Решающая игра. Рикошет

Слова автора

Мои любимые читатели! Вы открыли вторую книгу дилогии, поэтому очень вас прошу, если вы еще не читали первую ("Решающая игра"), не перелистывайте страницу! А если уже читали, то хочу сказать вам главное: спасибо огромное за то, что остаетесь со мной и с героями. Желаю вам увлекательного чтения и море эмоций! Ну а теперь устраивайтесь поудобнее и отправляйтесь в это долгожданное путешествие! Люблю вас!

Пролог "Memento mori"

Один год спустя

Доминик

«Ее нашли», – два слова, которые должны вселять надежду, убили меня на месте. Я все понял по сочувствующей интонации частного детектива Пабло еще до уточнения о том, что ее нашли… в реке Бесос.

Разгоняюсь до немыслимой скорости, уничтожающей характерную вибрацию мотоцикла подо мной. Свет фар от встречной машины напоминает о том, что чужая жизнь течет по-прежнему. В отличие от моей, зависшей в земном чистилище. Вроде бы те же улицы, те же дороги, но другой я, не способный воспринимать мир таким, каким он казался раньше. Все вдруг стало пустым, неважным, лишенным ценности и прежнего смысла.

Пальцы впиваются в грипсы, но я не чувствую их онемевшей кожей.

Свист февральского ветра ни черта не помогает унять грохот крови в голове.

Кэти больше нет. Нет. Нет. Нет…

Это слово долбит в такт с ритмом моего подыхающего сердца.

Прибавляю скорость, как только выезжаю на заброшенную дорогу, которую иногда обкатывают байкеры «Турбо». Но сейчас ночь. Здесь никого нет, и никто не помешает почувствовать Китти хотя бы так. Она любила соревноваться со скоростью, и с некоторых пор я здесь тоже частый гость.

Контуры полуразрушенных строений мелькают и мелькают по сторонам, постепенно выстраиваясь в сплошной размытый мазок.

Первый поворот.

Сбрасываю газ, выжимаю сцепление, и с переключением скорости мотор взрывается рыком, проталкивая в мысли образы сегодняшнего проклятого вечера. Предыдущие вечера, дни и ночи последнего года также были моим проклятьем, но я хотя бы жил надеждой. Теперь не стало и ее. Все было зря.

— Пока не увижу тело, не поверю! — выпалил я в лицо детективу, ворвавшись в его контору. Он даже не возмутился осыпавшимся кускам краски из-за удара двери о стену.

Пабло спокойно поднялся с кресла и, встав напротив, мрачно спросил:

— Ты уверен, что готов его увидеть?

Нет. Я не был готов. К такому нельзя быть готовым.

Я ждал.

Я верил.

Я искал ее все это время.

Выравниваю байк, даже не стараясь объезжать выбоины и кочки в дороге. Эта тряска немного смазывает образы, прочно отпечатанные в памяти, но я не хочу избавляться от них полностью. Непрерывный просмотр изображений, показанных детективом, наоборот, подпитывает мои внутренние силы. Так уж вышло, что понятие силы в моем случае теперь подменилось понятием «жажда мести».

— Ее труп пробыл в воде слишком долго, Доминик. И я сейчас не только о естественном гнилостном процессе, но и о речной живности. — Откашлявшись, детектив пододвинул ко мне фотографии, от которых сам отвел взгляд, а я не мог.

Вглядывался в обглоданное рыбами месиво, покрытое водорослями и грязью, и отрицал, казалось бы, очевидное. Останки мертвого человека не вызывали страха и дрожи. Всем своим существом я отказывался принимать, что они принадлежали Каталине.

— Где доказательства, что это она? — упорно не верил я, перекладывая снимки.

На одном запечатлены грязные лоскуты ткани, не позволяющие определить их первоначальный цвет. На другом – проржавевший, покрытый илом мотоцикл. Согласно изложенным фактам, женское тело было придавлено им ко дну.

— Я не стал бы сообщать, не убедившись, Доминик. Сведения о ней нашлись в полицейском участке Сант-Марти. Тело Каталины обнаружили два месяца назад, но из-за отсутствия…

— Два месяца?! — процедил я, злобно смяв фотографии.

