Платонова пещера

Пролог

Мир возвращался медленно, мучительно. Тело пульсировало болью, как при сильном гриппе, и сквозь эту боль Екатерина почти ничего не чувствовала. Тошнота то нарастала, то отступала, голова кружилась, перед глазами плясали темные пятна, не позволявшие разглядеть ничего вокруг. Ей только и оставалось, что ждать.

Такое, говорят, бывает при сильном похмелье. Екатерина сравнить не могла – просто не знала, что такое похмелье. Вечеринки она оставила в студенческих годах, а когда они были? Двадцать лет прошло, двадцать пять даже… целая жизнь миновала! Да и тогда она была из «хороших девочек», которые возвращались домой трезвыми, в компании друзей и в тот же день, когда и ушли.

Потом все изменилось, жизнь пошла по другим правилам, и никто даже в шутку не смог бы предположить, что Екатерина Александровна, уважаемый преподаватель и автор научных работ, приложится к бутылке так крепко, что потом себя едва вспомнит.

И все же что-то произошло, раз она оказалась сегодня здесь, едва живая и совершенно потерянная. Но здесь – это где? А сегодня – это когда?

Первым ей подчинилось зрение. Темные круги постепенно отступали, заставляя Екатерину щуриться даже от рассеянного утреннего света. Она знала, что ей вряд ли понравится то, что она увидит, однако ничто не могло подготовить ее к представшему перед ней зрелищу.

Она была не дома и даже не валялась в каком-нибудь баре, что само по себе было бы дико. Екатерина обнаружила, что стоит на коленях, чуть пошатываясь, в центре одного из кабинетов университета, в котором она уже много лет преподавала. Вот только привычного порядка здесь больше не было: кто-то сдвинул столы, опрокинул стулья, на полу валялось битое стекло… Похоже, здесь была драка.

Екатерина попыталась повернуться, посмотреть, весь ли кабинет стал полем боя. Но движение лишь усилило головокружение, мир, только-только вернувшийся, качнулся, и чтобы не упасть, ей пришлось опуститься на четвереньки, поддерживая себя руками. Ее трясло, как при лихорадке, а в венах будто пламя пылало, наполняя все ее тело жаром. Нет, это не похмелье, это болезнь, но какая – Екатерина и предположить не могла.

А потом даже это отошло на второй план. Екатерина посмотрела на свои руки и с ужасом обнаружила, что ее кожа от кончиков пальцев до локтей покрыта плотной коркой засохшей крови. Шок отрезвил ее, заставил опомниться, вернуть контроль над собственным телом. Она снова поднялась на колени, чтобы поднести руки поближе к лицу, осмотреть их. Екатерина до последнего надеялась, что первое впечатление обмануло ее и это все же не кровь.

Но нет, поблажек у жизни не было. Кровь – ее ни с какой краской не спутаешь, да и запах все еще витал в воздухе. Вот только Екатерина не могла понять, откуда здесь столько и как эта кровь попала на ее руки. Боли она не чувствовала, кроме той, ноющей, что переполняла все ее тело и особенно остро пульсировала в голове; ран на ней тоже не было. Хотя осмотр показал, что она выглядела как человек, побывавший в драке: одежда в грязи и частично порвана, туфли на каблуке, в которых было бы неудобно двигаться, теперь валяются в углу, да еще эти пятна на руках… Екатерине нужно было знать, что здесь произошло, и срочно.

Выждав немного, чтобы унялось головокружение, она осторожно приподнялась, опираясь на ближайший стол. Судя по свету, лившемуся из окна, наступило раннее утро. Однако Екатерина не могла вспомнить, что делала накануне и как попала сюда. Мысли цеплялись друг за друга, как засохшие цветы репейника, сплетались, путались. Екатерина чувствовала, что одна она уже не справится, ей срочно нужна была помощь.

К счастью, оказалось, что она в кабинете не одна.

Кресло, которое обычно стояло у преподавательского стола, теперь было передвинуто к окну и развернуто к нему. Но даже так Екатерина видела, что в нем кто-то сидит, и знала, кто. Высокая спинка кресла не могла скрыть длинные пушистые волосы удивительного медно-рыжего оттенка. За свою жизнь Екатерина встречала всего одного человека с такими волосами, обознаться она точно не могла.

