Спирит

Глава 1

Прошедшая гроза оставила после себя острый запах свежести. Набухшие листья медленно освобождались от капель, земля под ногами хлюпала. Примолкшие было птицы с осторожностью возвращались к щебетанью.

Сева не думал, что гроза застанет его в пути, да ещё и на Объекте. О бывшем спиртзаводе в селе, названном в честь летнего христианского праздника, в их, сталкерской, среде давно ходили мрачные рассказы. То время там будто замедлялось, а потом начинало бежать с бешеной скоростью, то видели каких-то двухголовых зайцев, а то внезапно “леший” начинал водить так, что “охотники” выскакивали оттуда только в вывернутой одёжке.

Экипировался Севастьян по последней сталкерской моде, почти как “Пара нормальных блогеров”: телекамера Therm-App, измеритель электромагнитного поля, камера ночного видения и даже анемометр. Всё это, а также счастливый нож, пара банок консервов, моток верёвки, несколько бутылок воды, мини-аптечка и пенки было надёжно упаковано в видавший виды “походник” Naturehike болотного цвета.

Сева не думал задерживаться на Объекте надолго. В планах было оценить общую картину, возможно, остаться на ночь, хотя ночные “обходы” он не любил.

Мама с утра всё же спросила, куда он идёт. После того, как Сева показал ей сессионные оценки, парню показалось, что она совсем потеряла интерес к его жизни. Он солгал ей про встречу с друзьями в пригороде, рассказывать, что едет почти за сто километров на брошенный спиртзавод, как-то не хотелось.

… … … …

Сонная электричка оставила послевкусие пыли. Воздух августа был раскалён до предела.

Сойдя на конечной, Сева долго разминал затёкшие конечности и шею. Рюкзак со снарягой притулился рядом на скамейке.

Покончив с гимнастикой, парень взвалил ношу на плечи и внимательно осмотрел ряд припаркованных рядом со станцией легковушек. “Яндекс”, скорее всего, не потащится в такую даль, решил он.

— Парэнь, тэбе куда? — раздался за спиной голос с сильным армянским акцентом. Сева аж вздрогнул. ” Надеюсь, этот не загнёт конский ценник? “

— Сколько будет до Троицкого? — он повернулся к пожилому грузному мужчине с цепким взглядом чёрных глаз.

— До Троиского? Это почти пясят киломэтров, пясят киломэтров — тыша руплей, согласен?

— Отлично! У меня с собой только этот рюкзак. Я его поставлю на сиденье.

Севас легко запрыгнул в видавшую виды “семёрку” какого-то светло-коричневого цвета и приготовился к “мандражу похода”.

Всякий раз перед отправкой на Объект сталкера начинало ощутимо потряхивать от прилива адреналина, и чем ближе становилась цель, тем трясло больше. Сердце совершало крутой вираж при входе на Объект. Отправив в братский чат сообщение “Я выехал” с указанием координат, Сева напряжённо уставился перед собой. Пальцы отбивали нервную дробь по коленке.

— К лубимой торопимся? — хитро подмигнул ему водитель.

— Да нет… — рассеянно бросил Сева, потом, поняв, что не назвал адрес, нехотя уточнил. — Я студент-историк, собираю сведения об объектах народного хозяйства в советский период. Слышал, в этом селе находится большой спиртзавод.

— Э, брат, да какой там завот, развалины одни, усэ бурьяном поросло! Никому ничэго нэ нужно.

— А не слышали Вы каких-нибудь историй, связанных с этим местом? — осторожно продолжал прощупывать почву Сева.

— Да, брат, какие истории, там и нэ напывался никто толком, даром что бывший спыртзавот! — И водила громогласно заржал над собственной хохмой.

“Странно, то ли дядька не в теме, то ли снова ходоки мутят воду “, — расстроенно решил парень. Ходоками в их среде называли исследователей Объектов, громким именем “сталкер” было не принято пользоваться.

Километры летели плотным строем, приближая Севаса к заветной цели.

— Хорошая гроза была, — продолжал словоохотливый водила, выруливая на повороте. — Даже нэмного дирэвья вон потрепала.

И правда, не далее, чем в ста метрах дорогу перегораживало молодое деревце, вырванное с корнем. Водила аккуратно объехал его и переключил скорость.

