Я – доктор, которая умирает

Вступление

*Я лечила всех, кроме себя*

Я —практикующий психолог, женщина, мать, бывшая зависимая. Я помогала людям справляться с болью, выстраивать себя заново, находить выход из самых тёмных состояний. У меня был кабинет, диплом, расписание, репутация. Всё выглядело правильно. Всё – кроме меня самой. Я просыпалась в холодном поту, засыпала с таблетками и вином, глотала успокоительное, чтобы просто прожить день, и говорила клиентам: “Вы справитесь”. Я смотрела в глаза тем, кто плакал у меня на приёме, и понимала, что у них сейчас больше шансов, чем у меня. Я умела держать лицо, сохранять профессиональную дистанцию, использовать нужные слова. Но внутри я постепенно разваливалась. Не громко, не трагично, а по капле. Ежедневно. Я лечила всех. Кроме себя.

Эта книга – не методичка и не мотивационная история. Это не путь “от дна к вершине”. Это неудачные попытки, срывы, внутренние диалоги, самообман, стыд, цинизм, злость, одиночество, а потом – что-то новое. Не просветление, не чистая страница, а просто жизнь, в которой можно не притворяться. Я не собираюсь быть героиней. Я просто расскажу, как всё было. С самого начала и до той точки, где я смогла впервые сказать: “Мне нужна помощь”, не боясь, что потеряю лицо.

Книга построена из двадцати пяти глав. В каждой – отдельный пласт. Детство, где не хватало тепла. Первые сигареты, от которых кружилась голова. Молчание с матерью. Мужчины, в которых я терялась. Кабинет, где я пряталась за ролью. Алкоголь, который притуплял всё, что я не могла вынести. Пациенты, которых я хотела спасти, но которых иногда просто использовала как отражение себя. И момент, когда мой собственный ребёнок посмотрел на меня и не узнал. Я не шла прямой дорогой. Я возвращалась. Я лгала. Я падала. Иногда – поднималась. И в какой-то момент научилась слушать себя с той же внимательностью, с какой раньше слушала других.

Если вы открыли эту книгу, возможно, вам знакомо ощущение внутренней фальши, которое не видно снаружи. Возможно, вы умеете быть полезными, умными, сильными, и при этом не знаете, как просто просить о помощи. Возможно, вы – тоже те, кто спасал всех, кроме себя. Я не дам вам инструкций. Но я расскажу, как прожила это. И если хотя бы что-то отзовётся – значит, всё было не зря.

Книга 1

«Я – ДОКТОР , КОТОРАЯ УМИРАЕТ»

Глава 1 : «Я – доктор, которая умирает»

Я помню то утро не потому, что случилось что-то необычное, а потому что в нём не было ничего. Ни вкуса, ни запаха, ни даже страха. Я проснулась в своей постели, которая пахла чем-то кислым, посторонним, и сразу поняла: вчера опять была пустота. Я пролистала в голове фрагменты – вино, ещё вино, голос в телефоне, чьё-то имя, потом белый шум. Это повторялось не первый месяц. Может, год, может, больше. Когда я встала, зеркало не изменило выражения лица: всё то же, слегка уставшее, безразличное, чуть подкрашенное лицо профессионала, который умеет скрывать всё, что у него внутри. А внутри у меня был холод. Такой, от которого ноют зубы и пальцы становятся чужими. Он обволакивал меня, как броня, помогал выжить, пока я улыбалась своим клиентам и задавала те самые вопросы, которые давно не могла задать себе. "Когда вы в последний раз были честны с собой?" – спрашивала я женщину, сидевшую напротив. А сама в голове прокручивала, когда именно пила в последний раз – утром или только вечером?

Мои дни были одинаковыми. Утро начиналось с кофе и сигареты, потом быстрая душевная маска, чтобы скрыть тревогу. Иногда – таблетка, чтобы притупить навязчивое сердцебиение. Я приходила в кабинет, слушала, кивала, делала пометки. Я могла выстроить причинно-следственные связи в чужой жизни с хирургической точностью, но моя собственная оставалась туманом. Порой мне казалось, что я просто наблюдаю за женщиной, которая работает психологом. Она говорит правильные слова, она знает техники, она сочувствует. Только ночью эта женщина превращается в комок боли и вины, которую она сама себе не может объяснить.