– Нина… – позвала она. Голос звучал хрипло, сдавленно, как после простуды. – Нина, ты уже проснулась?

Она оказалась в разгромленном кабинете вместе со своей студенткой. Это ничего не объясняло, но заставляло Екатерину собраться, подавить нарастающую панику. Из них двоих она была старше, опытней, она чувствовала ответственность, а значит, она должна была успокаивать студентку, не наоборот.

Вот только Нина в успокоении не нуждалась. Она все так же неподвижно сидела в кресле.

Впрочем, и не следовало ожидать, что она просто спит – не в таком месте, не при таких обстоятельствах. Должно быть, им обеим дали какое-то сильное снотворное, и Екатерина пришла в себя первой. Эта версия казалась необъяснимой и варварской – совсем как их нынешнее окружение. Сначала Екатерине нужно было убедиться, что со студенткой все в порядке, а потом только звать на помощь.

Она снова взглянула на кровь, покрывавшую ее руки, заметила, что размазанные багровые пятна появились на полу, на маркерной доске и на светлых стенах кабинета. Так много… И если на Екатерине нет ран, то откуда тогда эта кровь?

Она почувствовала, как сердце забилось в груди чаще, быстрее. Казалось бы: после такого пробуждения ничто уже не должно ее пугать. Но она все еще приходила в себя, ей сложно было понять и принять это. Екатерину не покидало чувство, что она проснулась в параллельной вселенной. А может, и вовсе не проснулась? Как просто было бы списать все на кошмар!

Однако сидеть и ждать заветного пробуждения она не могла. Екатерина поднялась на ноги и медленно, осторожно двинулась к креслу. Ее шатало из стороны в сторону, словно под ногами у нее был не пол, а палуба корабля в сильный шторм, но она не позволила себе остановиться. Она упрямо продолжала идти вперед, хотя небольшой, в общем-то, кабинет уже казался ей непреодолимой пустыней.

И все-таки она добралась. У самого кресла Екатерина остановилась, позвала опять:

– Нина!

Она и сама не знала, на что надеялась. За все то время, что она добиралась сюда, студентка даже не шелохнулась. И крови возле кресла было много, намного больше, чем в центре кабинета, где пришла в себя Екатерина. Все это было неправильно – но главное слово тут «было». Екатерина чувствовала: это не сон, это все по-настоящему, даже если так не бывает.

Она заставила себя протянуть руку вперед и толкнуть кресло. Оно поддалось легко, повернулось, позволяя ей увидеть обладательницу рыжих волос. Екатерина глухо вскрикнула, по привычке закрывая лицо рукой; в этот миг она даже не думала о том, что подносит к губам чужую кровь.

Это, несомненно, была Нина – ее волосы, ее фигура, ее одежда, и шрам этот приметный на руке тоже ее… А вот лицо – нет. Потому что лица не было. Его заменяла тонкая фарфоровая маска арлекина.

И Екатерина помнила эту маску! Кому-то изящный сувенир показался бы дорогим антиквариатом, но она знала, что это лишь талантливо выполненный сувенир. Нина сама сделала маску, расписала вручную и подарила преподавательнице. Все это время маска висела на стене – в другом кабинете!

Но теперь она была здесь. Сначала Екатерине показалось, что ее просто надели на студентку, что это лишь неудачная шутка. Любой человек на ее месте подумал бы об этом! Но чем дольше она смотрела на неподвижное тело, чем четче понимала, что все намного сложнее – и страшнее.

Маска не закрывала лицо студентки. Она заменяла лицо Нины. У края фарфора просматривалась кровавая линия, за которой кожи просто не было. Эту маску создавали как сувенир, надеть ее так, чтобы она идеально прилегала к лицу, было невозможно. Поэтому кто-то просто срезал кожу и мягкие ткани, освобождая место для хохочущего лика арлекина.

Все еще не веря себе, Екатерина коснулась руки студентки – и тут же отпрянула. Рука была холодной и неестественно твердой, словно в кресле сидела не настоящая девушка, а восковая кукла. Никто не смог бы пережить то, что сделали с несчастной, и умерла Нина, похоже, много часов назад.