— Дослушай, пожалуйста, — остепенил меня он. — Участок в другом округе Барселоны. Они внесли в базу результаты судебно-медицинской экспертизы, но внешнее состояние трупа не позволило идентифицировать его с без вести пропавшими. Под описание подходило слишком много людей: примерный рост, вес, возраст, время пребывания в воде. Я наткнулся на эти материалы на днях, и то зацепился только за найденный с ней мотоцикл.

— Что с ним?

— По номерам нашли владельца. Его заявление об угоне было зарегистрировано в дату пропажи Каталины и ее брата.

Подскочивший пульс начал бить в шею чаще, жестче, больнее. Но я продолжал сопротивляться:

— Это не аргумент.

— Доминик… — вздохнул он. — Я связался с ним и показал ему фото Каталины. Он подтвердил, что именно она с мальчиком села на его мотоцикл недалеко от участка, где давала показания.

Мне стало холодно.

— Где сейчас тело? Нужно провести ДНК-анализ.

— Оно кремировано как неопознанное месяц назад.

— Черт бы тебя побрал! — не сдержал я гнева. — Почему ты не нашел ее раньше?

— От этого она не стала бы живее, Доминик. Мне жаль. И ее, и тебя, но пора смириться и жить дальше.

Пабло понятия не имел, о чем просил, а я молчал, скрипя зубами.

— Прошло больше года… — взывал детектив к моему разуму. — Если бы Каталина была жива, то давно пришла бы к тебе!

Я до последнего надеялся, что она просто не могла этого сделать. Физически не могла.

Заказчик убийства ее семьи – Назарио Кастильо, в этом я не сомневался, а если верить подпольным отчетам, нельзя было исключать и такие версии, как плен и продажа в рабство. Пока этот урод ходил по земле, он оставался тем, кто мог привести к Каталине. Но я так и не нашел ни единого следа ни сам, ни с помощью проплаченных спецов. К отцу я обращаться не стал, не желая вовлекать членов семьи к рытью ямы для шайки Кастильо. Меньше всего мне хотелось, чтобы в эту яму угодили еще и они. Поэтому решил справляться своими силами. Точнее, в меру своих сил, поскольку я – не суперагент из голливудского блокбастера.

Гул мотора прорывается сквозь плотный слой дьявольского отчаяния. Вхожу в следующий поворот на скорости и едва не цепляю асфальт коленом. Короткая вспышка, напоминающая тень прежней жизни, вламывается в мой рассудок, и я представляю, что сейчас мне снова двадцать один. Что я только что приехал в «Турбо» за Альбой. И что прямо сейчас меня преследует Каталина, мастерски обгоняя остальных участников.

Я почти вижу горящие бочки впереди.

Почти слышу крики толпы.

Почти чувствую дыхание моей упрямой Кэти, но оно ослабевает с набором скорости. Нет, не уходи…

— Из ребра слева извлекли пулю. Судя по всему, из-за ранения девушка потеряла управление и вылетела с дороги, — добивал Пабло, пока я погружался в чернеющие мысли.

Ненависть загрязняла их, вытесняя собой остатки света, который я берег ради Каталины. За который цеплялся эти бесконечные месяцы.

— Тело мальчика, подходящего под наши параметры, я пока не нашел, но Бесос впадает в море, Доминик. Боюсь, дело гиблое. Извини, я сделал все, что мог.

Жаль, никогда не заявлю ничего подобного. Что бы я ни делал, никогда не дойду до точки «все, что мог», потому что «все» относилось к той кареглазой девушке, которая больше никогда не подковырнет меня сравнением с Октавио и не приготовит запоминающийся ужин – очередной повод для веселья. А я так и не обрадую Кэти тем, что припас для нее сто пар носков под любое настроение.

Я не смог защитить Каталину, хотя знал о возможной угрозе.

Я даже похоронить ее не смог.

— Остался последний снимок. — Пабло кивнул на бумаги, сминаемые моими пальцами, и я убрал верхнее фото.

От увиденного в глазах замелькали кровавые точки. Кислород, которым я дышал до этого момента, окончательно исчез из воздуха вместе с ошметками веры. Веры в то, что это – не Кэти.