Когда всё началось – я не знаю. Не было одной точки. Не было трагедии. Просто со временем всё перестало приносить ощущение жизни. Сначала я перестала чувствовать радость. Потом – интерес. Потом – себя. Я играла в заботливую мать, хотя мой сын видел только усталую тень женщины, у которой всегда "ещё чуть-чуть работы". Я играла в партнёрку, хотя в постели чувствовала лишь отвращение к самой себе. Я играла в успешную – и эта роль была удобной. Успешным не задают вопросов. У них всё под контролем.

Но тело не умеет врать. В какой-то момент оно стало сдавать. Бессонница, головные боли, неконтролируемые панические атаки, которые я объясняла “перегрузом”. Я назначала себе отпуск, потом откладывала, я обещала себе не пить – и пила. Я клялась, что больше не буду принимать эти таблетки, а потом умоляла фармацевта продать мне хотя бы пачку. Мне стыдно вспоминать, как я врала врачам, чтобы получить рецепты. Мне стыдно вспоминать, как я приходила на приём с тяжёлым похмельем, тщательно маскируя дыхание жевательной резинкой и кофейными глотками. Мне стыдно вспоминать, как я лгала себе, что “всё нормально”.

Но хуже всего было осознавать, что я начала терять клиентов. Не потому что они уходили. Потому что я перестала быть с ними. Я присутствовала физически, но душой я сидела на полу в своей кухне, с бутылкой в руках, с голосом в голове, который всё чаще шептал: "Ты – фальшивка".

Первый раз я подумала о помощи, когда не смогла поднять трубку. Мне звонила женщина, которую я вела больше года. Она была на грани. Я увидела её имя – и отключила звук. Я не могла говорить, потому что сама была в чёрной дыре. В тот вечер я выпила всё, что было в доме. Мне не хотелось умереть. Мне просто не хотелось быть. И именно это было страшнее всего. Отсутствие желания – это настоящая смерть. Без драмы, без крика, просто тишина, где ты – пустое место.

Выход начался не с “озарения” и не с “дна”. Он начался с маленького действия – я написала смс подруге, коллеге, с которой не общалась годами. Просто “мне плохо, я не справляюсь”. Она не стала задавать вопросов. Она прислала адрес. И там, в этом кабинете, я впервые за много лет не была психологом. Я была человеком, который сел на край стула и не знал, как начать. Я рыдала – не потому что было больно, а потому что кто-то рядом не требовал от меня быть сильной.

Я не скажу, что с этого всё стало легче. Я проходила через ломку, и физическую, и эмоциональную. Я пережила срывы, ярость, уныние, обострения. Я почувствовала вкус отвращения к себе, но не отвернулась. Я шла на сессии, как раньше ходили ко мне. Я слушала свои слова в чужих устах и видела себя в чужой боли. И с каждой неделей я начинала дышать. Не как раньше – в маске. А по-настоящему. Глубоко, медленно. Сначала больно. Потом – легче.

Сегодня я не идеальна. Я не "излечилась". Я не в финале, я – в процессе. Я знаю, что могу сорваться. Я знаю, что могу снова начать спасать всех, забыв о себе. Но теперь у меня есть что-то важное: я вижу себя. Я умею останавливаться. Я говорю “нет”. Я признаю, когда мне плохо. Я не прячусь за ролью. Я – всё ещё психолог. Но теперь я не лечу всех подряд. Я сначала остаюсь рядом с собой.

Если ты читаешь это – знай: путь назад возможен. Не быстрый, не прямой, не без боли. Но возможен. Начинается он с одного слова: “помоги”. Всё остальное – уже потом.

--

Глава 2 : «Мама, ты слышишь меня?»

Я не помню, чтобы мама когда-то держала меня за руку просто так. У нас всё было по делу. Если обнять – то на празднике. Если поцеловать – то на людях. Дома никто не трогал никого без причины, а слова любви были чем-то вроде официального сообщения: произнесено, потому что надо. Я училась быть удобной. Я училась угадывать, чего ждут, до того как кто-то успеет сказать. Я рано поняла, что легче быть “хорошей”, чем нуждаться. Нужда раздражала. Слёзы утомляли. Любая слабость вызывала в ней что-то неприятное, как будто напоминание о собственных трещинах. Я не обвиняю. Я понимаю, что у неё не было ресурсов. Она выживала как умела. Просто в этой системе координат мне некуда было девать свою боль.

