Савва и Борис

6556 лето от сотворения мира/1048 год от Рождества Христова/

Сегодня Игнатцу не клевало. Дед Гарай захотел ушицы и отправил его с раннего утра за свежей рыбкой. Мальчишке удить нравилось. Особенно бойких и хитрых хариусов. Просьбу деда он воспринял с радостью и, доев кашу, тут же поспешил на реку к его любимым перекатам. Однако в этот раз рыба не обращала на него никакого внимания. Чего он только не пробовал: и пригибался, чтобы его хариусы не видела, и наживки менял, и словинки-заговоры бабкины шептал. А теперь вот и вовсе в реку забрел, чтобы подальше уду забрасывать. Но хариусы клевать отказывались – ни единой поклевки. На дворе хотя и была середина лета, вода в перекате была все одно прохладная, и босые ноги мальчишки стали мерзнуть. Не выпуская удилище из рук, он залез на выступающий над водой валун. От нагретого на солнце камня ноги понемногу согрелись и настроение у Игнатца немного улучшилось.

Он подтянул к себе уду и с удивлением обнаружил, что наживки на ней нет. Невесть откуда взявшийся жирный овод, пристроившийся на мокрой рубахе, был им успешно пойман и ловко насажен на тонкий крючок. Уды он делал из тальника. Вырезал развилки куста и обрабатывал их так, чтобы получались заостренные крючки. Рыба с такой снасти частенько срывалась, но все одно без улова домой Игнатец никогда не возвращался.

Но и заброшенный в небольшую струю овод, ничем не привлек жирных равнодушных хариусов. Игнатец видел их в прозрачной реке. Толстые с огромными плавниками-парусами они прекрасно видели проплывающую рядом с ними насадку, но оставались безразличными к ней. И даже, когда уда плыла ему прямо в рот, тот игнорировал ее и отходил в сторону. Игнатец уже хотел выбираться на берег, как вдруг кто-то ухватился за другой конец лесы и сильно потянул ее в сторону. Мальчишка вздрогнул от неожиданности и, не удержав равновесие, свалился в воду и выпустил из руку удочку.

Когда он вынырнул из нее, то удилище уже было довольно далеко. Игнатец попытался его догнать, но быстрое течение подхватило березовый прут и увлекло за собой вниз по реке. Уды и прута Игнатцу было не жалко. Пусть бы себе плыло. А вот за потерянную жилку от деда обязательно достанется. Тот только вчера сплел ему новую нитку из конских волос, и вернуться домой без нее Игнатец не мог. Старый Гарай вместо вольной деревенской жизни вмиг отправит его до следующей седмицы на самую дальнюю пожню. А там радости немного. От надоедливых комаров, вездесущей мошки и прилипшего к потному телу колючего сена удовольствия мало. К тому же поиграть в битки или лапту там не с кем. С братьями, которые его в два раза старше, разве рюхи погоняешь.

Выбравшись из воды, Игнатец рванул было за уплывающим древком, но острые прибрежные камни быстро остудили его пыл. Пожалев, что не надел лапти, он насколько мог быстро заковылял вдоль берега. Погоня продолжалась недолго. Чуть ниже по течению река делала поворот, образовывая в излучине небольшой водоворот. В него и угодила удочка. Ее закрутило в омуте и стало медленно прибивать к берегу. Игнатец хорошо все рассчитал, и когда древко оказалось совсем рядом, забежал в воду и схватил прут.

– Потерял чего? – услышал он незнакомый голос и от неожиданности чуть снова не выронил удочку.

– Я? Я… это…, – пробормотал Игнатец, не зная толи в реке стоять, толи к берегу идти.

Он пытался разглядеть стоявшего на берегу человека, но слепящее из-за спины пришельца солнце сводило все его попытки на нет.

– Не здешний я. С миром иду к вам и с вестями важными, – произнес тот. – Испужался что ли меня?

– Не…, – протянул Игнатец, приходя в себя от неожиданной встречи.

