Где моя обида, я вас спрашиваю? Или приключения халата с ананасами

Глава 3. Эффект красного моря

Коридор казался бесконечным, словно его проектировал архитектор-садист, свято верящий, что ломаные линии — это грех, а три километра зелёной масляной краски — это вершина уюта.

«Здесь нарушено вообще всё, — думала я, яростно отсчитывая босыми ногами шаги по холодному линолеуму. — Никакого зонирования. Никаких визуальных акцентов. Освещение мертвенное, индекс цветопередачи — ниже плинтуса. Если я выживу, я найду автора этого пространства и заставлю его переделывать этот ад по СНиПам».

Звук печатной машинки за спиной наконец стих, зато впереди нарастал другой гул. Ровный, монотонно-усыпляющий, похожий на жужжание пчелиного роя в душный полдень. Так гудит толпа, которая потеряла надежду, но приобрела привычку стоять.

Коридор резко вильнул направо и упёрся в гигантский, круглый холл. В самом центре этого зала, как ржавый монумент ушедшей эпохи, высилась лифтовая шахта. Двери лифта — тяжёлые, железные, выкрашенные в тот же ядовито-зелёный цвет — были намертво закрыты.

А вокруг лифта стояла Очередь.

Это были десятки людей. Они выглядели странно: серые, припыленные, с какими-то блёклыми глазами.

У каждого в руках был зажат клочок бумаги с номером, а лица... лиц у них не было. Они были намертво, по самый воротник, впаяны в дешёвые пластиковые маски чужих ролей. Я присмотрелась к ближайшему мужчине в помятом костюме. Из-под застывшей, штампованной маски «Послушного Мальчика» с нарисованным виноватым румянцем уныло поблескивали живые глаза. На его груди было написано «Оправдываюсь перед мамой за то, что стал музыкантом, а не стоматологом. Стаж ожидания — 14 лет». Рядом стояла женщина в пластиковой маске «Идеальной Невестки», чей пластмассовый рот был перекошен в вечной, приторной улыбке «Пытаюсь доказать свекрови, что умею варить борщ». Перед закрытыми дверями лифта, на высоком табурете, восседала монументальная фигура Вахтёрши. На её голове вместо лица красовалась тяжёлая, чугунная маска «Главного Контролёра» с узкой, бдительной прорезью на уровне переносицы. В синем рабочем халате, с нагрудным знаком «Контроль Вертикального Движения», она лениво вязала бесконечный серый шарф.

Я, не сбавляя шага, в своём ананасовом халате на полной скорости пошла по прямой — прямо к дверям лифта. Напролом.

Толпа качнулась. По рядам прошёл возмущённый шелест.

— Женщина! Женщина в ананасах! Вы куда?! — взвизгнула дама с борщовым транспарантом, выставляя вперёд локоть. — Куда прёте без талона? Здесь очередь! Мы тут годами стоим!

Я затормозила в миллиметре от её локтя, медленно повернула голову и посмотрела на неё взглядом, которым обычно встречаю строителей, заявивших, что «несущую стену можно подпилить, никто не заметит».

— Милая моя, — мой голос прозвучал как щелчок хлыста. — То, что вы четырнадцать лет тратите свою жизнь на доказательство очевидного женщине, которая вас изначально не любит — это ваш личный ландшафтный дизайн. У меня дома Лёва. Расступились.

— Не положено! — рявкнула с табурета Вахтёрша, не прерывая вязания. — Лифт только по форме четыре-А. Сдайте назад, гражданка. В конец очереди.

Очередь победно зашумела, смыкая ряды. Они думали, что правила Левиафана работают на всех. Но они забыли, что за мной стояла абсолютная, железобетонная Правота. Внутри меня полыхало священное возмущение. Ломать мать четверых детей — в принципе глупая затея, а уж когда у неё незаконно угнали законный углеводный запас и двухлетнюю обиду... За мной правда, а значит, у меня нет права отступать.

Я сделала шаг вперёд, и толпа инстинктивно отшатнулась от меня на полметра. Эффект Красного моря в действии.

— Сдать назад? — я прищурилась, глядя прямо в маленькие глазки Вахтёрши. — Значит так, Контроль Вертикального Движения. Первое: ваша лифтовая шахта нарушает правила пожарной безопасности, здесь нет эвакуационного выхода. Второе: из моей личной сумки сегодня ночью была изъята горькая шоколадка и одна очень важная двухлетняя обида. Изъята без акта конфискации. То есть — совершено открытое хищение группой лиц по предварительному сговору.

