Где моя обида, я вас спрашиваю? Или приключения халата с ананасами

Глава 1. Дело о пропавшей обиде

Я стояла на кухне и резала яблоки. Нож мерно стучал по доске, вокруг привычно гремел утренний апокалипсис из четырёх детей, а я занималась важным делом — я пыталась пострадать.

Точнее, я пыталась запустить свой законный, выпестованный внутренний монолог на тему того, как со мной несправедливо поступили. У меня для этого были все основания. Настоящие, тяжёлые. Одна женщина два с половиной года планомерно, винтик за винтиком, разбирала несущие конструкции моей жизни.

Она пришла в мой дом под видом лучшей подруги, почти сестры, которой я доверяла ключи от квартиры и тайны из собственной детективной прозы. А сама, с приторной улыбкой на лице, шаг за шагом заменяла меня собой во всех сферах. Сначала втихаря перетягивала на себя моих клиентов, потом — настраивала против меня близких, а в финале... в финале она просто замкнула на себе самый главный, интимный треугольник моей жизни, украв у моих детей отца, а у меня — человека, с которым я строила этот дом. Она методично выпотрошила мою крепость изнутри, а когда всё окончательно рухнуло, оставив меня одну с четырьмя детьми на руках, она просто отряхнула руки, забрала куш и заявила: «А тут и рушить-то было нечего. Ты сама во всём виновата, Оля».

Я занесла нож над очередным яблоком и мысленно нажала кнопку «Вкл» для праведного гнева.

Ничего. Волна не поднялась.

Я нахмурилась и попробовала ещё раз. Попыталась вызвать в груди то самое знакомое, горячее шевеление, от которого обычно сладко сосёт под ложечкой и хочется прокручивать в голове воображаемые хлёсткие ответы.

Пусто. Злость не включалась, хоть ты тресни.

«Так, — подумала я, откладывая нож. — Системный сбой».

Я закрыла глаза и воспроизвела весь конфликт заново. В полной режиссёрской версии, со всеми спецэффектами, где я в финале медленно и красиво ухожу в закат, а она — обидчица моя, Наташка — обязательно стоит позади на коленях, рыдает в три ручья, заламывает руки и наконец-то понимает весь масштаб своей подлости. Я прокрутила эту благословенную ленту до самого горького, самого сладкого для моего эго момента.

Внутри не звякнуло ни одной струны. Было ощущение, что кто-то ночью тайно залез в мою черепную коробку, аккуратно распорол швы и украл мою обиду.

Мои пальцы сами собой легли на стеклянный кухонный стол и начали выдавать дробный, нервный стук. Тра-та-та-та. Ногти сухо и звонко секли по стеклу, отбивая ритм моего крайнего изумления.

«Секундочку», — возмутилась я про себя.

Я резко оттолкнулась от стола, так что стул жалобно звякнул ножками по плитке, и принялась решительными, размашистыми шагами измерять квадратуру собственной кухни. Раз, два, три, четыре... Пятки сочно и громко впечатывались в пол, транслируя пространству моё глубочайшее негодование. Внутренний монолог превратился в полноценный митинг.

«Это что же за дела вообще?! Где моя обида? На каком основании её изъяли без моего ведома? Это что получается — в этой жизни ни на секунду нельзя вещь без присмотра оставить, сразу упрут?! Да где ж это видано!»

Она лежала у меня на самом видном месте рядом с чувством несправедливости и мыслями о том, что некоторые люди удивительно талантливы в искусстве действовать на нервы.

О, это была монументальная вещь. Тяжёлая, плотная, скроенная по всем правилам драмы.

Я даже расстроилась.

Два с половиной года работы насмарку.

Я её холила, подкармливала перед сном и суровыми нитками намертво пришивала к собственному сердцу — чтобы уж точно никуда не делась. Я на неё, между прочим, законные права имею! Это моя частная ментальная собственность, заработанная потом, кровью и бессонными ночами. С какой стати её кто-то аннулировал?! И её просто... угнали, как машину с парковки?

Я замерла посреди кухни, тяжело дыша. Весь мой тщательно выстроенный график страданий пошёл насмарку.

— Мама! Ева утащила мою зарядку! — где-то грохнула дверь, возвращая меня в реальность.

— Мама, мне резинка жмёт! И штаны эти трут, я их вообще не буду надевать! — это Ева, с лицом оскорблённого достоинства, готовая прямо сейчас объявить тотальный бойкот любой одежде в мире.