Тренькнул телефон. Сева посмотрел на сообщение. Из чата:

— Давай, бро, верим в тебя! Сделай этот Объект.

— Спирит поехал исследовать спирт.

— Осторожнее там!

Глава 2

Растения поднимались мерзкой удушливой волной: были там и лианы, и плющ, и почему-то вдруг бабушкин крыжовник с дачи. Сева попытался пошевелиться или что-нибудь крикнуть, но отвратительные зелёные лапыуже поднялись до самого горла и продолжали подниматься. Сева тонул в тёмно-зелёном море.

— Парэнь, э, прыэхали! — грудной голос с сильным акцентом, как гром с неба, вырвал парня из злобной мути.

— А? Что? — Сева пытался проморгаться. Слава Богу, его никто не душил.

Водитель недоуменно косился на студента.

— Прыэхали, историк! Иди ищи свою историю, — хохотнул бомбила, показывая золотой зуб.

” Да уж, если б мама была здесь, то сказала бы, что я ищу приключения на пятую точку”, — мрачно подумалось Севастьяну, пока он передавал деньги водителю. Он проворно вылез из машины с рюкзаком. Хлопнула дверца, водитель просигналил на прощание и резко дал по газам.

Сева остался один на небольшом холме, откуда открывался великолепный вид на Объект. Здание спиртзавода, построенного в конце девятнадцатого века, резко выделялось своим красным кирпичным цветом на фоне буйно разросшейся зелени. Севе почему-то всегда красный цвет казался тревожным и удручающим.

Основная часть здания была разрушена, окон давно не было, крыша просела, но странным образом сохранилась какая-то нелепая пристроечка сбоку. Отсюда было плохо видно, есть у них дверь или нет.

Спиртзавод стоял в стороне от села. Жилых домов, насколько знал Севастьян, осталось всего-то около пяти. Деревня почти вымерла.

Солнце, бившее в глаза Севе, пока он ехал сюда, куда-то подевалось. Снова собирались тучи. Похмуревшее небо давило к земле и не давало сосредоточиться.

Парень достал магнитометр, включил его. Счётчик вёл себя на удивление спокойно.

— Привет тебе от Спирита! — прошептал он своё особое приветствие.

Так он делал всегда, когда первый раз видел Объект. Но сделать торжественный первый шаг не получилось. Ботинок запутался в корнях непонятно откуда взявшегося обугленного дерева. Молодой человек мог поклясться, что не видел его минуту назад.

“Не стоит расслабляться, ты же на Зоне”, — напомнил себе парень и уже более осторожно, внимательно начал спускаться с холма.

… … … … … .

Спиритом его назвала бабушка, Елена Александровна. Она преподавала математику на кафедре в технологическом институте и до одури любила всякую мистику и чертовщину. Так получилось, что с раннего детства Севка больше общался с ней, чем с родителями. Почти все школьные каникулы мальчик проводил у бабушки, в большом загородном доме где-то под М-ском.

Сева как сейчас помнил огромную разлапистую ель во дворе дома, чьи длинные иголки удивительного сизо-голубого цвета скрывали там на вершине гнездо сычей или неясытей ( Сева, как и бабушка Лена, не могли сказать точно, кто мягкой бесплотной тенью пролетал над домом и ухал ночами ). Ель росла здесь, ещё когда Елена Александровна с мужем, Афанасием Ивановичем, начали строить дом, тогда же появились и совы.

Главным сокровищем “бабы Лены”, после внука, всю жизнь были книги. Огромная библиотека занимала две из четырёх комнат её загородной обители. Севку научили читать рано, и бабушка принимала в этом самое активное участие.

Где-то лет с двенадцати она разрешила внуку беспрепятственно пользоваться всеми собранными дома книжными сокровищами. С русскими Одоевским и Гоголем, немцами Гофманом и Гауфом, американцем Эдгаром Алланом По и другими талантливыми авторами Сева познакомился именно в бабушкином доме.

Как-то осенью ( ему должно было исполниться четырнадцать ), Сева нашёл на нижней полке, под ворохом других, репринтное издание девятнадцатого века “Книга ду́ховъ. Общенiе съ потустороннимь мiромь”. Несмотря на местами непонятный язык, Сева с головой окунулся в удивительную книгу. Бабушкин чердак превратился в полигон для мистических изысканий. Пару раз мальчик готов был поклясться, что чувствовал странный сквозняк, возникавший в закрытом помещении будто ниоткуда, а однажды его кто-то тронул за рукав.