Свет тоже погас и снаружи, и внутри. Его отблески догорали на металле золотого браслета в форме согнутого гвоздя. Мой рождественский подарок лежал на снимке рядом с извлеченной пулей.

Пулей... Они убили ее.

За что, сука? За что?

Мигающий индикатор уровня бензина притягивает мой нечеткий взгляд вниз, и я перевожу его на левое запястье. Туда, где на кожаном браслете выгравированы буквы «D» и «K».

— Как тебя зовут? — спросил я тогда на пляже.

— Так вот в чем дело! Ты имяфоб? Допустим, Жозефина. Или Хуанита. Которой из них ты не отказал бы в помощи? — съязвила Китти, задрав подбородок.

Я скучаю по ней. До боли в костях. До жжения в груди. До оглушающих незнакомых звуков, раздирающих глотку. Отпускать ее оказалось сложнее, чем ждать.

Кто-то считает, что мы встречались мало – всего-то месяца четыре. Но они заблуждаются. Я пробыл в отношениях с Китти полтора года, пусть большая часть срока и прошла в разлуке.

От внезапного удара байк слегка заносит, но я ловлю себя на том, что не хочу сбрасывать газ. Дорога закончилась, и колеса коснулись бетонной площадки, изрезанной длинными трещинами. Вдалеке виднеется красная кирпичная стена с иллюзорной надписью «Финиш», и я решительно устремляюсь вперед.

Почему-то отчетливо различаю стоящего перед ней Назарио Кастильо. Урод ждет, пока мои ненавидящие глаза пропаливают на его насмешливой роже сквозные дыры, похожие на прожоги от кубинских сигар Gigante1[1]. Он предпочитает именно такие, узнавал.

Секунды замедляются, разрывая реальность на прошлое и будущее, а скорость увеличивается. Жар двигателя продирается под кожу, воспламеняя каждое нервное окончание. Наклоняюсь ниже, преодолевая сопротивление воздуха, и вместе с мощными потоками ветра впускаю в себя тьму. Горько-соленую на вкус, но такую необходимую.

Сто пятьдесят, сто восемьдесят, двести десять, двести шестьдесят… Разгон достигает убийственных значений, искушая меня прекратить все здесь и сейчас. Но я не стану. Мой финиш не здесь.

Эмма внушала Каталине, что нужно помнить о жизни, а для меня в эти короткие секунды нет ничего слаще мыслей о смерти. Смерти конкретных людей.

Эта сладость ощутимо притупляет горечь от потери, и с каждым оставленным за спиной метром в меня пробирается новое мощное чувство. Такой силы, что я ощущаю его и в себе, и вокруг себя. Повсюду. Оно окутывает со всех сторон защитным барьером, делая меня неуязвимым, и это ощущение нравится мне все больше и больше.

До стены остается ничтожное расстояние, и мой воинственный протяжный крик сливается с визгом тормозов, рассекающим вечернюю тишину.

После резкого поворота останавливаю байк и, переведя дыхание, ставлю одну ногу на землю. За подобные опасные номера прошлый я настучал бы нынешнему мне по башке, но ключевое слово здесь: «бы». Того меня больше нет.

Запрокинув голову, всматриваюсь в темное небо. Оно обложено серыми облаками точно так же, как я сейчас – своим невидимым барьером. Где-то там есть и звезды, и луна, и солнце, но в данный момент они не нужны.

Дорога во тьму не предполагает света.

***

Три месяца спустя

— Me-men-to mo-ri, — проникает мне в ухо незнакомым женским голосом.

Нетрезвый рассудок еще не соображает, кто это, зато рука на автомате перехватывает тонкое запястье, как только чужие пальцы касаются моей татуировки под правой ключицей.

Распахиваю глаза, встречаясь с напуганными голубыми. Крашеная блондинка с искусственными волосами пытается принять соблазнительный вид, вращая при этом покрасневшей кистью. Я причинил ей боль, но она терпит. Угрызений совести не испытываю. Работа у шлюх такая – терпеть.

— Я всего лишь хотела посмотреть, извини, — мямлит она, поднимая во мне волну раздражения.

— Свободна, — бросаю я, не желая слушать о причинах ее порывов.