Лёва из коридора в этот момент транслировал миру, что жизнь вообще — штука сложная, особенно когда тебе два года и ты только что нашёл отличную лужу. А старший сын, как обычно, никуда не спешил, пребывая в своём персональном космическом дзене. Из этого состояния его могли вывести ровно две вещи: если Лёва совершал тактический манёвр, заползал на его стол и сбивал настройки пульта управления космическим кораблем (читай — игровым компьютером) или если сам старший катастрофически опаздывал сдать готовую озвучку очередной серии мультфильма. Сегодня, судя по наушникам на шее и отрешённому взгляду, в его голове как раз дозревал какой-нибудь анимационный злодей. Он метеором пролетел мимо, оставив после себя шлейф подросткового парфюма.

Я механически выдала инструкции, ослабила Еве все возможные резинки, перевела утренние стрелки и распределила пассажиропотоки. Мозг работал на автопилоте. Но уровень стресса требовал немедленной углеводной компенсации.

Я подошла к стулу, где висела моя дамская сумочка мешкового типа. В этом бездонном бауле из плотного канваса при желании можно было найти слона, скелет динозавра, потерянную цивилизацию и... её. Мою прелесть. Шоколадку, купленную вчера глубоким вечером втайне от детей. Стратегический запас эндорфина, который я планировала слопать прямо сейчас втихаря, заныкавшись за холодильник.

Я запустила руку в это бермудское пространство. Пальцы шли целенаправленно и хищно, но фольга не шуршала.

Раз. Два. Пусто.

Разозлившись, я перевернула сумку над столешницей и вытряхнула её содержимое.

Грох! Бряк! Шурш!

На стол с сухим звоном посыпался весь мой палеонтологический музей: три сломанных восковых мелка, обёртка от влажной салфетки, половинка мятной конфеты, пластиковый колпачок, два засохших каштана, чеки из аптеки, ключи, расчёска... И всё. Шоколадки не было.

Её спёрли. Мою. Тайную. Шоколадку.

Вот это уже было преступлением против человечности. Настоящим, циничным, не имеющим оправдания зверством! Ладно обида, хрен с ней, но шоколад?! У матери четырёх детей?! Да за такое в приличных мирах пожизненное дают!

Но среди груды бытового мусора на столешнице остался лежать один предмет, который никак не вписывался в архитектуру моей сумки

Официальное письмо. В вызывающе дорогом, плотном конверте благородного кремового цвета.

В кухне внезапно стало очень тихо. Той звенящей, неестественной тишиной, которая бывает за секунду до взрыва. И в этой пустоте ожил кран. Он подтекал со вчерашнего дня. Из недр смесителя медленно, туго рождалась тяжёлая капля. Набухала, висла на металлическом носике, а потом с сухим, костяным стуком срывалась вниз, прямо в нержавейку раковины.

Цок.

Моя рука замерла. Я протянула пальцы и коснулась конверта. От неё тонко, но отчётливо пахло мятным ликёром. Этот запах мгновенно перебил аромат кухонных яблок.

Цок.

Я перевернула конверт. Пальцы скользнули по благородной, шероховатой фактуре — бумага была безупречной, без единого залома, если не считать надписи на лицевой стороне. Корявым, размашистым и до боли знакомым почерком — моим собственным! — там было выведено короткое и безапелляционное: «Ольге. Лично в руки. Вскрыть немедленно».

На обороте же красовался массивный сургучный оттиск в виде лисьего хвоста. И этот сургуч окончательно выбил меня из колеи. Внутренний дизайнер во мне за секунду оценил палитру: воск был не банального советского кирпичного тона, каким запечатывают посылки с салом. Нет, это был дорогой, декоративный полимерный состав глубокого медно-рыжего оттенка с едва заметным золотым отливом. Точь-в-точь в цвет моих волос. Словно кто-то состриг у меня прядь и переплавил её в эту изящную блямбу.

Логика подсказывала: если применили такую тяжелую канцелярию, значит, внутри прячется то, ради чего стоило огород городить. Я подцепила ногтем край плотного клапана. Полимерный воск поддался с сочным, благородным хрустом, расколов лисий хвост аккурат пополам. Запах мятного ликёра из раскрывшегося нутра крухнул на кухню с новой, концентрированной силой.