Вахтёрша замерла. Спицы в её руках дрогнули.

— И третье, — я сделала ещё шаг, вплотную приближаясь к табурету. — Если через три секунды эти зелёные ворота не откроются, я устрою вашему Смотрителю такой авторский надзор, что ваше Министерство признают аварийным и снесут к чёртовой матери вместе с вашим шарфом! Я имею право на свою правоту. Открывай!

Холл погрузился в мёртвую, ошарашенную тишину. Очередь затаила дыхание. Никто и никогда в этом мире не разговаривал с системой ТАК. Без страха. Без талона. С позиции абсолютного хозяина ситуации.

Вахтёрша сглотнула. Её авторитет, ковавшийся веками бюрократии, дал глубокую трещину — прямо по чугунной щеке её маски, от уха до подбородка, с сухим хрустом поползла настоящая, глубокая расщелина под напором разъярённой матери. Она медленно, дрожащей рукой потянулась к огромной красной кнопке на пульте.

Бум! — глубоко в шахте что-то грохнуло.

Скре-е-ежет.

Тяжёлые железные двери лифта начали медленно расходиться в стороны. Я шагнула внутрь, и они с грохотом захлопнулись за моей спиной, отрезав притихший холл.

Кабина оказалась тесной, обшитой убогим пластиком цвета топлёного молока, который от времени пошёл желтоватыми пятнами. Сверху монотонно жужжал престарелый вентилятор.

На панели управления сияло целое созвездие кнопок — от единицы до бесконечности. Но кнопка с цифрой «7» выделялась особенно. Она была не просто старой, она была затёрта до зеркального, хромированного блеска, словно к ней прикасались миллионы раз.

Я протянула руку и прижала подушечку указательного пальца к холодному металлу. На мгновение мне показалось, что под кожей пробежал лёгкий, едва ощутимый статический разряд — словно замок смартфона, который послушно распознал родной отпечаток. Лифт внутри шахты довольно, глубоко заурчал, утробно звякнул цепями и плавно, без единого рывка, устремился вертикально вверх. Никакой тряски, никакой казённой натужности. Работал как швейцарские часы.

«Надо же, хоть что-то в этом Левиафане спроектировано без нарушения законов физики», — подумала я и повернулась к противоположной стене.

Там, втиснутое в убогую алюминиевую раму, висело огромное ростовое зеркало. Стекло было старым, покрытым по краям тёмными амальгамными пятнами и подёрнутым мутноватой патиной, из-за чего свет от потолочного плафона казался серебряным, а не мертвенно-белым.

Я оглядела свой боевой наряд и сокрушённо вздохнула. Картина «Будущий дипломированный дизайнер интерьеров идёт вершить правосудие». Босые ноги, на правом мизинце след от зелёнки, домашний халат в весёленьких спелых ананасах, а на голове — каноническое гнездо из растрёпанных рыжих волос, которое я наспех соорудила перед сном.

— Да уж, Рыжая, — пробормотала я своему отражению. — Лук — просто отвал башки. Насмерть ты этого Смотрителя, конечно, не напугаешь, но эстетический шок обеспечишь точно.

Я моргнула, собираясь заправить непослушную прядь за ухо, и вдруг замерла. То ли старая амальгама зеркала так странно преломила свет, то ли у меня окончательно поплыли фокусы из-за ночного недосыпа, но отражение на долю секунды изменилось.

Глупые жёлтые ананасы на халате вдруг вытянулись, потемнели и слились в тяжёлые, величественные складки глубокого бархатного каштанового цвета. Вся эта домашняя махровая ткань осела на плечах монументальной мантией, а растрёпанный рыжий пучок волос в тусклом серебряном свете вспыхнул настоящим золотом, очертив вокруг головы чёткую, острую корону. Отражение смотрело на меня из глубины стекла — спокойно, властно и пугающе уверенно. Настоящая Хозяйка, вернувшаяся в свои владения.

Я резко зажмурилась, тряхнула головой и снова открыла глаза.

В зеркале снова стояла я — обычная Оля, в весёлом халате, с бледным лицом и кругами под глазами от вечного декрета.

«Так, всё, хорош, — мысленно прикрикнула я на себя, чувствуя, как к горлу подкатывает нервный комок. — Игры разума. Галлюцинации на почве углеводного голодания. Это просто старая дешёвая оптика искажает пропорции. Вот верну свою шоколадку, высплюсь — и никакие короны мерещиться не будут».