Я научилась засовывать её внутрь. Под кожу. В желудок, в грудную клетку, в мышцы шеи. Я зажималась, сжималась, подбиралась, чтобы не быть слишком громкой, слишком ранимой, слишком требовательной. В детстве я часто болела – простуды, гастриты, панические страхи, которые никто не называл по имени. Мама говорила: “Не выдумывай, возьми себя в руки”. Я брала. И всё глубже закапывала то, что хотелось кричать. Когда мне было десять, я научилась прятать слёзы. К одиннадцати – начала обманывать. Сказала, что всё хорошо. Сказала, что не страшно. Сказала, что не больно.

В подростковом возрасте я стала умной. Это был мой способ быть нужной. Я читала, анализировала, наблюдала. Я могла рассказать, почему одноклассники ведут себя именно так, как ведут. Я легко завоёвывала расположение учителей. Я уже тогда начала играть роль: я – та, кто знает. Та, кто держится. Та, кто не срывается. Под этим фасадом рос страх, который нельзя было ни высказать, ни признать. Я боялась быть отвергнутой. Я боялась быть непонятой. Но больше всего – я боялась быть обузой. Мне казалось, что если я расплачусь, если скажу “мне плохо” – мама отвернётся. И, возможно, так бы и было. Потому что она не умела быть рядом с уязвимостью. У неё не было опыта присутствия. Только контроль. Только “соберись”. Только “не позорь”.

Когда я впервые сказала себе, что хочу стать психологом, я сделала это почти шёпотом. Мне казалось, что это может быть выход. Что если я пойму других, то, может быть, пойму и себя. Тогда я ещё не знала, что понимание – не всегда спасение. Иногда оно – ловушка, в которой можно годами разбирать чужие травмы, лишь бы не касаться своей. Но в том выборе была надежда. Я хотела научиться слышать. Хотела уметь быть рядом. Я думала: если я смогу быть хорошим специалистом, то, возможно, хоть кому-то удастся дать то, чего не хватило мне.

На втором курсе я проходила первую практику. Мне досталась женщина лет сорока с тревожным расстройством. Она много говорила о своей матери – властной, холодной, равнодушной. Я записывала и чувствовала, как во мне поднимается что-то неприятное, знакомое до дрожи. Я слышала в её словах свою детскую обиду, спрятанную и затоптанную. Но я тогда не позволила ей выйти наружу. Я просто кивала, делала выводы, задавала вопросы. Я справилась. Меня похвалили. И я пошла домой – выжженная, но гордая. Я тогда ещё не знала, что этим “справилась” я начала путь ухода от себя. Потому что вместо того, чтобы почувствовать, я выбрала быть профессионалом.

С годами это стало рефлексом. Я не позволяла себе возвращаться в прошлое. Не всерьёз. Не глубоко. Иногда приходили сны. Иногда – запахи. Иногда – обрывки памяти: её глаза, когда я падала с температурой и просила остаться рядом, а она говорила, что “раз ты не умираешь – значит, всё не так плохо”. Я хотела быть ею любимой, нужной. И потому старалась стать такой, какой она, возможно, когда-то хотела бы меня видеть – сильной, грамотной, собранной. Только чем больше я соответствовала этому образу, тем дальше уходила от себя настоящей. От той, которая когда-то просто хотела, чтобы её обняли.

Когда я оказалась на грани, я поняла, что внутри меня до сих пор живёт девочка, которая стоит в дверях, ждёт, что мама поднимет голову, заметит, увидит. Я не винила свою мать. Я поняла, что она тоже была выживающей. Тоже носила в себе непрожитое. Возможно, никто её не обнимал. Возможно, никто не разрешал ей быть слабой. И она передала мне то, что знала. Холод, как способ любви. Дистанцию, как способ заботы.

Однажды, в процессе терапии, я написала письмо. Не ей – себе. Той, маленькой, которую так долго заставляли быть взрослой. В письме я сказала, что вижу её. Что слышу. Что её боль – настоящая. Что она имеет право чувствовать. Что она может быть неудобной, капризной, громкой. Что она – не абуза. Что любовь не надо заслуживать. Я плакала, когда писала. Не потому, что вспоминала. А потому, что впервые говорила себе правду. Без рационализации. Без анализа. Просто как есть.