Он прикрыл глаза рукой и только тогда смог хоть немного рассмотреть незнакомца. Судя по усталому выражению лица, путь тот проделал не малый. Да и потрепанная одежонка свидетельствовала о том же.

– Моё имя Окат. Окат Брод. Я – вестник от княже Тоемского Пуксы новости и указы разношу среди тоймичей, – произнес он и протянул мальчишке руку.

– Игнатец, – ответил мальчишка, выходя из воды.

Руку в ответ он не подал, памятуя наказ деда: «Руки и ноги в незнакомые места не ставь, а нос в чужой дом не суй».

– А в чьих людях проживаешь? Сколько зим тебе?

– Тоймичи мы. На этой реке живу десять зим, – настороженно ответил Игнатец.

– Что тоймичи, то я знаю, – сказал Окат и убрал отвергнутую в пожатии руку.

– А раз знаешь, чего спрашиваешь? – огрызнулся Игнатец.

– Ишь, какой ты не приветливый. В первый раз по вашей реке иду, от того и интересуюсь. Далеко ли ваше печище-селение и сколько душ в вашем печище живет?

– До него, – протянул мальчишка. – По берегу дальше в два раза, чем напрямик. А душ не знаю. А хозяйских изб, что у нас с тобой пальцев на руках и ногах. Много.

– А старейшина… глава вашего племени сейчас там?

Игнатец напрягся, не понимая, зачем незнакомцу потребовался его дед, но виду не подал, а лишь нахмурился и отступил от чужака. Не зла ли желает пришелец его деду: вон как пристал с расспросами.

– Там…, наверное, – осторожно ответил Игнатец.

– Покажешь короткий путь? Или все берегом идти?

Мальчишка хмыкнул и пожал плечами.

– Чего не показывать? Вон туда иди, – указал Игнатец в сторону леса. – Как озеро обогнешь, так дорожка на две разделиться. Ты иди по той, которая в угор пойдет. Там избушку увидишь. В ней наш сторожевик Курень живет. Он проведет по печищу к старейшине, – протараторил он.

– А у самого нет желания меня проводить? – спросил Окат.

Морщины на его лице чуть распрямились, и Игнатец заметил, что тот улыбается.

– Мне еще рыбы поймать нужно, – слукавил он.

– Ну, как знаешь.

Незнакомец подошел к реке и, зачерпнув пригоршню воды, выпил все разом. Потом умыл лицо, поправил на плече суму и отправился к указанной Игнатцем тропинке. Когда он скрылся за ближайшими деревьями, мальчишка смотал жилку на удилище и рванул в деревню дорогой, что шла вдоль берега реки. Не понравился ему пришелец. «И дедом зачем-то интересовался, – размышлял он на бегу. – Вдруг чего плохое замышляет, а я ему еще и дорогу указал короткую. Успею упредить. Путник устал, а я бегом. Хотя и вокруг, все одно раньше к деду успею. Скажу, что из-за него и рыбы не успел наловить. Тогда он точно не заругает и похвалит за то, что предупредил об этом Окате».

Две версты, что отделяли его от селения, он пробежал на одном духу. Не сбавляя ходу, вбежал на угор, проскочил мимо святого камня «Качима», и, обогнув соседские избы, оказался у своего дома.

– Откуда несешься, как угорелый? – окликнула его сидевшая на крыльце старуха.

– Ба…, где дед? – задыхаясь от бега, спросил Игнатец.

Бабка приложила руку ко лбу, будто пыталась получше разглядеть внука.

– С рады вернулся недавно…

– Так топере-то где?

– Ушел.

– К-куда! – пытаясь отдышаться, допытывался Игнатец.

– К сторожевику, к Куреню и ушел. А ты чего такой чумной? Случилось чего? Рыбы-то деду наловил или все с дружками пробродил?