— Трудишься, мой маленький спирит? — ласково спросила она насмерть перепуганного подростка. — А вот у меня не получилось вызвать духов ни разу…

Бабушка умирала тяжело. После ухода из института на пенсию она пристрастилась к спиртному, и это сказалось на печени и почках. Злые суеверные языки в округе сказали б, что душу ведьмы не отпускают греховные дела. Сева, отчаявшись сидеть у постели умирающей в закрытом помещении, бросился на чердак и распахнул настежь мансардное окошко.

Спустя пять минут его позвала вниз мама. Агония бабушки кончилась.

Сева будто во сне провёл первый год после смерти бабы Лены. От природы впечатлительный и ранимый, он тяжело переживал её уход. Иногда приходили мысли попробовать наладить с ней ментальный контакт, но Сева гнал их прочь, как крамольные.

Прошло несколько лет, дачу бабушки продали, а Сева поступил на исторический. Кто-то из университетских знакомых посоветовал ему один форум, и он с головой нырнул в тему исследования заброшек и паранормальных мест.

На первом же своём выходе на старое полузаброшенное кладбище, Сева назвал себя Спиритом. Он надеялся, что бабушка видит его. Она рядом, за плечом.

Глава 3

Каждое летнее утро Якова Фёдоровича в усадьбе начиналось одинаково: он вставал почти в пять утра и в любую погоду выходил делать зарядку на улице. В случае ливня, зарядка проводилась под большим крылечным навесом.

За сим следовала прогулка, или как выражался Яков Фёдорович, “обсервация” окрестностей. Добротный двухэтажный господский дом помещик построил с помощью крепостных, но план и большинство столярных работ выполнил сам. Дом был его гордостью и главным переживанием: как-то распорядятся усадьбой наследники.

Прекрасная липовая аллея подходила почти вплотную к главному крыльцу. Липа была любимым деревом этого уже немолодого человека. Её нежные листочки-сердечки радовали взгляд. Крестьяне шептались, что именно она притягивает к барину удачу в денежных делах.

Яков Фёдорович эти разговоры не пресекал. Он мало что смыслил в “мужицких поверьях”, но в ведении хозяйства преуспевал. Обширные заливные луга, шесть прудов, полных рыбы, плодородные нивы… Всё это богатство исправно работало на помещика.

Только последняя задумка барина не понравилась дворовым — строительство винокуренного завода. “Чёртовым домом” окрестили они её поначалу, так это прозвище и прилепилось. Следует заметить, что Яков Фёдорович был практически равнодушен к горячительным напиткам. Пожалуй, только причастие и лафитничек в день ангела составляло всю его дружбу с вином. Но вот выгоду от продажи спирта помещик не мог упустить.

… То июньское утро встретило хозяина усадьбы прохладой и хмурым дождём. По привычке сделав упражнения под навесом, Яков Фёдорович плотнее запахнул шлафрок и отправился на обсервацию.

Не успел он пройти и десяти шагов в сторону винокурни, как увидел, что навстречу ему бежит Митька, десятилетний сын Федьки, десятника строящегося “прожекта”.

— Барин, барин! Худо!.. Тятя пропал!

— Как пропал? Митька, ты что такое говоришь? — взволновался Яков Фёдорович.

— Так пропал! — Митьку колотила мелкая дрожь, он то и дело шмыгал носом. — Вчера не дождались к вечернику. Мамаша всю ночь не спала, мы не стали Вашу милость будить. Утром кинулись: все вещи на месте, а самого-то и нету!.. Вчера перед закатом мужики видели, как он пошёл на винокурню, струмент забыл или ещё что, у работных-то день уже кончился, и тятька пошёл один… Так и пропал там, утащил его Чёртов дом-то… — совсем скуксился и заревел Митрофан.

— Да что городишь ты, какой “чёртов дом”! Погоди, найдётся твой тятька.

Но у Якова Фёдоровича от этих новостей неприятно засосало под ложечкой.

У завода уже собралась приличная толпа и работных, и деревенских. Несмотря на дождь, тут были и досужие сплетницы-бабы, и малышня. Всё эта волнующаяся людская нива, как по мановению, притихла, завидев барина.