Блондинка обиженно надувает губы:

— Так сразу?

— Хотя нет. Сначала подай сигареты.

Девушка исполняет приказ, вручая мне начатую пачку, и я закуриваю прямо в постели. Выдыхаю горький дым в потолок, наблюдая, как он рассеивается в душном пространстве. Голова трещит после вчерашней вечеринки, но эта долбящая боль привносит хоть какое-то разнообразие в пустоту, сводящую с ума.

— У тебя телефон разрывался все утро, — доносится до меня.

Недовольно покосившись на проститутку, услужливо предоставленную стариной Хьюго, затягиваюсь глубже. Она свалит, нет?

Через пять минут бесконечных шуршаний и сборов ночная гостья наконец прощается и, пробубнив под нос: «Ублюдок», ковыляет к двери. Провожаю ее спину мутным взглядом, безуспешно припоминая, хромала ли она ночью. Хотя тоже плевать.

Не обнаружив поблизости пепельницы, тушу окурок прямо об изголовье и кладу обугленный фильтр на тумбочку. Осматриваюсь с нездоровым равнодушием, оценивая непрезентабельную обстановку в спальне съемной квартиры, и в памяти всплывает осуждающее лицо отца, а потом матери и Альбы.

Они заявлялись ко мне по очереди, как к безнадежному больному в хоспис. На этом этапе своей жизни я не хотел видеть никого из них. Я и к деду перестал наведываться после одного малопривлекательного срыва. Мудрец Октавио – сторонник разумных действий и несуществующего правосудия. Он – призрак моей совести, которую я засыпал землей вместе с браслетом Каталины на нашем холме.

Родители тоже считают, что я слетел с катушек, занимаюсь саморазрушением и не понимаю, что творю. К их сожалению, понимаю. Как бы противоречиво это ни звучало, мне нужна эта переломная передышка, как раз чтобы не сломаться. И то, что для них – саморазрушение, для меня, – путь к власти над эмоциями и чувствами. Они – мои незримые помехи к новой цели.

Откидываю одеяло и, натянув вчерашние трусы, встаю с кровати. В этот же момент раздается три громких стука по дереву, и я нехотя поворачиваюсь на звук, посчитав, что блонди что-то забыла. Но это не она.

Хмурый Киллан во всем черном заполняет половину дверного проема, прислонившись к косяку. Не хватает плаща с капюшоном и косы – сошел бы за Жнеца смерти2[2]. Прожигая меня осуждением, он выдает с усмешкой:

— Привет, дружище. Или как к тебе теперь обращаться? Папа Смурф3[3]?

Неприветливо ухмыляюсь, догадавшись, какого черта лучший друг прилетел с другого континента. Родители решили действовать через него.

— Почему Папа Смурф? Такой же бородатый?

— Такой же синий.

Года полтора назад я бы вместе с ним поржал над его токсичными шутками, а сейчас мне снова… плевать. И это радует, пусть и не выражается улыбкой на лице. Обойдясь молчанием, подбираю мятые штаны с пола и влезаю в них без намека на брезгливость. С недавних пор мой режим работы не требует глаженых пиджачков и брюк со стрелками.

Размахивая остатки сигаретного дыма, Килл подходит к окну и распахивает его настежь.

— Если бы я не видел тебя стоящим на ногах, решил бы, что ты начал разлагаться, — продолжает юморить Кроу и, подперев бедром подоконник, бросает скептический взгляд на мой подбородок: — Ты бы хоть пепел с бороды стряхнул, Смурф.

Игнорируя неугомонного друга, выхожу из спальни и направляюсь в сторону душевой комнаты, слыша за спиной его шаги.

— Килл, извини, мне сейчас не до гостей, — выпроваживаю Киллана, не оборачиваясь, но закрыть за собой дверь не получается, так как он дергает ее на себя.

Лениво приподнимаю бровь, складывая руки на груди:

— Я уединиться могу, или как?

— Или как.