Мальчишка хотел было что-то ответить бабке, но сдержался. Он приставил удочку к стене дома и пустился бежать к Куреню. Деда он заметил еще издали. Тот стоял у избы сельского сторожевика и о чем-то с ним говорил. «Успел! – подумал Игнатец и сбавил бег». В этот момент на другом конце дороги возникла уже знакомая ему фигура путника. Дед с Куренем тоже заметили пришлого мужика, и пошли ему навстречу. «Не успел, – чертыхнулся про себя Игнатец». Он еще какое-то время постоял в нерешительности и, заметив, как дед здоровается с Окатом за руку, повернул обратно к дому.

Дойдя до святого камня, склонил голову и тихонько зашептал:

– Прости меня, камень «Качим», что я бежал мимо и на тебя внимания не обратил. Торопился очень. Хотел деду помочь, а все одно опоздал. Не серчай на меня.

Игнатец погладил камень и пошел к дому. Дойдя до него, присел на крыльце рядом с бабкой Курьей.

– Ба, меня камень наказал. Я очень торопился и его не заметил. Пробежал мимо. Потому и не успел деду о незнакомце сказать. Камень долго будет на меня злиться?

Бабка погладила внука по голове и притянула к себе.

– Он уже тебя простил, раз ты о том мне говоришь.

– Ба, а почему у тебя такие некрасивые пальцы? – снова спросил Игнатец. – Сухие, костлявые.

– Ужо, внучок, доживешь до моих-то годов, так поймешь, – ответила та.

– Скорее бы понять.

– Не торопись, Игнатец. Зимы и лета сами побегут быстро, как сани и волокуши за конем. И чем дольше жить будешь, тем быстрее.

Мальчишка не понял, что сказала бабка, но все одно кивнул головой. Дед учил, что переспрашивать у старших плохо. Нужно слушать, что говорят, чтобы не спрашивать снова. Вот Игнатец и кивал головой. И когда понимал, что ему говорят, и когда не очень.

– Ба, а почему тятина слуда есть, а матушкиной нет?

– Не угомонишься ты никак со своими расспросами. Деду бы лучше помог. Все лучше, чем лясы точить со мной.

– Ну, ба! Почему? Скажи и я потом сразу к деду побегу!

Бабка недоверчиво посмотрела на внука.

– вот чудак ты, Игнатец. Место тамошнее не тятиной слудой зовется, а Тать слудой. Знаешь, кто такой тать?

– А-а-а, – протянул Игнатец, потом заморгал глазами и посмотрел на бабку. – Вор? А почему? Она, что таится от кого?

– Таится, таится, – передразнила Курья внука. – Много тайн она скрывает. Когда доведется тебе там быть, ты постой в тишине рядом с ней и послушай, как она с ветром лесным разговаривает, может и поймешь чего. Коли нет, то, значит еще пожить тебе нужно, да ума набраться.

– Понятно… и не понятно тоже…

– Чудно было бы, коли, все понятно было бы, – проворчала бабка.

– Ба, а почему святой камень, что на угоре лежит, «Качимом» зовут? – не унимался Игнатец.

Курья хотела было прикрикнуть на мальчонку, но промолчала. Она снова погладила надоедливого внука по черным густым волосам и едва заметно улыбнулась.

– В честь нашего бога Качима. Потому, как в нем его дух земли и добра живет. На нем его божий знак высечен.

– Травинка? Ага, видел. Такая, как у нас у реки растет.

– Да. Траву ту Качимом зовут… или Качемом? Не знаю, как правильно. Кто как зовет.

– А кто высек?

– То дело давнее. Кто его знает. Дед твой говаривал, что это сделали тоймичи, когда до нашей реки добрались. Нигде такой травы они не видели. Только в тех местах она росла, где они жили раньше и откуда сюда пришли. Долго они по земле нашей ходили, пока тут ее не увидели. То был знак от нашего бога, чтобы селиться здесь. Тогда и высекли на камне цветок в благодарность богу. С тех пор камень Качимом величают, а нас стали качимянами звать.