Я запустила пальцы внутрь и вытянула сложенный вдвое плотный листок. Развернула его. И вот там, ровными, пугающе официальными строчками, но всё тем же моим невозможным почерком было отпечатано уведомление:

«Ваша обида передана в Бюро потерянных чувств. Срок хранения истёк. За дальнейшими разъяснениями обращайтесь к Смотрителю».

Цок.

Этот звук отдавался прямо в затылке тупой, вибрирующей иголкой. Железо раковины каждый раз коротко, едва слышно гудело на этой частоте. Микроскопическая звуковая волна шла по полу, поднималась по ногам и застревала где-то между лопатками.

Мой рациональный мозг тут же попытался составить таблицу экстренного анализа данных. В левой колонке были факты. Я — взрослая, адекватная женщина. Мой порог стрессоустойчивости невероятно высок. Я верю в логику. По всем законам физики, официальные письма от Смотрителей в закрытых сумках не материализуются.

В правой колонке была пустота. Шоколадки не было, обиды не было на месте.

«Итак, — рассуждала я, наливая себе горячий травяной чай и глядя, как в чашке кружатся листья чабреца. — Варианта всего два. Первый: у меня лёгкое расстройство на почве хронического недосыпа. Я сама купила этот конверт, сама написала это письмо, а шоколадку съела ночью в лунатическом бреду и забыла. Второй: чемодан с моими страданиями и мой углеводный запас реально кто-то умыкнул. И этот кто-то официально приглашает меня на разбор полётов».

Если бы я была романтичной барышней, я бы испугалась. Но мой мозг требовал порядка. Обиду у меня, значит, упёрли, шоколадку сожрали, а взамен подсунули дорогущую канцелярию с моим автографом? Кукуха, конечно, могла устать, но оставлять без присмотра то, на что было потрачено два с половиной года жизни (и вчерашние деньги на шоколад!), я не собиралась.

Я посмотрела на наглый лисий хвост на сургуче.

— Хорошо, Смотритель, — сказала я в чашку с чабрецом. — Поиграем. Посмотрим, чья логика окажется сильнее. Где моя шоколадка, сволочь?

Оставалось самое сложное — дождаться момента, когда этот детский сад затихнет, и я смогу незаметно проверить, куда ведёт эта странная изнанка реальности.

Глава 2. Штурм Министерства чужих ожиданий

Дом затих ближе к полуночи. Самый сложный квест под названием «уложи четверых и выживи» был официально завершён. В кровати, раскинувшись в позе звезды, мирно посапывал Лёва, железно зажав в кулачке любимую машинку. В своей комнате затихли девчонки, а из-за двери старшего не доносилось ни звука — космический пульт был обесточен до утра. Коридор тонул в абсолютной, плотной темноте.

Я стояла на кухне. Здесь было темно по-особому. Единственным источником света служил большой аквариум. Его люминесцентная лампа отбрасывала на стеклянный стол, стены и потолок мягкие, колеблющиеся зеленовато-синие блики. В этом водяном полумраке безмолвно скользили рыбы, колыхались растения, а тени от них лениво ползали по кухонным шкафам. И кран.

Цок.

Капля разбилась о металл. Этот звук в подводном сиянии казался ещё объёмнее, тяжёлым эхом вибрируя под ногами.

Я посмотрела на стул. На нём тёмным, тяжёлым силуэтом висела моя «дамская сумочка», повидавшая на своём веку всё и вмещавшая в себя половину детской комнаты. Именно в этом бермудском треугольнике сегодня утром бесследно растворилась шоколадка. Официальный конверт лежал рядом на столе, тускло поблёскивая в аквариумном свете.

«Ну что, Смотритель, — подумала я, решительно подтягивая внутренний голос к боевому регистру. — Время пришло».

Я взялась за замок. Металлические зубья разошлись по жёсткому краю сумки с сухим, хищным скрежетом. В тишине кухни этот треск прозвучал как выстрел. На мгновение мне показалось, что из открывшегося нутра пахнуло не мятной конфетой, а ледяным сквозняком, сыростью и... архивной пылью. Старой-старой бумагой.

Я запустила руку внутрь. Пальцы привычно скользнули по грубой, шероховатой внутренней стороне ткани, ожидая наткнуться на ключи или расчёску. Но рука шла вниз. Дальше, ещё дальше. Дно моей сумки словно провалилось. Рука уже ушла по локоть, а пальцы всё ещё перебирали... пустоту. Холодную, вибрирующую пустоту.