То ли я не успел проснуться, чтобы трезво оценить настрой Килла, то ли я не до конца протрезвел для такого энергозатратного мыслительного процесса, но через мгновение лицо друга багровеет, а затем он отводит руку, и его кулак летит в мою скулу. Непроизвольно отшатываюсь, ощутив вкус металла во рту, и это действует как спичка, брошенная в керосин: бушующее пламя разгорается мгновенно. Ему без разницы, кого сжигать своим огнем. Вот и мне сейчас похрен, кто попадет под раздачу. Киллан так Киллан.

Разозленный друг, сбросивший маску язвительной учтивости, быстро шагает вперед, готовясь нанести следующий удар, и на этот раз я опережаю, вгоняя кулак в его ребра. Мы начинаем бороться, сшибая спинами все, что попадается на пути в тесном помещении.

— Придурок! Какой же ты придурок! — разоряется Килл в паузах между взаимными тумаками. — Хорошо, что она не видит, в кого ты превращаешься!

Злорадно кривлю рот при виде крови из носа Киллана. Тот делает неожиданную подсечку, и в результате я задеваю спиной стеклянную перегородку. Ощущения не очень: как скальпелем по хребту. Но меня бодрит эта потасовка. Кидаюсь на друга, хватая за грудки, с разворота припечатываю к кафельной стене и придавливаю шею предплечьем.

— У-у, какой ты страстный, Смурф, — стебется Килл с хрипами, намекая на нашу позу, чем дико бесит.

— Ты сам начал прелюдию, — цежу я сквозь зубы, усиливая нажим на кадык. — Сдавайся и вали отсюда. И передай моим, что со мной все в порядке. Я в норме!

Киллан внезапно выдергивает шланг, отрывая его от ручной душевой лейки, и несколько раз обматывает вокруг моей шеи. Сильно обматывает, от души. Начинаю задыхаться от удавки и отпускаю Кроу, чтобы освободиться самому.

— Сдаваться – это по твоей части, разве нет? — издевается Килл, похоже, решив меня добить.

Он сцепляет пальцы на витках шланга, не давая мне продохнуть, и, взглянув влево, усмехается. До меня мгновенно доходит, какая идея пришла ему в голову, но дотянуться до говнюка не удается. Малейшее дерганье отзывается резью в горле, вымучивающем хрипение вместо отборного мата. Свободной ладонью Киллан сгребает бритвенный станок с полки и, не дав опомниться, быстрым движением рассекает пространство вдоль моей щеки.

А нет, не пространство. Кожу будто огнем опалили. Он ее хотя бы сохранил или срезал вместе с пластом двухмесячной щетины?

Друг угрожающе выставляет станок перед моим лицом. Дышит, как бойцовый бык, но не произносит ни слова. Ему и не надо. Вся рвущаяся из него ругань отражается в глазах, налитых кровью.

Проходит секунда, две, три, и меня начинает так смешить происходящее, что не выдерживаю и взрываюсь сипящим хохотом, насколько дает «ошейник» из шланга. Глаза непроизвольно закрываются, поэтому не сразу понимаю, когда шея оказывается на свободе. Меня больше никто не держит. Улавливаю только тень сбоку, и после щелчка включается потолочный душ. Ледяная вода поливает сверху, отрезвляюще хлещет по голове и плечам. Намокшие волосы удлиняются, наползая на лоб, и смех прекращается, трансформируясь в тяжелое дыхание.

Открываю глаза и вижу, что Киллан ушел. Уверен, не из квартиры. Он не отчалит, пока не добьется цели приезда.

На место мнимого веселья приходит опустошение. Поворачиваю лицо к зеркалу и тут же отворачиваюсь, встретившись со своим паршивым отражением впервые с того дня.

«Хорошо, что она не видит, в кого ты превращаешься».

Этими словами Киллан попал в точку. Отвращение к себе накрывает вместе с холодом воды, но я не двигаюсь, позволив струям омывать мое омертвевшее тело. Потяжелевшие штаны скатываются по ногам, и я стряхиваю их, испытав отвращение и к ним тоже.

«Сдаваться – это по твоей части».

Киллан ошибается. Я не сдался.

Я просто малость устал…

***

Спустя полчаса покидаю ванную, обмотав полотенце вокруг бедер. В нос врывается запах обжаренных кофейных зерен, а потом замечаю и вашингтонского «баристу», увлеченного видеозвонком с Адрианой. Увидев меня через экран, Адри расплывается в счастливой улыбке и машет ладонью.