Игнатец хотел еще что-то спросить, но заметив возвращающегося деда, промолчал. Подойдя к ним, Гарай сказал:

– Беги, Игнатец, по всем избам нашего печища. Скажи всем, кого увидишь, чтобы к закату собрались на Току у святого камня. Родителя с маткой и девками с гумна не забудь позвать.

– Что случилось? – всполошилась бабка Курья.

– Не до того сейчас, – задумчиво проговорил Гарай. – После все узнаешь. Лучше сходи к Высокому полю. Скажи всем, кто там будет, чтобы домой шли, а до заката на Ток приходили.

Когда старуха с внуком ушли, он прошел в избу. Скользнув глазами по закопченным стенам, дед остановил взгляд на стоявшем в углу берестяном сундуке. Словно в почтении склонил перед ним голову и прошептал знакомые только ему слова. После этого Гарай прошел к сундуку и достал четыре разноцветных камня размером с куриное яйцо и с круглыми отверстиями посредине. Оттуда же извлек глиняную миску с жиром и толстым фитилем. Последним он достал кожаный ремешок с волчьими клыками и надел его на шею.

Камни дед разложил на столе. Там же поставил и миску. Прошло некоторое время, прежде чем фитиль в посудине заиграл широким коптящим пламенем. Гарай поочередно дотронулся до всех камней и, прикрыв глаза, зашептал:

– Да поможет нам дух солнца. Да окажет милость нам дух огня. Да не прогневается и защитит нас дух воды. Да, спасет нас от болезней и хвори дух ветра. Солнце, огонь, вода и ветер помогите нам от демонов спастись. Небесные силы благоволите! Да спасет нас бог земли и добра – Качим! Убережет своей силой каменной от иноземцев.

Солнце еще не коснулось верхушек леса, а на Току собралось почти все качимяне. Разве что немощные да младенцы не отсутствовали на главной площади печища. Женщины стояли отдельно и тихо переговаривались меж собой. Мужчины наоборот слишком громко обсуждали причину нынешнего собрания, сгрудившись у святого камня. Чуть в стороне сбилась в стайку ватага ребятишек. Они собрались вокруг Игнатца, который очень эмоционально и не без прикрас рассказывал о своей встрече с незнакомцем.

В этот момент за высокой грядой холмов, что конской гривой высились на другой стороне реки, послышались глухие раскаты грома. Толпа смолкла. Женщины прижались друг к другу. Мужики напряглись, вздымая глаза к небу. И только ребятня почти никак не отреагировала на небесный гнев. Разве что умолк Игнатец, пытаясь заглянуть за поросшие лесом холмы.

Гром повторился. Теперь небесные силы громыхали уже совсем рядом. Толпа зароптала. И в тот самый миг к Току подошел старейшина и главный жрец печища Гарай. Сразу стало тихо. Он прошел в середину площади и, остановившись у святого камня, поднял к небу руки. Невесть откуда взявшаяся маленькая тучка прикрыла присевшее над лесом солнце. Люди заволновались и сбились в кучу.

– Качимяне! – негромко произнес Гарай. – Беда пришла на наши земли, откуда не ждали. Сказывают, что в далеких краях новгородских люди предали своих богов. Отреклись от веры предков своих. Поклонились они чужому идолу. А нынче поставили ему и новое капище с куполами высокими. И на горе нам мало тому богу стало своих земель: велит идти и забирать наши земли. Грозит и нас заставить предать веру нашу. Отказаться от того, чем жили предки наши, и забыть нашего Бога Качима и его священных духов.

Он медленно опустил руки и обвел всех взглядом. Женщины от страха дружно прикрыли рот руками. Мужики от гнева сжали кулаки. И только ребятня стояла с открытыми от новостей ртами.

– Лучше нам померети, нежели остаться тут на поругание, – взвизгнула стоявшая ближе всех к Гараю старуха.

– Вечно ты, Мырка, торопишься со своим языком и страх нагоняешь, – оборвал ее старейшина.

