- -
- 100%
- +
Он тогда не придал этому значения, кроме мимолетного удивления мастерством неизвестного художника. У него было достаточно своих забот: хозяин платил скудно, но обучал щедро, а знание трав и составов Вацлав ценил выше денег. Происходил он из семьи, где двое из пятерых детей не дожили до отрочества именно от нехватки такого знания, и с малых лет поклялся себе, что если доживет до собственных детей, они будут в лучших руках.
Спустя месяц хозяин, вернувшись в очередной раз без ответа из Рима, в сердцах бросил на рабочий стол Вацлава несколько листов, копии, снятые его собственной неаккуратной рукой.
— Раз уж Кирхер молчит, посмотри сам, — сказал он раздраженно. — Может, аптекарский глаз увидит то, чего не видит философский.
Вацлав посмотрел не философским глазом, а именно аптекарским, тем самым, которым годами разглядывал корни и стебли, определяя по цвету среза, по запаху, по тому, как крошится сухой лист между пальцами, что перед ним и на что оно годится. И увидел он не шифр, требующий разгадки через грамматику или числа, а нечто более простое и куда более практическое: растения на листах были нарисованы стадиями. Не одно растение, а одно растение в разных состояниях, в разном возрасте, при разной погоде, будто художник хотел показать не облик, а превращение.
Он не сказал об этом хозяину сразу. Скрыть находку он не хотел, просто не был уверен, что хозяин, ученый муж, привыкший искать разгадки в языках и цифрах, воспримет всерьез слова подмастерья про то, что рукопись понятнее глазам человека, всю жизнь растиравшего корни в ступке, чем глазам книжника.
Вечерами, когда лавка закрывалась, а хозяин уходил ужинать к соседям, обсуждать с ними латынь и алхимию за стаканом вина, Вацлав доставал собственную тетрадь, купленную на скромные сбережения, и переписывал листы заново, своей рукой. Он добавлял пометки, которые сам считал важными: какому знакомому растению ближе всего по виду каждая стадия, в какое время года, по его собственному опыту травника, такие превращения обычно случаются. Что могло бы значить сочетание нескольких стадий на одной странице, если читать их не по порядку письма, а по порядку роста.
Ему помогала не ученость, а годы, проведенные в полях и на рынках, среди людей, которые покупали у него травы по нужде, а не ради любопытства, и рассказывали, что помогло, а что нет, обычные разговоры простых покупателей, из которых он собирал знание точнее любого университетского трактата.
Одна такая покупательница, жена сапожника с соседней улицы, пришла в лавку в тот же месяц с жалобой на затяжной кашель у младшего сына, и Вацлав, слушая ее описание симптомов, вспомнил одну из стадий на рисунках манускрипта, ту, что изображала растение с особенно плотной, свернутой листвой.
— Собери такую же траву, как эта, — сказал он, показывая ей пучок сушеного шалфея, — но не срезай стебель целиком, а только верхние листья, до того как роса сойдет. Заваривай с медом, три раза в день, пока кашель не отпустит.
Женщина послушалась, вернулась через неделю с благодарностью и медовым пирогом. И хотя рецепт, который он дал, был обычным, знакомым любому опытному травнику, сама уверенность, с которой он его назначил, родилась не из старых книг, а из недавнего чтения манускрипта, из понимания, что время сбора меняет силу растения не меньше, чем сам вид.
К концу того же года у Вацлава набралась тетрадь толще, чем все письма хозяина к Кирхеру вместе взятые, и понимания в ней было больше, чем хозяин успел добыть за годы переписки с человеком, чье имя гремело по всей Европе.
Хозяину он тетрадь не показал. Не из тщеславия, а из осторожности, которую перенял у собственного отца, тоже когда-то что-то не поделившего со знатью из-за неосторожно сказанного слова о лечении, не согласовавшемся с церковным пониманием природы человеческих недугов. Знание, добытое простым ремесленником, а не философом с университетским дипломом, легко можно было объявить ересью или колдовством, особенно если оно касалось вещей, о которых сама церковь предпочитала молчать.