— Ник! Как дела? Ты отрастил волосы? И что со щекой? Ты поранился?

Судя по всему, Килл не доложил ей о крутых поворотах моей жизни, как я и просил. Про «пылкую» сцену в ванной она тоже вряд ли знает, иначе не удивлялась бы пластырю на щеке. И да, я побрился. То есть добрил то, что начал Кроу.

Охренительная встреча двух друзей…

Взмахиваю ладонью в ответ и, проигнорировав вопросы Адрианы, обхожу друга, чтобы добраться до воды. У меня нет настроения на увеселительные разговоры.

Ревнивец Киллан ожидаемо отворачивает телефон от меня и, пообещав своей девушке перезвонить позже, отключается. Пока я утоляю жажду спешными глотками, Килл выгружает кружки с кофе на барную стойку и открывает холодильник в поисках еды. Он так долго в него глазеет, словно не знает, из чего выбрать. На самом деле там пусто.

Кроу раздраженно захлопывает дверцу и садится на стул. Обнаружив на дне стеклянной миски обломок крекера, сдувает с него невидимую пыль и молчком закидывает в рот.

— Как ты, вообще, попал в квартиру? — спрашиваю я.

— Меня впустила хромоногая жрица любви. У тебя новый фетиш?

Оставив без ответа очередной дебильный выпад, ставлю стакан на стол с громким стуком и интересуюсь:

— Зачем ты здесь? Только не говори, что соскучился.

Килл непринужденно отхлебывает кофе и озаряет меня мрачной ухмылкой:

— Именно это я и хотел сказать. Думал, мои обнимашки дали это понять без слов.

— Оставь свои игрища для Адри, — хмыкаю я первый раз за… за сотни дней и, сев напротив, берусь за дымящийся напиток.

— Тебе нужна была встряска. Скажи ведь, полегчало?

— Очень благородно с твоей стороны подставлять нос ради моей встряски.

— Если нужно, я и почку отдам. Одна запасная. — Друг улыбается одним уголком рта и, вынув из ноздри комок салфетки, пропитанный кровью, швыряет его в раковину.

Морщусь от этой картины.

— У меня есть мусорное ведро.

— Если ты не заметил, вся твоя квартира – теперь сплошное мусорное ведро.

— Ха. Ха. Ха, — иронизирую я с расстановкой и делаю глоток кофе, обжигая горло.

Наконец посерьезнев, Килл озвучивает главную причину приезда:

— Я не собираюсь промывать тебе мозги и отчитывать за пьянки. Слова не скажу про твой дебош в ночном клубе, засветившийся даже в светских хрониках Штатов. Кстати, цыпочки с тобой были зачетные.

Закатываю глаза, вспоминая об упомянутом вечере. Вернее, об одном из. После окончания универа Хьюго открыл ночной клуб премиум-класса, и я счел данное злачное место подходящим для временного забытья. Это казалось идеальным прощанием с собой прежним, потому что прежний высокоморальный Доминик ни при каком раскладе не сможет воплотить задуманное.

— А теперь перейдем к серьезным вещам. — Передо мной со шлепком приземляется папка, в которой я узнаю собственный бизнес-проект, связанный с производством и сбытом автозапчастей. Я защищал его в Школе бизнеса во время учебы в Вашингтоне.

— Да ну? Ты перелетел через океан, чтобы поностальгировать по студенческим временам?

На лице Киллана не оживает ни один мускул:

— Мне понравилась твоя идея еще тогда. Так что если ты не спустил все сбережения на шлюх и бухло, предлагаю заняться делом. Я в доле.

Переворачиваю первый лист, и мои глаза впиваются в написанные мной тезисы. И дело не в том, что я забыл, над чем работал, а в том, что меня осеняет мысль, которой так не хватало все это время. Задумчиво постукивая указательными пальцами по столу, откидываюсь на короткую спинку барного стула и думаю, думаю, думаю… Практически слышу скрежет шестеренок в голове.

— Пора что-то менять, согласен? — подгоняет друг, не представляя, какую услугу оказал своим приездом.