Сегодня я не злюсь на мать. Я не прощаю её, как будто она виновата. Я принимаю, что между нами был разрыв. И что я не обязана его зашивать. Я могу строить свою жизнь иначе. С теплом. С открытым сердцем. С правом чувствовать. Я учусь быть такой матерью для своего сына, какой мне когда-то не хватало. Я не всегда справляюсь. Я тоже бываю уставшей, закрытой, раздражённой. Но теперь я вижу, когда это происходит. И могу сказать: “Прости, я рядом, я слышу тебя”.

Это не про то, чтобы переделать прошлое. Это про то, чтобы не продолжать его автоматически. Я не обязана повторять. Я не обязана быть сильной до потери сознания. Я могу быть живой. Я могу говорить вслух. Я могу перестать ждать, что меня услышат, и наконец услышать себя.

Глава 3 : «Сигареты вместо завтрака»

Первую сигарету я выкурила в пятнадцать. Не потому что хотелось попробовать, а потому что хотелось почувствовать, что я контролирую хоть что-то. Моё тело тогда уже не принадлежало мне – его постоянно оценивали, к нему предъявляли требования, его сравнивали, исправляли, поправляли. Мне казалось, что сигарета – это моё личное “нет”. Небольшой, ядовитый протест, спрятанный в дыму. Я пряталась с ней за гаражами, на лестничных клетках, в парках. Каждая затяжка давала мне ощущение самостоятельности, принадлежности к себе, даже если на пять минут. Тогда это казалось силой. Сейчас я знаю – это была жажда исчезнуть.

Сигареты стали частью утреннего ритуала, как у других – кофе или молитва. В университете я курила натощак. Завтрак вызывал отвращение. Я не хотела ощущать тело, не хотела заботиться о нём, не хотела вообще что-либо чувствовать. Сигарета была лёгким онемением. Она придавала очертания моим границам. Пока дым заполнял лёгкие, я ощущала, что я – здесь. И что я – это кто-то.

Я не думала тогда о зависимости. Я считала, что всё под контролем. Я не была той, кто опускается. Я училась, я работала, я держала планку. Всё, что происходило внутри, тщательно замалчивалось. Я подавляла эмоции, как только они появлялись, потому что быть уязвимой означало быть слабой, а слабость – это то, что не прощали в моей семье. Я курила после сессий, после экзаменов, перед лекциями. Курила, когда радовалась, и когда хотелось разорвать что-то руками. Курение стало системой координат. Без него я не знала, где заканчиваюсь я и начинается тревога.

Моё тело привыкло к боли, как к фоновому шуму. Я не слышала его, пока оно не начинало кричать. Бессонница, гастрит, тревожные замирания сердца – всё это списывалось на "переутомление". И сигарета – казалось – помогала. Давала якобы контроль. Сигарета была утешением. Костылём, который стал частью походки. Я помню, как покупала очередную пачку, чувствуя в груди вину, отвращение, но и облегчение. Я ненавидела себя, но не могла остановиться.

Я курила между сессиями с клиентами. Иногда перед приёмом, чтобы успокоиться. Иногда после, чтобы не расплакаться. Иногда, чтобы почувствовать границу между собой и чужой болью. Я не умела разграничивать – я впитывала. Каждая история, которую мне рассказывали, отзывалась внутри, и дым был единственным способом не утонуть. Я жгла себя понемногу – и физически, и эмоционально. И никто не замечал. Потому что я работала. Потому что улыбалась. Потому что всё шло по графику.

Когда я попыталась бросить в первый раз, это было как ломка. Не физическая – психическая. Как будто я теряла единственного, кто был рядом всё это время. Я не знала, как быть без неё – без этой сигареты, без маленькой паузы между мной и жизнью. Я была беззащитна перед собой. Тело казалось слишком громким, кожа – раздражённой, дыхание – чужим. Я не выдержала. Вернулась. Стыд прикрылся очередной затяжкой. И так повторялось снова и снова.

Иногда я думала: пусть сигареты убивают. Это честно. Лучше так, чем медленно гнить изнутри от всего, что я не могу сказать. Лучше дым, чем крик, который никто не услышит. Я жила, будто кто-то включил автопилот: ешь – не ешь, спи – не спи, работай, не чувствуй. А в перерывах – сигарета. Сигарета – как запятая в бесконечном предложении без точки.