Лифт тем временем начал сбавлять ход. Над дверью звякнул чистый, хрустальный колокольчик — совсем не похожий на убогие звуки нижних этажей. Кабина мягко остановилась.

Я победно ухмыльнулась своему отражению, поправила пояс халата и приготовилась выйти на седьмой этаж Хозяйкой положения.

И в эту самую секунду кабина с диким, оглушительным скрежетом рванула со всей дури вниз.

Глава 4. Засада на Болоте обид

Вы когда-нибудь летали в тесной железной коробке со скоростью падающего рояля? Ощущения, скажу я вам, незабываемые. Особенно когда на вас махровый халат с ананасами, а на правом мизинце ноги сияет свежее пятно зелёнки.

Всё шло так красиво. Хрустальный колокольчик, благородный свет, величественное отражение в зеркале, где я почти поверила в свою абсолютную победу над системой. Но у Министерства чужих ожиданий на этот счёт было своё, сугубо деструктивное мнение.

Где-то над головой утробно, с металлическим визгом лопнул трос. Кабину резко тряхнуло, ростовое зеркало мгновенно пошло мелкими трещинами, навсегда уничтожив мою воображаемую золотую корону. А затем лифт просто ухнул в глухой, свистящий провал. Желудок моментально катапультировался куда-то в район горла, а я намертво вцепилась в алюминиевый поручень, пока пол уходил из-под босых ног.

«Лёва-а-а-а!» — мысленно заорала я. Если я сейчас разобьюсь в этой изнанке подсознания, кто завтра будет объяснять Еве, что штаны не трут?!

Падение прекратилось так же резко, как и началось. Лифт со страшным грохотом врезался в какой-то невидимый демпфер. Вентилятор на потолке испустил последний дикий хрип и сдох. Свет погас.

Наступила тишина. Но не стерильная, как секунду назад, а тяжёлая, живая и подозрительно сырая. Панель управления мёртво молчала, зато из щели заклинивших дверей потянуло... торфом. Прелой травой, болотным газом и ледяным, липким туманом.

— Кажется, навигатор Министерства проложил маршрут через самое дно, — пробормотала я в темноту.

Я упёрлась босой ногой в стену, схватилась пальцами за жёсткий стык зелёных железных дверей и, включив весь свой авторитет многодетной матери, рванула их в разные стороны. Металл заскрежетал, сопротивляясь, но под натиском разъярённого инженера всё-таки сдался, разойдясь на полметра.

Я высунула голову наружу и тихонько выругалась.

Лифт застрял прямо посреди глухой, туманной пустоши. Вместо нормального коридора вокруг расстилалась чёрная, жирная жижа, из которой сиротливо торчали пучки жухлого камыша. Воздух был такой плотный, что его можно было резать кухонным ножом.

Я посмотрела вниз, на край кабины, к которому вплотную подступала эта зловещая, булькающая бездна, потом перевела взгляд на свои босые ноги. Эта жижа выглядела слишком реальной и опасной.

Сюда только наступи — и затянет к чёртовой матери, насмерть. А у меня дома дети. Мне погибать в этом экзистенциальном силосе никак по графику не положено. Моя жизнь мне нужна целой и невредимой.

Единственным путём наружу была узкая, убогая тропинка из старых деревянных мостков. Эти серые, склизкие от сырости доски начинались прямо от порога нашей заклинившей кабины и уходили в самую глубь болотного тумана.

Но мой инженерный мозг, едва взглянув на этот маршрут, выдал категорический запрет. Идти босиком по гнилой, качающейся на жиже гати в кромешную неизвестность — это не спасение, это верх тупости и прямая дорога в капкан. Если это Министерство построило здесь лифтовую шахту, значит, у болота есть хозяин, который периодически этот лифт проверяет. Плюс на досках отчётливо виднелись свежие, грязные следы от тяжёлых сапог, уходящие в обе стороны. И эти следы пахли той самой архивной пылью.

— Ну уж нет, — прошептала я, отступая на шаг. — На открытой местности без обуви я идеальная мишень. Проектируем оборонительную позицию.

Я резко отшатнулась от края, присела на корточки прямо внутри кабины и устроилась у приоткрытой двери. Две железные створки, заклинившие на полуметре, превратились в идеальный, сухой, металлический дот — безопасный наблюдательный пункт. Отсюда я полностью контролировала единственную тропинку, оставаясь в тени. Из тумана тянуло сыростью, но пол под моими пятками оставался надёжным министерским пластиком. Из этой стальной засады я могла контролировать периметр, не рискуя остаться в этой глухомани навсегда.