Он решил подождать, пока не будет уверен окончательно. Ждать пришлось дольше, чем он рассчитывал.
Глава 12
Игоря она нашла быстрее, чем ожидала, потому что искать не пришлось: он сам написал ей через два дня после того, как она разослала осторожный запрос коллегам, работающим с климатическими данными. Спрашивала, кто занимался реконструкцией температурных циклов для северных широт за последние семьсот лет.
«Занимался, и как раз освободился от проекта на прошлой неделе, — написал он. — Расскажи, зачем тебе это нужно, а то твой вопрос звучит либо как отличная научная задача, либо как повод для беспокойства, и мне интересно, какой вариант правильный».
Она рассказала ему за час разговора почти все, кроме одного: про манускрипт умолчала, оставила только сухую версию про аномальную морфологию растений и подозрение на связь с давним климатическим циклом. Про рукопись расскажет позже, решила она, когда будет уверена, что он не сочтет ее сумасшедшей раньше, чем услышит доказательства.
Игорь оказался человеком, который слушал внимательнее, чем говорил, задавал уточняющие вопросы по существу, а не ради демонстрации собственной эрудиции, и в конце разговора сказал просто:
— Я в деле. У меня как раз есть доступ к базе ледяных кернов и годичных колец, которую мы собирали три года для другого гранта, финансирование которого, кстати, свернули раньше срока. Приятно будет использовать данные не для полки.
Лену она нашла сложнее. Лингвистов, готовых заниматься мертвыми языками без гарантии результата, оказалось немного, а тех, кто согласился бы бросить текущую работу ради проекта без официального статуса, еще меньше. Первый, к кому она обратилась, пожилой профессор с кафедры сравнительного языкознания, выслушал ее вежливо и так же вежливо отказал, сославшись на возраст и нежелание рисковать репутацией на теме, которую сам называл «кладбищем академических карьер». Вторая, молодая аспирантка, отказалась короче, почти испуганно, будто само упоминание манускрипта Войнича могло запятнать ее диссертацию одним фактом разговора об этом. Яна подозревала, что дело не столько в занятости, сколько в репутации темы: манускрипт Войнича в академических кругах давно стал синонимом безнадежного дилетантства. Темой, за которую бралась либо молодежь без осторожности, либо чудаки на пенсии без карьеры, которую можно было бы испортить.
Лена согласилась сразу, без раздумий, и объяснила почему в первую же встречу, за столиком университетского кафе, куда пришла с распечаткой чужой статьи, испещренной пометками на полях.
Она куталась в вязаный шарф не по погоде теплого дня, привычка человека, вечно мерзнущего в читальных залах архивов, и на ее пальцах, когда она передавала Яне распечатку, темнели едва заметные разводы чернил, застарелые, въевшиеся в кожу настолько, что уже не отмывались обычным мылом. От нее пахло старой бумагой и чем-то сладковатым, ванилью, кажется, запах, который Яна позже узнала как аромат ее любимого дешевого кофе из автомата на кафедре.
— Я семь лет пишу диссертацию про структурные аномалии в шифрованных текстах, — сказала она, — и все семь лет мне говорят, что тема слишком узкая для карьеры. Так что репутационно мне уже нечего терять, а вот шанс наконец применить теорию к чему-то реальному я упускать не собираюсь.
— Даже если реального в итоге не окажется.
— Даже тогда. — Лена улыбнулась, коротко, без наигранности. — Но судя по тому, что ты мне только что показала, оно там есть.
Она отпила кофе, посмотрела на Яну внимательнее, будто решая, стоит ли договаривать дальше.