Нина умерла. Эти слова снова и снова кружили в сознании Екатерины, затеняя все остальные мысли. Лишь теперь она на своем опыте поняла, что такое настоящий шок. Она должна была бояться, плакать, звать на помощь, биться в истерике. А вместо этого она стояла перед креслом и просто смотрела на труп, будто и сама в этот миг перестала быть живой.

Она не знала, сколько длилось это могильное спокойствие, окутавшее кабинет. Время потеряло смысл, оно существовало где-то рядом, не касаясь Екатерины. Она только и могла, что смотреть на мертвую студентку, – свою ученицу! – надеясь увидеть, как та сделает вдох. Всего один вдох, и этого будет достаточно, чтобы доказать ее ошибку. Нина на самом деле жива, все еще можно исправить!

Спокойствие, длившееся целую вечность, всего за секунду сменилось хаосом. Двери вылетели из петель, в кабинет ворвались люди. Они что-то кричали, обращались к ней, но Екатерина не могла разобрать ни слова. Головокружение вернулось с удвоенной силой, в душе было пусто, как в иссохшем колодце. Она не могла оторвать взгляд от маски арлекина.

Но ее заставили: схватили за руки и без труда оттащили в сторону. Сначала грубо и больно, но кто-то успокоил их, и они стали действовать осторожней. Окруженная другими людьми, живыми, злыми, Екатерина понемногу начала оттаивать, она даже понимала обрывки фраз, звучавших вокруг нее, однако от этого становилось только хуже.

Дверь была заперта изнутри.

Она и Нина остались в кабинете вдвоем.

Их обеих последний раз видели вечером.

Посторонние в университет не проникали.

Больше ни о чем не говорили, но многое Екатерина понимала сама. Ее руки в крови, и наверняка эта кровь принадлежит погибшей студентке. Маска, из-за которой изуродовали несчастную, принадлежит преподавательнице. На столе, окруженный не до конца засохшей лужей крови, валяется скальпель, и Екатерина уже не сомневалась в том, чьи отпечатки на нем найдут.

Все указывало на то, что это она в необъяснимом приступе безумия набросилась на Нину. Улики подтвердят это, и никто в мире не поверит, что она невиновна. Кто-то подставил ее так ловко, так гениально, что даже адвокат, защищающий ее в суде, будет тайно желать ей смертной казни.

Но среди этого театра абсурда, среди крови, жестокости и душевного онемения Екатерина была уверена лишь в одном: она никого не убивала. Еще вчера утром все шло своим чередом, Нина была жива, Екатерина не сомневалась в том, что у нее все под контролем, в ее мире просто не было места убийствам и криминалу. Она уверенно строила планы, и этот день был самым обычным и ничем не примечательным.

А потом, менее чем за сутки, кто-то сумел разрушить всю ее жизнь.

Часть 1. Кровавая Мэри

Агата была уверена, что она дома, в своей постели, пока не попыталась пошевелиться. Тогда она и поняла: все, что померещилось ей перед пробуждением, на самом деле правда. Иногда бывают настолько яркие сны, что им веришь до последнего. Таким сном она и объяснила то, что ей холодно, неудобно лежать, у нее болит рука, а по глазам ей бьет неестественно яркий свет.

Но оказалось, что сознание ее не обмануло. Ей было холодно потому, что она была полностью раздета, кто-то оставил ее одну, обнаженной, не прикрыв даже простыней. Ей было неудобно, потому что лежала она не на мягкой постели, а на жестком столе, застеленном едва ощутимым куском ткани, которая по толщине уступила бы даже бумаге. А рука у нее болела потому, что в вену ей был введен катетер.

Ее ослепляли огни круглой лампы, закрепленной над столом. Прикрыв глаза рукой и приподнявшись, Агата обнаружила, что лежит на хирургическом столе, рядом с ней установлено медицинское оборудование, а над головой у нее уже включена рабочая лампа – пока не на полную мощность, но достаточно ярко, чтобы свет отзывался темными пятнами перед глазами.

Комната, в которой она пришла в себя, не была даже близко похожа на операционную в обычной больнице. Стол и оборудование размещались в центре темного, лишенного окон подвала с закрашенными черной краской стенами. Лампа оставалась единственным источником света, возможно, других просто не было, потому ее и оставили включенной. Судя по катетеру, Агату уже подготовили к операции, оставалось только начать.