— Отлично, — злорадно прошептала я, поправляя ананасовый подол и устраиваясь поудобнее. — Засада так засада.

Болото вокруг жило своей унылой, зацикленной жизнью. В тумане то тут, то там раздавались странные всхлипы, глухое бульканье и тяжёлые, надрывные вздохи. Будто под слоем этой жижи дышало огромное, вечно обиженное существо. Из гнилой воды кое-где торчали старые ржавые указатели с полустёртыми надписями: «А вот в прошлый вторник ты», «Мог бы и догадаться», «Никто меня не ценит».

Я сидела, упрямо гипнотизируя туман сквозь щель. Время шло. В реальном мире стрелки часов, небось, уже подбирались к критической отметке.

И вдруг гулкая тишина Изнанки вздрогнула.

Справа, метрах в десяти, послышался хруст ломающихся веток. Туман лениво заколыхался, и прямо мимо моей кабины, едва не задевая железную дверь, стал протискиваться сутулый силуэт. На нём был длинный, до самых пят, безразмерный балахон из тяжёлой чёрной ткани, а на голову был наброшен глубокий, глухой капюшон. Мрачный Тип волок за собой огромный, набитый доверху мешок, а из-под подола уныло тащился по грязи пушистый рыжий хвост.

«Попался, голубчик», — внутри меня победно запела мамина харизма.

Я выдержала долю секунды, пока он поравняется со щелью, резко выбросила руку вперёд, мёртвой хваткой вцепилась в плотную чёрную ткань капюшона и с силой затащила «злодея» внутрь, на сухой пол лифта.

— Стоять! Руки на капот, хвост прижать! Проверка документов!

Мрачный Тип от неожиданности дико пискнул совсем не страшным, ломающимся голосом и со всего маху шлёпнулся спиной на пластик кабины. Мешок вылетел из его рук, завалился набок, и из него на пол хлынуло совершенно немыслимое содержимое.

По пластику веером рассыпались пёстрые вкладыши от жвачек «Turbo» и «Love is», разлетелась пухлая, разрисованная фломастерами девичья анкета для друзей с наклеенными сердечками, посыпались крошечные самодельные шпаргалки в виде гармошек-книжечек. Из глубин ткани выпал аккуратно сложенный шёлковый пионерский галстук и значок с надписью «Искра». Но самым удивительным было то, что вместе с этим детским лагерным богатством из мешка брызнули и покатились живые, тёплые, светящиеся искры от когда-то горевших ночных звёзд, мгновенно озарив полумрак тесной кабины волшебным, пульсирующим светом.

Я коршуном нависла над поверженным «чудовищем» и с силой сдёрнула капюшон.

— Ну всё, трансляция окончена, снимай мас

Слова застряли у меня в горле. Внутренний инженер выдал фатальную ошибку синтаксиса и замолчал. Под чёрным капюшоном не было ни ведьмы, ни монстра. На меня снизу вверх круглыми, озорными глазами смотрела девчонка лет четырнадцати.

У меня внутри всё перевернулось, а к горлу подкатил горячий, звенящий комок. В памяти со свистом пронеслись весенние лагерные смены, шумные отрядные костры, бесконечные конкурсы стихов, где я читала так, что замирали залы, и та безумная, чистая общественная деятельность, в которую я всегда бросалась с головой. Из этого дурацкого министерского капюшона на меня смотрела я сама — та самая открытая, живая, беспроблемная Оля, которая умела дружить, созидать и гореть на полную мощность. Ей, той четырнадцатилетней девчонке с рыжим хвостом, когда-то было мало целого мира. Она писала стихи, ставила спектакли, организовывала линейки и собиралась этот мир как минимум перевернуть, а как максимум — возглавить. Талант пёр из всех щелей, а энергии хватало на то, чтобы осветить небольшой областной центр.

А потом? А потом Оля вышла замуж.

И вся эта бурлящая, масштабная искра была аккуратно упакована в коробку и возложена на алтарь. Семейный, разумеется. У меня внутри словно перегорел какой-то важный предохранитель, и я превратилась в идеального, исполнительного зомби под лозунгом: «Всё для фронта, всё для победы!». Только фронтом стал тотальный бытовой подряд, а победой — выглаженные пододеяльники, стерильные полы и вовремя поданный суп. Я годами сливала туда свою ментальную энергию до последней капли, искренне веря, что совершаю великий семейный подвиг.