Перелом случился не в какой-то день, а в осознании: я больше не чувствую вкуса. Ни от дыма, ни от еды, ни от слов, ни от жизни. Всё стало пресным. И сигарета больше не спасала – она просто занимала время, как пустой разговор. Она перестала быть жестом свободы и превратилась в жест привычки, в повторение, в автоматизм. Это было страшно: понять, что даже в этом больше нет меня. Я исчезала. Я была функцией. Я дымилась – и испарялась.

Когда я бросила по-настоящему, это было не решением “с понедельника”. Это было – шагом в сторону себя. Я не стала героем, не победила в один день. Это была долгая отвычка от того, чтобы не чувствовать. Я дышала – и плакала. Я злилась. Я искала, чем заполнить пустоту. Я училась пить воду. Я училась замечать, когда мне плохо. Я училась жить без искусственного успокоения.

Сейчас я не курю. Уже много лет. Иногда мне снится, что я закуриваю – и просыпаюсь с ощущением предательства. Но это не про сигарету. Это про то, как легко снова забыть себя. Как просто вернуться в состояние, где чувства глушат дымом. Я не курю, потому что хочу слышать себя. Хочу знать, когда больно. Хочу реагировать – а не подавлять.

И каждый раз, когда кто-то на приёме говорит: “Я не могу бросить, потому что мне это нужно”, я не учу. Я не уговариваю. Я просто говорю: “Я понимаю”. Потому что знаю, как это – держаться за то, что разрушает. Знаю, как долго можно называть ядом – спасение.

Глава 4 :«Когда таблетки стали друзьями»

Таблетки вошли в мою жизнь не как зависимость, а как помощь. По крайней мере, так я себе говорила. Первый рецепт я получила у знакомого психиатра – "мягкое средство от тревожности, временно, чтобы выспаться". Я тогда действительно не спала. Тело было напряжено, мысли летали, как мухи в жару, и даже когда я закрывала глаза, внутри всё продолжало шуметь. Я пила первую дозу с опаской – маленькая капсула, обещающая тишину. И тишина пришла. Я уснула без борьбы, без бесконечных перебираний прошедших диалогов и будущих тревог. Утром я проснулась не бодрой, но тихой внутри. Это было новое состояние. Я захотела ещё.

Следующие недели я брала таблетки "по мере необходимости". Эта необходимость быстро стала ежедневной. Не потому, что без них я впадала в панику, а потому что с ними жить было легче. Они не делали меня счастливой. Они делали меня безразличной. Не в плохом смысле – просто выравнивали всё. Я перестала остро реагировать на раздражение, на грубость, на боль, на одиночество. Они не решали проблем, но сглаживали края. Я говорила себе, что это профессионально: если я работаю с человеческой болью каждый день, я имею право защищать себя.

Потом пришли сильнее. Сон не наступал уже после обычной дозы, и мне выписали новое. Я не говорила врачу, сколько я на самом деле принимаю. Я обманывала его, как обманывала себя. Микродозировки стали миксами: одна – чтобы уснуть, другая – чтобы не проснуться слишком остро, третья – чтобы не дрожали руки на приёме. Я знала названия, знала побочные эффекты, знала, с чем нельзя мешать. Я была профессионалом. Я всегда могла объяснить своё поведение. Всегда могла обосновать дозировку. Всегда могла убедить любого, что всё под контролем.

На работе это не было заметно. Я держалась. Мои глаза не блуждали, речь была чёткой. Иногда казалось даже, что я стала лучше: более сосредоточенной, менее тревожной, более стабильной. Но внутри всё было пусто. Я не чувствовала радости. Смех стал редкостью. Всё стало ровным, как гладкая дорога без поворотов. И поначалу мне это нравилось. А потом я поняла, что я больше не чувствую ничего. Ни боли, ни удовольствия, ни желания. Я просто функционировала.

Я начала бояться выходных. Без приёмов, без задач, без необходимости быть собранной – я оставалась один на один с тишиной, и эта тишина была гулкой. Я начинала искать повод принять что-то – просто чтобы не быть в этой пустоте. Я перестала встречаться с друзьями. Уходила от разговоров. Мне было нечего сказать. Я не хотела, чтобы меня трогали – ни словами, ни руками, ни взглядами. Я закрывалась под пледом, выключала телефон, и принимала “ещё одну, последнюю, чтобы заснуть”.

