но фамилия оказалась распространенной настолько, что простой поиск давал сотни однофамильцев, а точных данных о месте работы или институте у него не сохранилось, слишком много лет прошло, слишком много других случаев за эти годы.
Она попробовала зайти с другой стороны, через архивы университетских библиотек, где мог храниться подобный исследовательский материал. Первый запрос ушел в общий каталог с формулировкой максимально широкой, манускрипт Войнича, климатические данные, атипичные вспышки. Вернулся списком из трехсот с лишним публикаций, ни одна из которых не выглядела похожей на то, что она искала. Она пролистала первые пятьдесят строк списка вручную, отсеивая явно нерелевантное, прежде чем поняла, что таким способом уйдет неделя, а времени у нее не было даже на день.
Второй запрос, более точный, по совпадению дат и региона, вывел ее на короткую строку в каталоге, без файла, без доступа, только метаданные: «Материалы личного архива, систематизация приостановлена, статус: закрыт для общего доступа, курирующая структура: [код учреждения]».
Код учреждения она вбила в поиск отдельно и получила название, которое ей ничего не сказало напрямую, обычная государственная структура с длинным официальным именем, занимающаяся, судя по описанию на сайте, координацией биологической и эпидемиологической безопасности на уровне региона.
Она не знала тогда, что именно в эту структуру совсем недавно пришла записка с рекомендацией ограничить перемещение вокруг плато. Записку отклонили с формулировкой про репутационные издержки. Не знала и того, что человек, подписавший согласование о приостановке систематизации архива предшественника несколько недель назад, даже не открыв опись целиком, работал в том же здании. Сейчас, за несколько этажей от своего кабинета, он координировал ответ на кризис, который сам не до конца понимал, насколько близко подошел к его личной истории.
Она отправила официальный запрос на доступ к архиву, заполнив форму с указанием причины, «исследовательская необходимость в связи с текущей эпидемиологической ситуацией». В графе контактного лица от структуры она увидела строчку автоматической переадресации, длинную, с несколькими фамилиями через запятую, среди которых мелькнуло имя, показавшееся смутно знакомым.
Она не сразу вспомнила, откуда. Потом вспомнила: конференция, третий ряд, человек, который поймал ее на противоречии в третьем пункте протокола.
— Ну конечно, — сказала она вслух, пустой кухне, усталости, отсутствию сна третьи сутки подряд. — Ну конечно это будет он.
Глава 10
За окном кабинета едва рассвело, серое, невыразительное утро, из тех, что не запоминаются сами по себе, только по тому, что в них произошло. Утренняя сводка легла на стол Марка в семь пятнадцать, на сорок пять минут раньше обычного, что само по себе было сигналом: дежурный аналитик, формировавший сводку, тоже почувствовал, что дело не терпит обычного расписания.
Город, который две недели назад существовал в его карте только как точка на периферии зоны желтого статуса, теперь занимал в отчете отдельный раздел. Семь подтвержденных случаев за последние трое суток, три в тяжелом состоянии, один, отмеченный отдельной строкой, с указанием, что пациент представляет особый интерес для консультанта из института инфекционных заболеваний, вызванного накануне.
Марк прочитал раздел дважды, отметил про себя, что впервые с начала истории с плато цифры перестали быть абстракцией из другого региона и превратились в город, где у него самого была назначена встреча на следующей неделе, до которой, вероятно, дело уже не дойдет.
Он поднял статус координации до личного участия, что означало ежедневные звонки напрямую с местными службами, минуя промежуточные доклады. Первый такой звонок дался ему тяжелее, чем он ожидал: главный врач городской больницы говорил быстро, перескакивая с одного пациента на другого, называя фамилии, которые для него были живыми людьми, а для Марка пока оставались строчками в таблице.
— У нас нет коечного фонда для изоляции такого масштаба, если случаи продолжат расти в этом темпе, — сказал врач. — И у нас нет протокола лечения. Симптоматическая терапия, и то на ощупь.
— Сколько коек у вас есть сейчас?
— Двенадцать в инфекционном отделении, еще шесть можно освободить, перепрофилировав терапию, но это займет два дня минимум, оборудование, персонал, все нужно переставлять заново.
— Начинайте перепрофилирование сейчас, не дожидаясь моего официального распоряжения, я оформлю его задним числом. Два дня промедления мы не можем себе позволить при таком темпе.
— Что с идентификацией?
— Консультант считает, что дело может быть связано с чем-то не из стандартных баз вообще. Он вчера полдня провел с одной из родственниц пациента, ботаником, кажется, они что-то обсуждали про манускрипт какой-то, я, честно, не вникал, у меня семь тяжелых случаев на руках.
Марк записал слово «манускрипт» в блокнот, не понимая пока, почему рука сама потянулась это записать, кроме смутного ощущения, что слово прозвучало не к месту в разговоре о протоколах лечения, слишком литературно для медицинской сводки.
Ближе к обеду ему на подпись пришла пачка входящих запросов на доступ к закрытым архивным материалам, рутина, которую он обычно просматривал по диагонали. Девяносто процентов таких запросов были формальностью, студенты, аспиранты, журналисты с преувеличенным представлением о собственной значимости. Он листал список фамилий, готовый штамповать отказы или согласования по накатанной схеме, когда наткнулся на строку с формулировкой причины запроса: «исследовательская необходимость в связи с текущей эпидемиологической ситуацией». Рядом с ней стояло имя, которое он не ожидал увидеть в этом списке.