— Что случилось тут у вас? — спокойно спросил Яков Фёдорович, хотя у самого щемило сердце.

Навстречу помещику вышел высокий, заросший бородой по самые глаза детина, второй после десятника Федьки человек в строительной бригаде.

— Ваша милость, пропал работник Ваш, Фёдор Аксентьич! — детина мял в руках картуз и не знал, куда девать глаза. — Вчера, перед закатом, видели его…

— Это я знаю! — отмахнулся Яков Фёдорович. — Что же вы?.. Искали, везде посмотрели? Просто так он не мог пропасть!

— Да вот, Ваша милость, всю деревню оббегали, лошади на месте, да и вещи его… Пропал на винокурне он, а туды мы боимся заходить, нам бы иконы да батюшку…

— Что ты городишь, какие иконы?!. Небось, на леса полез, сверзился, лежит там, стонет, а вы, как дети малые, боитесь зайти!

— Так было б слышно, если б стонал…

Яков Фёдорович раздражённо махнул на детину рукой и сам прошёл мимо толпы под своды почти отстроенной винокурни.

Та встретила его прохладой и запахом извёстки. Он не пожалел денег на предприятие, “прожект” вышел большим, трёхэтажным зданием. Кирпич делали на месте. Леса, работники — всё было своё.

Зайдя в придверок, Яков Фёдорович поразился полной тишине, царящей на винокурне. Его как-будто отрезало от стоявших на улице людей, как-будто бросило под воду, таким размытым показалось всё вокруг. Яков Фёдорович вдруг отчётливо услышал стук своего сердца.

— Свят, свят, живый в помощи… — зашептал он слова древней молитвы, показалось, что легче дышать, однако, шума толпы помещик по-прежнему не слышал.

Осенив себя крестом, он осторожно двинулся в обход первого этажа. Яков Фёдорович считал себя человеком неробкого десятка, однако ж, его взяла досада на глупых мужиков. “Чёрт знает, что такое! Стоят там, галдят, а могли бы уже всё тут излазить!”

— Федька, а Федька! — негромко позвал он и сам подивился хрипоте своего голоса. Ответом была гробовая тишина.

Единственная версия, состоявшая в том, что работник полез на леса и упал с них, потерпела полный крах: Фёдора в здании не было. Не было его ни на первом, ни на втором, и на подступах к третьему этажу. За исключением гнетущей тишины, в стройке не было ничего необычного.

Напряжённо думая, куда мог отправиться работник на ночь, Яков Фёдорович повернул к выходу. Вот уже и арка двери, но, вдруг, будто нога сама ушла в сторону, и он оказался у правого контрфорса. “Что такое?” Яков Фёдорович целенаправленно двинулся к выходу, но это оказалось непросто. Через пять минут бесплодных попыток, помещик понял, что просто ходит кругами.

“Надо было освятить начало стройки”, — тоскливо подумал он, устало опускаясь на кучу кирпичей. Пот лил со лба градом.

На уши неприятно давило, и с каждой минутой пребывания здесь, — всё больше. Барин не имел привычки жаловаться на здоровье в свои неполные 44 года, но сейчас он чувствовал себя разбитым стариком.

Яков Фёдорович устало прикрыл глаза. В голове будто кто-то заиграл на скрипке, а под закрытыми веками разыгралась целая канитель. Он увидел сверху свою винокурню, она была достроена, большая подвода тяжело гружённых лошадей выезжала из кирпичных ворот. Потом картинка вдруг задрожала, смазалась, и Якову Фёдоровичу представилась внутренность завода, наполненная какими-то стучащами громко механизмами, резкими запахами и непонятно одетыми шумными людьми без бород и подтяжек. “Чудно!” подумал помещик, и, резко втянув воздух, открыл глаза.

Он сидел на руинах. По крайней мере, так ему показалось, ибо такого запустения он ни разу не видел на своей стройке. Его окружали груды битого кирпича, разбросанные там и сям осколки стёкол и кучки мусора. Ветер уныло завывал в оконных и дверных проёмах. Ноги в туфлях тонкой кожи неприятно холодила скользкая трава.

У одного из проёмов послышался шум, и в “гости” к Якову Фёдоровичу пожаловал странный человек. Довольно высокий, щуплый, молодой, с чуднО постриженными волосами, весь окутанный какими-то чёрными верёвками. В руках гость держал маленькую коробочку, которая подмигивала красным и издавала противный писк. “Мышь у него там, что ли?”, подумалось помещику.