– А что духи, Гарай, говорят? – уже спокойно спросила она. – Что им велит бог.

В этот момент солнце выглянуло из-за тучи. Оно заметно покраснело перед закатом, что не осталось незамеченным собравшимся людом. Старейшина вскинул руки и крикнул:

– Вот его ответ! – он указал на яркое, но уже не слепящее солнце. – Окат! Встань рядом со мной. Скажи людям весть!

От толпы отделился знакомый Игнатцу путник и подошел к деду Гараю.

– Я, Окат Брод – вестник с Гледенского берега. От главного жреца княже Тоемского Пуксы новости и указы разношу среди тоймичей. Принес вам весть от него. Неспокойные времена настают в нашей Полуночной стране. Дошли до нас сведения из того городка Новгород, что живущие там дикие люди новую веру приняли. А теперь хотят с ней идти на наши земли. Хотят идти к нам за нашими векшами и соболями. Беда еще в том, что воинов там столько, сколько деревьев вокруг вас.

Будут жечь они наши леса под свои пашни и селиться на наших землях. Раньше они ходили торговать к нам и вера наша им не мешала. Теперь они захотят, чтобы и мы их оберег иноземный целовали! Иноверцы придут с ним. Свергнут и столкнут в реки чистые и озера глубокие наших каменных идолов. Говорит наш княже Пукса: «Сберегите семьи свои и память о предках ваших. А как сберечь, решите сами».

Вестник замолчал и встал позади Гарая. Тот молча обвел притихших людей взглядом.

– Чего скажешь, Гарай? – снова подала голос бабка Мырка. – Не забоимся супостатов?

Гарай исподлобья глянул на нее и заговорил:

– Качимяне, княже Пукса велит сберечь семьи наши. А как их сохранить, коли супостатов будто комарья в лесу. Погибнем сами и детей своих погубим, коли останемся и воевать с ними надумаем. Уходить нужно. Места в лесах глухих всем хватит.

Он вскинул руки к небу, но громовых раскатов не последовало.

– Вот и бог небесный в согласии и молчит, – продолжил он говорить. – Уйдем на Выю реку. Там места много, и не дойдет туда вражья нога.

– А может, на Пинегу в Кергу, где наши братья живут? – подал голос сторожевик Курень. – Туда иноземцы большим числом не дойдут. А коли придут, то будем с ними тогда воевать за ту землю.

– А может сразу к пермякам или за Каменный Пояс! – подал голос щупленький мужичок.

– На Выю идти надо, – вторил ему другой.

– На Выю! – закричали из толпы.

– К Дышащему морю!

– В Кергу!

Толпа гудела, обсуждая сказанное главным жрецом. Солнце еще больше потускнело и наполовину скрылось за горизонтом. Наконец все смолкли.

– Твое решение, старейшина, примем. Скажи, что нам делать? – проговорил Курень.

Гарай дотронулся до святого камня и провел ладонью по нацарапанному на нем цветку.

– Он останется здесь вместо нас, – произнес он. – Все избы и строения сжечь, а пепел по ветру пустить, чтобы ничего не досталось иноверцам. На месте нашего печища деревья посадить, чтобы нюх на нас супостат тут потерял. Идем на Выю. По пути на Тойме реке у Татиной слуды дорогие вещи похороним. Богатства этой земле принадлежат, потому уносить их с собой отсюда нельзя. Останки предков из покойных изб заберем с собой, потому как некому тут о них будет заботиться. Лихолетье пройдет все одно когда-нибудь. Придут сюда другие люди. И если возродится у нашего камня Качима жизнь, то не так важно, кто это будет. У доброго камня злые люди не поселяться.