Яна.
Он откинулся на спинку кресла, глядя на экран дольше, чем требовалось для простого рассмотрения заявки, и почувствовал что-то среднее между удивлением и тем неприятным холодком, что бывает, когда две части одного дня, которые он держал в голове раздельно, вдруг оказываются связаны. Служебная сводка про манускрипт из уст врача и личное имя из совсем другой части его жизни сошлись в одной строке, а он еще не понимал, как именно.
Архив, к которому она запрашивала доступ, значился в реестре под грифом, который Марк узнал сразу. Несколько недель назад он сам подписывал согласование о приостановке его систематизации, бегло, не вчитываясь в опись, один из десятков подобных документов, прошедших через его стол в тот день.
Он открыл старое согласование, перечитал собственную подпись, дату, короткое обоснование: «материалы признаны неактуальными для текущих исследовательских задач, содержание не представляет практической ценности».
Он не помнил, чтобы читал опись целиком. Он помнил только реестр, беглый просмотр строк, имя, показавшееся смутно знакомым и тут же забытое.
Марк не одобрил и не отклонил заявку Яны в тот день. Оставил ее висеть без движения, что само по себе было нарушением регламента, требовавшего ответа в течение трех рабочих дней. Попытался вспомнить, где именно среди тех беглых строчек реестра могло промелькнуть имя, которое теперь казалось ему важнее, чем он готов был признать даже самому себе.
Вечером, уже дома, он поймал себя на том, что открыл в браузере ее институтскую страницу, список публикаций, скучный академический перечень названий про морфологию высокогорной флоры, ничего личного, ничего, что объяснило бы, почему он вообще решил это искать. Он закрыл вкладку через минуту, устыдившись самого жеста, будто это было чем-то неуместным для человека его должности, изучать профиль исследователя, чью заявку сам же держал без движения. Но название одной из статей, «Адаптивные механизмы приполярных видов в условиях резких температурных аномалий», отчего-то засело в памяти. Он поймал себя на мысли, что если бы кто-то спросил его завтра на совещании, о чем эта статья, он, пожалуй, смог бы ответить, хотя не открывал ее и не читал ни строчки.
Глава 11
ПРАГА. 1637 ГОД.
Весна в тот год выдалась поздней и неохотной, снег сходил с крыш медленно, оставляя на булыжнике мостовой темные влажные пятна, что не просыхали неделями из-за низкого, затянутого тучами неба, будто само солнце не спешило браться за работу после долгой зимы. По утрам над Влтавой стоял густой туман, поднимавшийся от еще холодной воды навстречу чуть более теплому воздуху. Лавка Бареша, стоявшая в двух улицах от набережной, к полудню наполнялась этой сыростью настолько, что сухие травы на полках приходилось переворачивать вдвое чаще обычного, оберегая их от плесени.
Вацлав растирал корень в ступке уже третий час подряд. Пальцы его, юные еще, но уже несмываемо окрашенные у ногтей в темно-зеленый и бурый, стойкий след многолетней работы с соками трав, что не отходил даже после самого тщательного мытья с золой, двигались привычно, почти без участия мысли. Рецепт такой долгой работы не требовал, но хозяин, аптекарь Йиржи Бареш, в очередной раз забыл, что поручил ему эту работу, и ушел наверх, в кабинет, где с прошлой весны проводил больше времени, чем в самой лавке.
Наверху лежала рукопись, которую хозяин называл то величайшей загадкой своего века, то проклятием, смотря по настроению и по тому, сколько писем он в очередной раз отправил в Рим человеку по имени Кирхер, славившемуся ученостью, которая, по слухам, превосходила ученость половины университетов Европы вместе взятых. Ответа, объясняющего хоть что-нибудь, он так и не дождался.
Вацлав рукопись видел лишь однажды, мельком, когда хозяин, не найдя под рукой никого другого, попросил помочь перенести стопку книг с верхней полки в кабинет. Один лист выпал тогда из связки, скользнул на пол между ними, и Вацлав, поднимая его, задержался на секунду дольше, чем требовало простое поручение.
Пергамент был темнее, чем в книгах, которые печатали при его жизни, с той желтизной, что появляется у кожи спустя не одно поколение, и края листа успели истрепаться, местами загнуться, будто книгу многие годы держали неаккуратно, не как драгоценность, а как обычную вещь для чтения. Письмо не было ни латынью, ни немецким, ни чешским, ни одним из языков, что Вацлав хоть немного узнавал по вывескам и объявлениям в городе. Буквы вились странно, петлями, не похожими ни на один алфавит, и с первого взгляда казались скорее украшением, чем текстом, если бы не ровные, убористые строчки, выдававшие руку человека, писавшего это всерьез, а не для красоты. Рисунок растения, выпавший ему на глаза, был раскрашен блеклыми, но когда-то, судя по всему, яркими красками, зелень уже выцвела до серовато-оливкового. Корень внизу листа был выведен с той анатомической дотошностью, какой Вацлав не видел ни в одном травнике за все годы обучения аптекарскому делу, будто художник видел это растение живьем, а не срисовывал с чужого рисунка, как делало большинство травников его эпохи.