Юнец окинул взглядом комнату, где на груде кирпичей скорчился бедный Яков Фёдорович, и достал откуда-то чёрную звероподобную личину. Нечто похожее деревенские мужики часто напяливали на себя в Колядки.

— Ну, что ж, Объект-147, познакомь меня со своими духами! — прошептал молодой человек, выставляя перед собой писклявую коробочку. Якова Фёдоровича он в упор не замечал.

“Я что, умер? — с тоской подумал помещик, растерянно моргая на странного гостя. — И не отпели, ведь”.

… . .

…. — Яков Фёдорович, Яков Фёдорович, свет ты наш! Да очнитесь, очнитесь уже! — звонкий голос молодой прачки Аксиньи ножом взрезал стылую воду вокруг хозяина поместья.

Яков Фёдорович, проморгавшись, увидел над собой синее небо. Вокруг него стояла толпа деревенских во главе с батюшкой села, Василием, и горсткой растерянных певчих.

— Огради мя, Господи, силою Честнаго и Животворящаго Креста Твоего… — завёл отец Василий, и в лицо помещику полетели капли святой воды.

Яков Фёдорович резко привстал. Голова кружилась и болела.

— Хорошо, что догадались сходить за батюшкой! А то так и сгинул бы там, как Фёдор… — шептались в толпе.

Помещик мутным взглядом обвёл толпу и вперился в священнослужителя.

— Отец Василий, надо освятить стройку! А ещё построить храм Божий рядом. Думаю, до холодов управимся.

— Яков Фёдорович, может… это… разберём кирпичи? Не будем строить? — робко спросил помощник Федьки.

— Нет, стройку я не прекращу. Эта винокурня — будущее моё.

Глава 4

В воздухе стоял острый запах. Это были отходы перегонки пшеницы — барда. Возле завода её набралось уже целое озеро. Тягучая, кипяточная жижа распространяла вокруг себя ни с чем не сравнимую вонь с уксусным привкусом.

Эта вонь тонкой сеткой проницала одежду, кожу, сам воздух. "Профессиональная вредность", как говорили в сельсовете, от такой вредности хотелось иногда убежать подальше в лес. И лес был тут же рядом, у крайнего дома Капитоновны.

... После института Афоня вернулся домой в родное Тр-кое работать на спиртзаводе. Трёхэтажное кирпичное здание ещё с барских времён было гордостью и самой заметной вешкой села. Когда власть Советов победила, здание перешло в собственность государства и подарило этому месту новый расцвет, рабочие места, потоки спирта и... озерко барды.

Сирота Афоня ещё в детдоме ощутил призвание к химии. Её стройные формулы и прямое изложение давали хоть какую-то опору в суматошной жизни. К тому же, знания о хлоре и марганце помогали защититься от не слишком дружелюбных "дружков".

Учёба на химическом факультете далась ему легко, а по её окончании Афанасий не без удовольствия узнал, что его определили на работу в родное село. Лаборатория при спиртовом заводе ждала новых сотрудников. Предприятие постепенно расширяло производство, и вскоре, помимо спирта, начало производить вкуснейший лимонад. Его возили в магазины в соседнюю область.

Завод работал в две смены, и лаборанту Афанасию нужно было прийти к шести утра, чтобы проверить реактивы и заполнить журнал. Много позже, когда Афонька вырос в Афанасия Ивановича и стал заведующим лабораторией, начало его рабочего дня сдвинулось на два часа. А вот сидеть на работе он мог до заката.

Афонька ещё в институте прослыл педантом и тугодумом. С возрастом эти особенности характера никуда не делись, а только вытесались резче, так же как и его простое русское лицо с карим прищуром исподлобья. Афоня не любил танцы, сплетни, пустую суету, из всех сельских развлечений мог разве что изредка сходить на рыбалку да по грибы в лес. С новенькой учителкой Леночкой его познакомил давний друг Боря. "Девка хороша собой, да ладна", подначивал "тугодума" Борис. — "Сам бы взял, да уже женат на Сашке".

Лена поразила Афанасия какой-то нездешней севернорусской красотой: бледная кожа, тугая чёрная коса. И неестественная для советского человека склонность ко всякой чертовщине. Он грешным делом сперва подумал, что Леночка выросла в набожной семье, но это было не так.