Цок — отозвался кран. Но звук разорвался, эхо от него ушло куда-то глубоко вниз, словно раковина внезапно стала колодцем.

Внутри проёма что-то тихо зашуршало. Тысячи бумажных листов. Глухой, далёкий гул, похожий на то, как гудят лампы дневного света в огромных казённых коридорах.

Мой рациональный мозг, который до последнего цеплялся за таблицу фактов, выдал короткую системную ошибку и очередной раз отключился. Пространство внутри сумки затягивало. Жёсткие края скромных размеров баула начали медленно раздаваться вширь, горловина поплыла, превращаясь в раструб туннеля, и я поняла, что если я сейчас не выдерну руку, меня утянет вслед за ней.

Но там была моя шоколадка. И моя двухлетняя обида.

Я зажмурилась, сделала глубокий вдох, в котором отчётливо смешались ароматы чабреца, мятного ликёра и чернильных штампов, и шагнула вперёд. Прямо внутрь собственной сумки.

Мои босые пятки шлёпнулись на твёрдую, холодную поверхность. Мягкая колыхающаяся темнота кухни схлопнулась над головой с тихим хлопком, словно закрылся клапан надувного матраса.

Я открыла глаза — и замерла, боясь даже вздохнуть.

Никакой кухни. Никаких сине-зелёных неоновых бликов. Под ногами расстилался он — монументальный, неубиваемый казённый линолеум грязно-песочного цвета в мелкую серо-чёрную крапинку. Вдоль стен тянулся убогий пластиковый плинтус, из-под которого сиротливо торчал клочок серого джута. Кое-где линолеум бугрился застарелыми пузырями, а прямо передо мной красовался жирный чёрный шов, грубо заваренный строительным феном.

Я медленно, не веря собственным глазам, переступила с ноги на ногу. Кожа подошв слегка прилипла к пыльной поверхности и оторвалась с характерным, чавкающим звуком: «Чпок».

— Капец... — выдохнула я в звенящую пустоту. Голос показался плоским и глухим, словно из него вытряхнули все верхние частоты. Пространство напрочь скрадывало эхо. — Приехали. Это что ещё за хрень?!

Внутренний дизайнер, который во мне только-только учился расправлять плечи, жалобно завыл. Паника вежливо постучала в черепную коробку и поинтересовалась, не хочу ли я прямо сейчас забиться под ближайший плинтус и громко зарыдать.

«Так, спокойно, Рыжая, — мысленно приказала я себе, чувствуя, как предательски затряслись коленки. — Давай без истерик. Ты взрослая баба, будущий дипломированный создатель прекрасного, мать четверых детей. Тебя пятилетний кризис Евы не сломал, неужели тебя напугает этот убогий интерьер? Ты на лекциях и не такое видела. Ну подумаешь, стоишь посреди непонятно чего в домашнем халате с ананасами. Очень стильный лук для ночных прогулок».

Я судорожно сглотнула и наконец осмотрелась по сторонам.

Над головой, на высоте стандартных двух метров семидесяти сантиметров, монотонно и тоскливо гудели длинные лампы дневного света в решётчатых плафонах. Одна из них натужно мигала с частотой засыпающего пулемёта. Вжжж... морг... вжжж. От этого мертвенно-белого сияния у меня мгновенно заныли глаза.

«Лишь бы Лёва не проснулся раньше, чем я вернусь, — внезапно обожгла меня абсолютно дикая, но самая реальная мысль. — Если он сейчас проснётся в позе звезды, не обнаружит в радиусе километра мать и пойдёт штурмовать пульт старшего брата... Да этот Смотритель, кем бы он ни был, сам умолять меня будет вернуться обратно! Он просто не знает, что такое двухлетний человек в гневе».

От этой мысли мне стало одновременно и смешно, и как-то отчаянно смело. Страх слегка отступил, уступая место чистому исследовательскому азарту.

Воздух здесь был сухим, неподвижным и густо замешанным на запахе старых архивных папок, дешёвой мастики для полов и застоявшегося чая из гранёных стаканов. Аромат кухонного чабреца отлетел секунду назад, как праздничное конфетти.

Я повернула голову налево, потом направо. Бесконечный, прямой как стрела коридор. Стены до половины были выкрашены ядовито-зелёной масляной краской, а выше — побелены извёсткой, которая уже начала шелушиться мелкими чешуйками. По обе стороны тянулись абсолютно одинаковые, глухие двери из жёлтого ДСП с криво прикрученными алюминиевыми ручками. Вместо номеров на них в прозрачные пластиковые кармашки были вставлены белые бумажки с текстом, отпечатанным жирным тринадцатым шрифтом.