И вот сейчас, на дне этой министерской шахты, меня накрыло самым жутким, самым отрезвляющим осознанием. Внимание, вопрос на засыпку: а меня вообще кто-нибудь об этом подвиге просил? Муж умолял положить молодость на плаху? Дети требовали раствориться в них без остатка, превратившись в безликое обслуживающее приложение? Да чёрта с два!

Я сама зациклилась на этой дурацкой роли «Хорошей Жены». Сама выдумала этот жёсткий, нереальный ГОСТ, сама прописала под него ТЗ, сама добровольно загнала себя в эти рамки и сама же мысленно казнила за малейшее отклонение от графика. Никто не заставлял меня сужать свой огромный, бурлящий мир до границ домашнего периметра и прятать лицо в серую броню вынужденного контроля. Я сделала это сама. И сидела на своём алтаре, преданно ожидая медали за отвагу, которую мне никто даже не обещал.

Ах, да, и памятник обязательно в золоте!

Я шумно выдохнула, силой возвращая себя из этого мысленного пике обратно в тесную кабину. Девчонка в этот момент судорожно дёрнула спиной, и рыжий хвост, прикреплённый к её ремню на обычную английскую булавку — точь-в-точь под цвет моих волос, — весело мотнулся по пластику лифта, рассыпая вокруг мелкие звёздные искры.

— Эй! Ты чего дерёшься, тётенька?! — звонко буркнула она, и в её голосе я отчётливо услышала свои собственные интонации со школьной сцены. Она прижала к груди остатки шоколадки. — Ну украла шоколадку, ну съела половинку! Тебе жалко, что ли, для лучшего друга?

Я медленно опустила руку, чувствуя, как вся моя бронебойная, юридически выверенная Правота начинает стремительно таять, уступая место щемящей, пронзительной нежности. Но внутренний следователь романтику отключил быстро. Взгляд инстинктивно упал на упавший мешок. Детектив требует протокола осмотра места происшествия.

— Так, лагерный актив, сидеть тихо, — скомандовала я, включая режим строгого инспектора. — Шоколад заберу при обыске. А теперь посмотрим, что тут у нас проходит по делу об угоне моей двухлетней обиды.

Я перевернула мешок и вывалила его содержимое на пластиковый пол лифта. Первым делом среди лагерного хлама на пол выкатилась пухлая девичья анкета для друзей. Я открыла её на случайной странице и прищурилась: «Вопрос 4: Что ты больше всего ценишь в людях? Ответ: Верность и чтобы делились секретами. Подпись: Наташка».

У меня внутри словно реле переключилось.

Я перевернула анкету. На обороте, прямо поверх детских наклеек с сердечками, чьей-то уверенной, взрослой рукой был сделан свежий маркерный набросок — жёсткий, перечёркнутый план проекта. Того самого, над которым я работала в реальной жизни, пока она цинично не вонзила мне нож в спину.

— Первая улика, — пробормотала я, чувствуя, как по спине поползли вполне реальные детективные мурашки. — Этот мешок собирал не ребёнок. Твой Смотритель копался в моих вещах.

Я запустила руку глубже в кучу хлама. Пальцы наткнулись на шёлковый пионерский галстук. Когда я его развернула, из складок на пол со звоном выпал предмет, которому здесь вообще не было места.

Тяжёлая, профессиональная лазерная рулетка в чёрно-жёлтом корпусе.

У меня перехватило дыхание. Это мой рабочий инструмент. А теперь эта рулетка лежит здесь, в Изнанке, в мешке подозреваемого. И на её корпусе, прямо возле дисплея, красуется свежее, липкое пятно от... мятного ликёра. Того самого, которым пахло официальное письмо.

— Я-то думала, Смотритель — это какой-то абстрактный ЖЭКовский чиновник Министерства, а это конкретный вор. И он работает в связке с моей бывшей подругой. Она сливала ему информацию из реального мира? Или Господи, неужели Смотритель — это сама Наташка?! Она залезла в мою голову, чтобы окончательно растоптать мои проекты и мою уверенность?

Я резко повернулась к девчонке, которая в этот момент пыталась незаметно слизать шоколадную крошку с рукава балахона.

— Кому ты слила мою обиду, общественница?! — я нависла над ней, сверкая ананасами. — Откуда у тебя в мешке чертежи и мой рабочий инструмент? Кто твой хозяин?!