В какой-то момент таблетки стали не просто частью рутины, а чем-то, что определяло моё настроение, мои реакции, мою способность выйти из дома. Если я не принимала – начинала трястись. Не в буквальном смысле – в психическом. Всё раздражало, всё резало слух, всё вызывало вспышки злости или паники. Я боялась этого состояния, и потому снова принимала. Уже не потому, что хотела, а потому что иначе было страшно. Таблетки стали стеной между мной и реальностью. Я пряталась за ней и называла это балансом.

Один вечер я провела в ванной, не в силах встать. Я лежала на холодной плитке, и мои руки были вялые, как после тяжёлой физической нагрузки. Я чувствовала себя чужой – даже не собой под действием препаратов, а каким-то фоном. Я смотрела на своё отражение в кране и не узнавала лицо. Не из-за внешности, а потому что за этим лицом больше ничего не было. Только голая механика. Тогда я впервые испугалась по-настоящему.

После этого случая я попыталась сократить дозу. Это был ад. Тревога вернулась в десятикратном размере. В груди появилось ощущение, будто туда посадили осу. Я не могла сосредоточиться, не могла выносить громкие звуки, не могла спать. Всё внутри кричало: вернись назад, это ошибка. Мне хотелось снова проглотить всё, что я так тщательно пыталась отодвинуть. И я сдалась. Вернулась. Ненадолго. Но этого хватило, чтобы понять: зависимость не в таблетках. Она в желании не чувствовать.

Терапия началась медленно. Очень медленно. Я не бросила всё сразу – это было бы опасно. Я постепенно снижала дозировку под наблюдением. Я училась выдерживать себя трезвую. Я начинала знакомиться со своими чувствами, как будто с новыми жильцами. Они были громкие, капризные, непрошеные, но – мои. Я перестала убегать. Стала жить.

Сегодня я знаю, что химическая поддержка – это не стыдно. Но она должна быть временной. Не может быть вечной стены между человеком и собой. Таблетки – не друзья. Это мост. И на том берегу – ты настоящая. Страшная, ранимая, настоящая. Живая.

Глава 5 : « Он не любил меня. Я – тоже»

Я не могу сказать, что он был плохим. Он был обычным. Умел шутить, умел целовать, умел говорить всё, что надо, в нужный момент. Мы встретились, когда я уже знала, как быть нужной. Я тогда думала, что это и есть любовь – когда ты подходишь человеку, когда он не уходит, когда ты умеешь держать его рядом, угадывая, что он чувствует. Я вписывалась в его желания, как бы заранее подстраивая себя под его образ. Мы были “парой”, но на самом деле рядом с ним я чувствовала только одно – тревогу. Постоянное ожидание. Ожидание, что он уйдёт. Что разлюбит. Что разоблачит. Я старалась быть удобной. Не задавать вопросов. Не ревновать. Не усложнять.

Я жила с ним как с родителем, перед которым надо всё время сдавать экзамен. Всё моё поведение было сценой, на которой я пыталась сыграть хорошую женщину. Хозяйственную. Весёлую. Терпимую. Мудрую. Иногда мне казалось, что я играю роль, которую никто не писал. Он не просил этого – но и не отговаривал. Он пользовался тем, что я давала. Удобной тишиной. Согласием. Пониманием, за которым стояла пустота.

Иногда он обесценивал меня. Мягко. Шуткой. Фразой, брошенной через плечо. И я сглатывала. Сначала замирала, потом выравнивала лицо и говорила себе, что всё в порядке. Он просто устал. Просто раздражён. Просто не подумал. Но каждый раз внутри что-то ломалось. Небольшая трещина. И я снова шла за ним с клеем. Склеивала отношения, приклеивала себя к нему, чтобы не потерять.

Секс с ним был без тела. Я отключалась. Я делала, что нужно, говорила, что нужно, реагировала, как надо. Это не было насилием. Это было соглашением. Молчаливым – на чужие правила. Я хотела, чтобы он остался. Даже если мне приходилось предавать себя. И чем дольше это длилось, тем труднее было понять, что я вообще чувствую. Я потеряла связь со своим желанием. Я хотела только одного – чтобы меня не оставили.