Но самым страшным открытием было даже не это. Опустив взгляд на собственное тело, Агата мгновенно забыла о смущении. Ее нагота просто отходила на второй план, значение имели лишь полосы, покрывавшие ее кожу. Тонкие пунктирные линии, которыми хирурги обычно намечают места разрезов.

Они были повсюду, расчертили ее тело так, что она была похожа на одну из тех схем, которые обычно вешают на мясных рынках. Только там готовятся разделывать коров и свиней, а она оставалась человеком – однако для тех, кто принес ее сюда, это было не так уж важно.

Она оказалась на этом столе не для операции. Она должна была умереть здесь, и небольшие пластиковые контейнеры, стоящие у стены, лишь подтверждали это. Агата никогда раньше таких не видела, но по фильмам знала, что они используются для перевозки донорских органов. Ее органов! И судя по линиям, ее не собирались оставлять в живых. Ее привезли сюда, чтобы просто разобрать на «запчасти», а все остальное… да не важно, что с остальным. Избавиться не так сложно.

Агата не знала, почему это произошло, почему выбрали именно ее, чем она заслужила такое. Здесь, в этом пропахшем сыростью зале, лишь одно было важно: она каким-то чудом пришла в себя до того, как они взялись за нее. Судя по тому, что она не была привязана, ее похитители такого просто не ожидали. Судьба подарила ей один шанс, всего один, и если Агата упустит его сейчас, все будет кончено.

Такая ситуация не могла привидеться ей и в страшном сне, Агата раньше не представляла, как она реагирует на столь грандиозный, накрывающий ее лавиной стресс. Оказалось – неплохо. Когда она поняла, что с ней происходит и что поставлено на кон, сонливость как рукой сняло. Ее тело снова было живым, быстрым и сильным, страх на время отступил, позволяя ей мыслить ясно и спокойно.

Потом можно будет рыдать, биться в истерике и шарахаться от каждой тени. Если она сумеет выжить. А для этого придется постараться, потому что никто ей на помощь не придет, уже то, что она проснулась, – чудо, и второго чуда не будет.

Она не стала звать на помощь, потому что понятия не имела, где находится и кто сейчас рядом с ней. Агата поспешно огляделась по сторонам, надеясь найти хоть какую-то одежду или оружие. Увы, хирургических инструментов рядом с ней еще не было, их, должно быть, собирались принести позже, да и ее одежды рядом не оказалось. Какое там! Агата обнаружила, что похитители даже остригли ее длинные волосы. Если они не собирались оставлять ее в живых, то к чему жалеть ее? Они действовали так, как им удобней.

Ей только и оставалось, что обернуться тканью, закрывавшей до этого операционный стол. Тряпка действительно оказалась удручающе тонкой, но за счет того, что она обматывала тело Агаты в несколько слоев, ткань хотя бы не просвечивалась, а двойной узел позволял двигать руками, не опасаясь, что импровизированное платье упадет на землю.

Теперь одной проблемой у Агаты было меньше. Увы, от риска это ее не спасало.

Убедившись, что в зале больше нет ничего полезного ей, Агата двинулась к единственной на весь подвал двери. Дверь была не то что не заперта, даже не закрыта полностью, и это позволило пленнице услышать голоса, доносившиеся откуда-то со стороны.

– Ну и где его носит? Сколько можно!

– Терпи, полчаса – не опоздание. Может, перестраховывается, чтобы слежки не было.

– Перестраховывается он… А если эта дура проснется?

– Не проснется!

– А вдруг?

– Без «вдруг». Я ей сам снотворное вводил, лошадиную дозу, а ты видел, какая она тощая? С ее весом, она от такой дозы вообще не проснуться может! Нам тут надо волноваться, чтобы она не сдохла раньше срока. А проснуться – это нет. Только не в ближайшие часов десять.

Агата не знала ничего. Она не знала эти голоса, ни один из них не был даже отдаленно ей знаком, она лишь могла сказать, что в доме сейчас не меньше двух мужчин. Она не знала, почему «лошадиная доза» не убила ее и даже не удержала в царстве Морфея столько, сколько должна была. Да и важно ли это сейчас? Главное она поняла: ее догадки оказались верны. Никто не собирался ее щадить, ее жизнь должна была оборваться в руках хирурга.

Но теперь уже нет, раз она проснулась, то обратно на стол не попадет!