— Знаешь историю про линейное письмо Б? Микенское греческое письмо, найденное на глиняных табличках, которое сто лет никто не мог прочитать, все были уверены, что это не греческий, слишком чуждой казалась структура. А расшифровал его в конце концов не профессиональный лингвист с кафедрой и учеными степенями, а архитектор-любитель по имени Майкл Вентрис, занимавшийся этим как хобби по вечерам, чисто статистическим анализом повторяющихся сочетаний знаков. Оказалось, это самая ранняя из известных форм греческого языка, просто записанная так, что никто из специалистов не узнал в ней родное. — Она пожала плечами. — Иногда решение находит не тот, у кого есть регалии, а тот, кто готов смотреть на знаки без готового ответа в голове. Я не архитектор, но семь лет без степени и без карьеры меня, кажется, неплохо подготовили к роли человека без готового ответа.
Квартиру свою, доставшуюся от бабушки в наследство вместе со всей обстановкой, Лена так и не решилась переделать за пять лет проживания. Однокомнатное жилье в старом доме до сих пор хранило вкус чужой, довоенной еще эпохи: тяжелый буфет с потрескавшимся лаком, кружевные салфетки, которые Лена не убирала, хотя сама никогда бы не выбрала их для себя, и старый чемодан на антресолях, набитый письмами и открытками трех поколений семьи. Часть из них была написана обычным почерком, а часть, письма самой бабушки к своей сестре в другой город, велась на странной, полусвоей стенографии, смеси профессиональных значков, которым бабушку обучили на курсах машинисток в молодости, и собственных, ею самой придуманных сокращений.
Лена помнила, как в детстве, гостя у бабушки на каникулах, часами пыталась разобрать эти письма, разложенные по коробкам без всякого порядка, воспринимая расшифровку не как задачу, а как игру, в которой каждое разгаданное слово казалось маленькой личной победой. Бабушка, застав ее за этим занятием, не ругала, а, наоборот, садилась рядом и объясняла значки один за другим. Это дало Лене, тогда еще не подозревавшей о будущей профессии, первое настоящее чувство того, что любой текст, каким бы непонятным он ни казался, был написан живым человеком, у которого была причина писать именно так, а не иначе.
Она показала ей файл «arch_ref_04», совпадение прожилок на снимке с плато, и коротко пересказала слова консультанта из больницы. Лена слушала, не перебивая, делая пометки в блокноте, и в конце сказала то, чего Яна от лингвиста не ожидала услышать вовсе.
— Раздели, которые называют бессмысленными или декоративными, обычно самые информативные, если правильно задать вопрос. Никто до сих пор не задавал вопрос «зачем автору понадобилось прятать смысл так тщательно», все задавали вопрос «как это прочитать», а это разные задачи.
К концу недели у Яны на кухонном столе, том самом, за которым она неделю назад открыла файл манускрипта в темноте, лежали распечатки от троих людей одновременно: ее собственные ботанические заметки, климатические реконструкции Игоря и первые лингвистические наблюдения Лены.
Ни один из троих пока не знал, что где-то в архивном здании, к которому Яна так и не получила доступ, лежат материалы человека, который двадцать три года назад уже прошел большую часть этого пути в одиночку.
Глава 13
Одиннадцать дней перед тем, как Лена принесла первый связный фрагмент, дались тяжелее, чем кто-либо из троих признавался вслух. Лена перебирала десятки ложных гипотез, каждая из которых казалась многообещающей первые несколько часов и рассыпалась при первой же серьезной проверке. Игорь сводил разрозненные климатические ряды из четырех разных источников, ни один из которых изначально не создавался для подобной задачи. Яна, чувствуя себя третьей лишней в чужой профессиональной кухне, тратила эти дни на то немногое, в чем разбиралась сама, сопоставление ботанических деталей рисунков с реальными видами растений.
На седьмой день Лена ворвалась в кухню в девять утра, не сняв куртки, с ноутбуком под мышкой и лицом человека, не спавшего ночь не от усталости, а от возбуждения.
— Кажется, я нашла закономерность, — сказала она, раскладывая на столе распечатанные таблицы прямо поверх завтрака. — Ротационный шифр, дипломатическая переписка пятнадцатого века, я сопоставила частотность символов с известным ключом, которым пользовались при бургундском дворе. Совпадение почти девяносто процентов по первым трем страницам.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.