Молодая студентка приехала в местную школу преподавать математику, но злые языки поговаривали, что ей не формулы на доске чертить. Когда в районный кинотеатр привезли "Вия" Кропачёва, Лена чуть ли не вприпрыжку побежала его смотреть. Афонька тогда уже ухаживал за ней и ему, как совестливому кавалеру, пришлось ехать на эту муть в район. То, что творилось на экране, не поддавалось разумному описанию. Какое-то дикое мракобесие с церквями и ведьмами, но, главное, что удивило Афанасия, так это сходство главной героини с его Леночкой. Та же неестественная бледность и почти неподвижный взгляд тёмных глаз. Будь Афоня на порядок чувствительней, он бы тогда уж порвал с своей пассией, но он был неробким парнем, к тому же закоренелый скептик. Шепотки сельских "она его заколдовала" будто и не долетали до его ушей.

— А знаешь, Фаня, — сказала Лена, когда они вышли из кинотеатра, спеша на последний автобус до Т-кого. — А ведь и с нашим заводом что-то нечисто. Там, где ты работаешь.

Афанасий тогда не стал уточнять, что именно. В глубине души он даже посмеялся над слишком восторженной девушкой, которой считал Лену. Но жизнь внесла свои коррективы.

* * *

"Жизнь пройти — не поле перейти", говаривали старики, но для Афанасия Ивановича жизнь показалась плёвым делом. То, что он вырос без родителей, а ещё то, что его детство пришлось на годы Отечественной, как-то сгладилось последующими событиями. В селе его уважали, работа ладилась, красавица жена родила красавицу-дочурку... Но с годами заведующего лабораторией начал грызть неведомый червь. Афанасий Иванович и сам бы не смог дать ему название. На здоровье он никогда не жаловался, однако, в последнее время летними и особенно осенними вечерами его стала заедать тоска. Он внезапно закурил, хотя в молодости этим не баловался, и начал пропускать по стаканчику в одиночестве. Завлабораторией вроде бы даже стал немного понимать мистицизм жены, что с годами превратился в глухую броню, окружающую его красавицу Елену Александровну. Афанасия стали мучить вопросы, а что он оставит после себя в жизни помимо детей. Да и правильно ли он прожил эту самую жизнь. А тут подоспели и новые реформы, на спиртзаводе пошло сокращение. Хотя самого Афанасия Ивановича оно не коснулось, по указке сверху ему пришлось уволить нескольких добросовестных рабочих. С того дня руку они ему перестали подавать.

... Тот день был неправдоподобно пасмурен и хмур. Будто само небо давило на землю, а солнце забыло о существовании этого места. Афанасий Иванович, мучимый похмельем, шёл на работу раньше обычного. Лес за домом вдовы Капитоновны вдруг показался ему самым приветливым на земле, а маячившая впереди громада завода — тошнотворна до ужаса. Может, всему виной был запах барды, который взял в плен это место. Афанасий Иванович уже устал просить у начальства помощи в уборке этой гадости, техники не хватало, и отходы разлились вокруг завода зловонными ручьями. Сегодня они, казалось, воняли пуще прежнего.

"Надо поговорить со старостой, — думал он, сворачивая цигарку. — Пусть колхозные приходят и забирают скотине больше, чем по два ведра на дом."

Куцее вороньё на вершинах берёз по-птичьи безразлично следило за одиноким человечишкой, подходившим к воротам завода. Трава после ночного дождя была особенно скользкой, и неудивительно, что нога Афанасия в резиновой галоше поехала в сторону. Удивительно, что он думал, отчаянно думал в последний момент, как он прожил эту жизнь. "Как в вагоне поезда: ехал, смотрел в окно, а всё пролетело незаметно. "

Глава 5

Севастьян очнулся от глубокого сна, а точнее сказать, от кошмара. Он со вчерашнего вечера находился в унылых развалинах спиртзавода, но ни звука не слышал снаружи, как-будто всё это место покрывал собой непроницаемый кокон. Мозг молодого человека отчаянно пытался понять, что же он такое увидел.

О смерти дедушки давным-давно сообщили очень неопределённое "умер на работе", а что да как для маленького Севы осталось за кадром. И только пять минут назад молодой сталкер с ужасом понял, какой страшной смертью погиб дед.