Она была не в том состоянии, чтобы продумывать хитрые планы и строить стратегии. Времени на это все равно не было: судя по разговору ее похитителей, убийца должен был явиться в любую минуту. Агате оставалось только пойти на отчаянный шаг, который можно понять, лишь когда смерть уже здесь, рядом, и на коже чувствуется ее холодное дыхание.

Пленница просто рванулась вперед. Раскрыла дверь, стараясь не шуметь, поспешно поднялась по неровным ступенькам, ведущим из подвала к солнечному свету. Почти сразу она увидела перед собой выход, направилась туда; похитители, судя по голосам, сидели на кухне или в одной из комнат.

Если бы дверь была заперта, все было бы кончено. Агата не была взломщицей, она и с ключом-то не всегда быстро справлялась! Даже то острое, болезненное возбуждение, что дарил ей стресс, не спасло бы ее. Мужчины обязательно услышали бы ее возню, пришли сюда и… лучше не думать об этом.

Зачем, если беда прошла стороной? Дверь оказалась не заперта, она беззвучно поддалась повороту ручки, выпуская Агату на свободу.

Если поначалу она и была удивлена такой небрежностью со стороны своих похитителей, то недолго. Они ничем не рисковали: покинув дом, Агата оказалась перед глухим старым лесом, в котором единственным робким проблеском цивилизации была тонкая, покрытая ямами и присыпанная ветками дорога.

По такой не каждая машина проедет! И похитители об этом знали, они ко всему подготовились: рядом с домом стоял массивный, покрытый засохшей грязью внедорожник. Но к нему Агата и близко подходить не собиралась, водить машину она не умела. А даже если бы умела, что с того? Вряд ли ключи остались в машине, люди, похитившие ее так ловко, не могут быть настолько наивны! Скорее всего, при первой же попытке забраться в автомобиль взвыла бы сигнализация, и все было бы кончено.

Поэтому Агата обошла внедорожник стороной, стараясь держаться подальше от окон, и побежала в лес. Она не узнавала эти места, никогда не была здесь раньше и понятия не имела, куда направляется. Это сейчас было не так важно: лишь бы бежать, двигаться, хоть как-то влиять на свое будущее, а не лежать там, на железном столе, превращаясь из человека в ценный кусок мяса!

Оказавшись в лесу, она мгновенно пожалела о том, что закрыла единственным куском ткани тело, а не намотала его на ноги. Без обуви здесь приходилось нелегко: острые сухие ветви пробивали ее кожу, стопы за считанные секунды превратились в открытые кровоточащие раны. Солнце, поднявшееся высоко над лесом, безжалостно обжигало ее кожу, сосновые лапы, покрытые острыми иглами, хлестали по лицу. Ей казалось, что ее силы вот-вот закончатся, и она просто упадет на землю, ненужная, забытая, бесполезная теперь даже для своих похитителей…

И все равно она бежала вперед, жажда жизни оказалась сильнее боли. Агата знала, что шансов спастись у нее почти нет. Но она отказывалась верить, что для нее все закончится вот так, здесь – и навсегда.

До пенсии оставалось всего ничего, додержаться бы – два года, сущая мелочь по сравнению с тем, сколько он уже отмотал. Но в такие дни, как сегодня, и эти два года казались бесконечностью.

Еще на рассвете было ясно, что день предстоит жаркий, безо всяких прогнозов погоды – Андрей и не помнил, когда последний раз их смотрел. Он давно научился чувствовать, что его ждет. Если первые лучи, бледные и робкие, уже были наполнены ощутимым теплом, значит, к полудню адская печка разгорится. Если у него ломило колено, поврежденное много лет назад, еще в армии, ожидался дождь. Если начинали ныть старые шрамы, оставшиеся после той нелепой драки, значит, менялся ветер, а с ним и погода. В такие моменты Андрей чувствовал себя стариком, но старался не думать об этом.

Так что он был готов к сегодняшней жаре и надеялся проскочить ее пораньше, до самого пекла, у него всего-то один рейс был назначен. Если бы все прошло по плану, день он бы переждал в деревне, у прохлады местного ручья, а ближе к вечеру двинулся бы обратно.