Девчонка испуганно икнула и вжалась в угол лифта:

— Да я не знаю его! Он пришёл в маске! Такой весь правильный, в каштановой мантии, пахнет мятой и чабрецом. Сказал, что Наташка — это просто триггер, на котором ты зациклилась! Сказал, что тебе нужно пройти этот лабиринт, чтобы перестать уничтожать саму себя воспоминаниями о её подлости!

— Ложный след? — я прищурилась, рассматривая чёрно-жёлтый корпус рулетки. — Ну уж нет. В детективах ложные следы всегда пахнут мятным ликёром.

Картина преступления в моей голове начала обретать жёсткие, почти осязаемые контуры. Смотритель разыгрывал изощрённую партию. Он украл мою обиду, подкинул улики и заставил меня бежать за ним по этажам Министерства.

— Слышь, Оль — девчонка осторожно потянула меня за край халата, прерывая мой детективный монолог. — Ты это иди на третий этаж. Там Контрабандисты как раз сейчас эту обиду на вес продают. Если Смотритель — это твоя Наташка, то она точно там, крутит свой чёрный бизнес. Только аккуратно. Там чистый хаос.

Я сунула лазерную рулетку в правый карман халата, а анкету с маркерным чертежом зажала под мышкой. Вещдоки собраны. Мотив ясен — меня выманивают на очную ставку.

— Ну держись, Наташка, или как там тебя зовут в этом министерском табеле о рангах, — процедила я, поправляя пояс. — Рыжая выходит на тропу войны. Посмотрим, чьё ТЗ окажется сильнее.

Я сделала первый, очень осторожный шаг из разбитого лифта по сухим деревянным доскам мостков. Расследование официально началось.

Глава 5. Франшиза «Подвиг посмертно»

Шаг. Ещё один шаг. Гнилые доски подо мной стонали так, будто я весила не свои законные «пятьдесят с хвостиком», а тащила на себе неподъёмный чугунный постамент от памятника «Идеальной Жене», который сама же в голове и спроектировала. Туман обволакивал, торфяной душок лез в ноздри, а зелёнка на мизинце в этом сером мареве светилась, как тактический фонарь спецназа.

«Прекрасно, Оля, — подумал мой внутренний голос, подбоченившись. — Дизайнер года, мать семейства, гроза маркетплейсов. Стоишь босиком на гнилой щепке посреди подсознательного силоса в халате с ананасами. Вот он, Успешный Успех, которого мы заслужили. Где тут выдают дипломы по слабоумию и отваге?»

Я думала, это болото — необитаемая глухомань. Щас, ага! Разбежалась. Стоило мне пройти метров двадцать, как сквозь белую муть проступили очертания... курорта. Причём очень странного.

Вдоль мостков, прямо в чёрной булькающей жиже, абсолютно добровольно и с явным кайфом лежали люди. Нет, они не тонули, они там обустроились. Это был какой-то съезд ментальных дачников, выехавших на шашлыки из собственного горя. Они лежали в грязи, как в спа-салоне, обмазавшись многолетними претензиями, и вяло отмахивались от камышей.

Вот слева, увязнув по самые подмышки, сидела импозантная дама в бигуди. В руках она преданно держала невидимый кубок, а на кочке рядом стояла кружка с надписью «Заслуженная Мученица Года». Она смотрела в сырое небо с таким величественным трагизмом, будто лично спонсировала всемирный потоп, но ей за это не дали налоговый вычет.

Чуть дальше группа женщин в застиранных фартуках увлечённо практиковала синхронное вздыхание:

— И главное, я ему всю молодость отдала-а-а-а... — протяжно выла одна, зачерпывая горсть болотной тины и бережно размазывая её по декольте, как антивозрастную маску.

— А он? — хором подтягивали остальные, завистливо принюхиваясь к чужой порции страданий.

— А он макароны сам себе погреть не может! — рыдала первая.

«Господи, — мой внутренний инженер аж зажмурился. — Это же филиал ада для перфекционистов. Клуб анонимных жертв собственного величия. Интересно, если я им скажу, что макароны можно есть холодными, меня тут прямо в камышах распнут?»

И тут болото решило включить главный калибр — соблазн. Из тумана прямо ко мне вынырнула благостная тётенька. Знаете, из тех, которые на детских площадках всегда лучше вас знают, что ваш ребёнок замёрз, даже если на улице плюс тридцать. На ней был фартук со стразами, а в руках — тарелочка с пирожками, начинёнными, судя по запаху, чувством невыполненного долга.