Я сделала два шага и подошла к ближайшей двери слева. На листке значилось:

«Отдел регистрации неоправданных надежд троюродных родственников».

«О, святые угодники, — я нервно хихикнула, прикрыв рот ладонью. — Это что, филиал ада для тех, кто не вышел замуж в девятнадцать и не родил инженера? Кажется, я знаю, кто спонсировал этот кабинет».

Я перевела взгляд на дверь напротив:

«Сектор учёта ожиданий бывших коллег по поводу вашего карьерного роста. (Приём по талонам)».

Чуть дальше по коридору виднелась массивная вывеска:

«Управление глобального контроля за мыслью А что скажут люди?».

— Ну ни хрена себе, Бюро потерянных чувств, — пробормотала я, чувствуя, как паника окончательно растворяется в здоровой ярости. — На конверте было написано Бюро. А это что за Левиафан госуслуг? Кто утверждал этот кошмарный дизайн-проект? Меня что, перенаправили по распределению без согласия собственника? Я требую показать мне автора этого надругательства над пространством!

Таблица экстренного анализа данных в моей голове сгорела, но ирония осталась. Раз уж я провалилась в этот экзистенциальный МФЦ, уходить с пустыми руками я не собиралась.

Где-то в глубине этого бесконечного лабиринта раздался глухой, дробный стук. Кто-то с методичностью бешеного дятла лупил по клавишам старой печатной машинки. Тр-р-р-а-та-та. Дзынь! Провал каретки.

Я поправила халат с ананасами, сжала кулаки так, что ногти больно врезались в ладони, и решительно зашагала на звук, стараясь шлёпать пятками как можно тише. Обида обидой, но за шоколадку этот советский замок у меня ответит по всей строгости закона.

Я сделала глубокий вдох и решительно двинулась вперёд. Стук печатной машинки приближался, отражаясь от убогой зелёной масляной краски на стенах. Тр-р-р-а-та-та. Дзынь! Звук доносился из-за двери в самом конце коридора.

Я подошла вплотную и уставилась на пластиковый кармашек. Карточка на этой двери была чуть желтее остальных, а жирный тринадцатый шрифт гласил:

«Служба утилизации невостребованного душевного груза. Окно 1».

— Ну, Окно номер один, держись. К тебе пришла проверка из реального мира, — прошептала я.

Я не стала вежливо стучать. Строительные бригады научили меня одному железному правилу: если на объекте происходит беспредел, заходить нужно уверенно, резко и с выражением лица «я здесь главный инспектор».

Я схватилась за холодную алюминиевую ручку и решительно толкнула жёлтую дверь из ДСП.

Внутри кабинет оказался точной копией среднестатистической паспортной службы образца девяностых годов. Вдоль стен выстроились фанерные шкафы, доверху забитые пухлыми папками-скоросшивателями с завязочками. Повсюду на столах высились горы бланков, заявлений и каких-то карточек.

Прямо по центру, отгороженный от остального кабинета массивным стеклянным экраном с круглым окошком для переговоров, стоял деревянный стол. За ним, спиной ко мне, на скрипучем стуле сидело существо.

Точнее, со спины оно выглядело как классическая привокзальная кассирша: плотный трикотажный жилет неопределённого серо-бурого цвета, надетый поверх блёклой блузки, и монументальная, намертво залакированная причёска-«хала» неопределённого каштанового оттенка. Существо яростно, со скоростью пулемёта Максим, лупило толстыми пальцами по клавишам огромной серой машинки «Ятрань».

Тр-р-р-а-та-та! Дзынь! Толстая рука с короткими ногтями резко перекинула каретку назад.

— Извините! — громко и отчётливо сказала я, сделав шаг вперёд по линолеуму. Но подошва опять выдала предательское «чпок», смазав весь мой триумфальный вход.

Причёска-«хала» замерла. Стук прекратился. Воцарилась та самая звенящая тишина, в которой снова ожил проклятый капающий звук. Где-то под столом утилизатора стояла своя, невидимая мне раковина.

Цок.

Существо медленно, со скрипом повернулось ко мне вместе со стулом.