Не вышло – машина подвела. Когда двигатель отказался заводиться, Андрей уж думал, что и вовсе никуда не поедет сегодня. Суббота, всего четверо пассажиров, дряхлый «пазик», в котором единственным намеком на вентиляцию были покосившиеся от времени окошки. Такое отменить – только в радость!

Но пассажиры взбунтовались. Им, видите ли, надо, а никак больше в деревню не попасть, и что теперь, день пропускать? Пришлось, пачкая новую рубашку, разбираться с двигателем самому, не дожидаясь механика, который к этому моменту уже был беспросветно пьян. Потому что пассажиры были правы в одном: никто их больше в эту деревню не отвезет.

Там и от деревни-то одно название, всего пара домиков, в которых жить можно только летом. Зимой там не продержались бы и самые отчаянные старики, а вот летом – терпимо, красиво даже. Пруд совсем рядом, дальше – речка, а уж какие там леса! Мечта грибника… и кошмар водителя. Двадцать первый век давно наступил и даже обжился, а в деревню по-прежнему вела одна-единственная гравийная дорога, по которой пробраться могли разве что самые отчаянные джипы, трактора, да вот еще трудяга-«пазик».

Но жизнь продолжается, а значит, надо ехать.

Двигатель соизволил завестись ближе к одиннадцати, поэтому о том, чтобы избежать жары, и речи идти не могло. Раздраженные ожиданием пассажиры забрались в прогретый до состояния духовки салон, расселись подальше друг от друга, да и не мудрено – в такую духоту никому говорить не хотелось. Они все знали друг друга, а Андрей знал их, не раз возил все-таки, и это упрощало ситуацию, хоть и не спасало от недовольства.

На хорошей заасфальтированной дороге Андрей набрал скорость, позволяя салону чуть проветриться, а вот в лесу пришлось снова затормозить. Дождей не было давно, и это спасало от опасной грязи, но и сухие ямы доставляли немало проблем, а на въезде их было особенно много. Зато дальше дорога, привычная настолько, что Андрей нарисовал бы ее с закрытыми глазами, шла ровнее. Это позволяло водителю расслабиться, отвлечься, наблюдая за пассажирами, собравшимися в этот рейс.

Прямо за ним сидела Ольга Мякишева, владелица единственного в деревне магазина. Вернее, это она гордо именовала свое дело магазином. По сути же, она просто закупала в городе самое необходимое, а потом продавала это из окна собственной кухни за три цены. Андрей подозревал, что никакого разрешения на торговлю у нее в жизни не было, но вопросов не задавал – себе дороже. Вот и теперь она громче всех кричала, когда он только заикнулся об отмене рейса. Мол, у нее бизнес, потери… слов-то каких набралась! Сейчас все грамотные стали, даже рыночные торгашки.

Напротив нее в соседнем ряду сидел директор городской школы. Его Андрей едва знал, потому что бывший военный был неразговорчив. Отправляясь в деревню к пожилой матери или возвращаясь домой, он здоровался на входе, а потом всю дорогу смотрел в окно. Его право, конечно, и в этой любви к тишине Андрей его даже понимал.

Зато один из пассажиров никак не мог замолчать. Городской этот, Костя, кажется, зовут… Молодой и очень полный, он особенно страдал от жары и духоты в салоне. А до этого страдал от того, что они не выехали вовремя. Андрей видел его редко, но уже успел усвоить, что Костя все время от чего-то страдал. Насколько было известно водителю, москвич приехал сюда за сельскими красотами, а получил вместо этого повод для вечного недовольства. Он раньше и не подозревал, что канализация есть не в каждом доме, а в некоторых деревнях не то что вайфая – мобильной связи нет.

Сейчас Костя злился не на водителя, а на весь белый свет. Ни смысла, ни ценности в его бурчании не было, но одна слушательница этих угрюмых монологов все же нашлась. Мариша, рослая и статная по деревенским меркам девица (а по городским, как подозревал Андрей, крупная) только за тем и ездила по выходным в деревню, чтобы поближе к москвичу быть. Где им еще пересечься? Потом она откровенно скучала все выходные до следующей двухчасовой поездки через лес.

Это была привычная компания, привычная дорога, привычная машина – даже жара этим летом налетала не первый раз и потому тоже стала привычной. Андрей расслабился, думал о предстоящем вечере, а автобус вел автоматически, он наперед знал, где и когда поворачивать.