Я мысленно приготовилась увидеть ведьму, зомби или черплака из кошмаров, но реальность оказалась гораздо хуже. На меня смотрело абсолютно гладкое, круглое лицо без каких-либо признаков глаз, носа или рта. Вместо человеческих черт посреди этого кожаного блина красовался огромный, синевато-фиолетовый штамп прямоугольной формы.

Я присмотрелась, с трудом удерживая челюсть на месте, и прочитала зеркально перевёрнутые казённые буквы: «ВЫДАНО ПОД ОТЧЁТ».

Штамповоликая кассирша пару секунд безмолвно «разглядывала» мой халат с ананасами, а затем из плоской кожаной складки, где у нормальных людей находится рот, раздался сухой, шуршащий голос — точь-в-точь как звук перелистываемых страниц:

— Гражданка, приём окончен. Ждите утра. Обиды, не востребованные в течение двух лет, переходят в доход государства и утилизируются согласно параграфу три.

Я опешила всего на секунду. Внутренний студент-дизайнер внутри меня уже выставил этой конторе неуд по эргономике, а мать четверых детей включила режим «мне только спросить».

— Какое ещё государство?! — я сделала шаг к стеклянному барьеру и упёрлась ладонями в деревянную стойку. — Какой параграф?! Вы у меня посреди ночи угнали монументальную, выращенную в собственном сердце обиду! Ладно обида, но где моя шоколадка, я вас спрашиваю?! На каком основании изъят углеводный запас?!

Безликое существо с фиолетовым штампом тяжело вздохнуло, и от этого вздоха со стола полетела пара архивных листков.

— Шоколад горький, с содержанием какао семьдесят два процента, прошёл по категории «Средство экстренной анестезии при потере душевного груза», — сухо прошелестела утилизаторша. — Изъят в качестве налога на добавленную стоимость за хранение. Смотритель лично наложил резолюцию.

— Смотритель? — я прищурилась, и лисий хвост на сургуче ментально вспыхнул в моей голове. — Вот с этого места поподробнее. Где сидит этот ваш любитель мяты и горького шоколада? К какому кабинету мне применить свой авторский надзор?

Штамповоликая кассирша даже не почесалась. Её монументальная «хала» осталась неподвижной, а плоская складка рта под фиолетовыми буквами «ВЫДАНО ПОД ОТЧЁТ» презрительно искривилась. Из её нутра вырвался сухой, свистящий смешок, похожий на шелест зажёванной в ксероксе бумаги.

— Гражданка, вы глухая? — прошелестела она, и в её голосе звякнули ржавые канцелярские скрепки. — Ещё раз повторяю: приём окончен. Жалобы и предложения принимаются в Главном Управлении Министерства, седьмой этаж, в кабинете Семьсот два. Но вас туда никто не пустит. У вас нет бланка допуска формы четыре-А, заверенного Смотрителем. А Смотрителя нет на месте — он на обходе. Так что освободите Окно номер один и не мешайте утилизации.

Она демонстративно повернулась ко мне спиной, её толстые пальцы снова зависли над серыми клавишами «Ятрани», готовые продолжить свой пулемётный стук.

Система выдала стандартный скрипт. По её логике, нормальный человек после слов «вас туда никто не пустит» должен был разрыдаться, сникнуть и покорно побрести искать выход. Но эта канцелярская машина просто не понимала, с кем связалась. Ломать мать четверых детей — это в принципе самая проигрышная стратегия во Вселенной. Мы не ломаемся. Мы выстраиваем логистику там, где рушатся горы.

А главное — я была права. Внутри меня мгновенно включился этот знакомый, яростный и непреклонный режим: я должна найти, доказать и утвердить свою правоту. Мою ментальную собственность изъяли незаконно, налоги на шоколад — чушь, и я костью в горле встану у этого Министерства, но добьюсь справедливости. За мной правда, а значит, у меня нет права отступать.

Эта женщина сама, своими собственными фиолетовыми губами только что выдала мне ТЗ. Седьмой этаж. Кабинет 702. Смотритель на обходе.

«Адрес получен, — подумала я, чувствуя, как страх окончательно выгорает под натиском священного возмущения. — Форма четыре-А, говоришь? Ну-ну. Если я могу спроектировать эргономичную кухню на пяти квадратных метрах, вырастить идеальный травник и выстроить по струнке строительную бригаду, то сожрать одного административного лиса ради торжества справедливости я точно сумею. Лишь бы Лёва не проснулся раньше времени...»