6886 лето от сотворения мира/1378 год от Рождества Христова/

Самая настоящая зима вернулась в Великий Новгород посреди ночи. Аккурат между канувшим в лету последним зимним месяцем и стоявшим на пороге первым весенним днем. Соскучился по теплу городской и посадский люд. Уж и Громница давно прошла, а Леля все никак не окрепнет и не вступит хозяйкой на землю. Все ждет, когда в Комоедицу Морена сама уйдет. Ждал с нетерпением весны и любви народ. Думал, надеялся, что раз февраль ушел, то с ним и все невзгоды позади. Никто не верил, что вернется зимушка. Да и с чего бы ей взяться в канун Новолетия, когда сегодня ни ветра и тем более снега нет и по всему не должно быть и в помине.

Внутри нет-нет, да и зародится у кого-то сомнение, что Морена еще напомнит о себе. Еще повоюет зима за свои права и облизнет их своим ледяным языком. Но верить этому не желали. Помнили, помнили, а все одно думали о том, чего больше всего хотелось. Уж больно суровыми выдались последние месяцы. А потому весеннего солнышка и тепла желали все: и богатые, и черные люди, и холопы. И застоявшаяся в хлевах скотина, и залежавшееся в норах зверье и всякая другая живность, что притаилась и замерла после лютой стужи, тоже от обогрева не отказались бы.

С наступлением темноты огневые холопы святой Софии как обычно в снежное время зажгли осветительные костры. Безветрие на улице было полное. Нигде ветка не качнется и не слетит с тесовой крыши невесомая снежинка. Из дровяных шалашей, окруженных подтаявшими и изрядно осевшими сугробами, не встречая сопротивления, пламя быстро вырвалось наружу. Город, еще недавно казавшийся мрачным и серым, снова ожил. Кострищ на этот раз было много. Больше обычного. Все-таки Новое лето завтра. Да к тому же, и последний день седмицы. Или неделя, как зовут его старики. Или воскресенье, как называет его ученая молодежь.

Дровяные фонари загорелись в Детинце, на главных уличных перекрестках и по обе стороны от Великого моста. Ну и, конечно же, на торговой площади зажглось их тоже немало. Праздник наступил. Прошло немного времени, и у Торга собралась внушительная толпа народу. Будто и не было хоть и привычного, но такого тяжелого трудового дня. Все в приподнятом настроении Что-то обсуждали, смеялись и балагурили. Тут же резвилась в редкий случай предоставленная сама себе и местная ребятня. Играли детишки в снежки. Благо подтаявшего снега кругом было в изобилии.

Мальчишки нет-нет, да и завозятся промеж собой на потеху подружкам. Парни, что постарше, мерялись силой и удалью на глазах смешливых девчат. Ближе к часовне Параскевы Пятницы те, кто посноровистее и изворотливее, в лапту играют. Гоняют на потеху публике деревянными битами войлочные мячи. Тут места для трусов и увальней нет. Бьют, бегают, и каждая играющая сторона уверена в своей победе. Чуть в сторонке у стен Бориса и Глеба мужики, кто хладнокровнее и поухватистее городки битами сбивают. Да не просто деревяшки разбивают, а так, чтобы еще и сопернику досадить. Стараются ударить, чтобы кругляши как можно дальше под угор к Волхову улетали. А пока противная сторона у реки их собирает, со смеху потешаются над ними.

А на самом Торгу в такой день никто никаких речей с высокой вечевой Степени не произносил. Да и вообще из боярского роду в это время, как правило, никого не было. Разве что сынки их вместе с остальной ребятней повозиться да побалагурить придут. Отдыхает народ от хозяйского пригляда. Поговорит и обсудит, как угодно душе, не боясь, что его услышит боярское ухо.

Другое дело следующий день. Придет зимобор и по давней традиции в первый весенний день горожане соберутся у Ярослава дворища. Сойдутся не по воле чье-то, а по своему желанию. Придут, чтобы послушать праздничную речь степенного посадника. Великого князя Дмитрия Донского с ярлыком от великого хана Золотой Орды не будет. Да не велика для Новгородца в том беда. Ордынский выход уплачен, а остальное, что нужно, сами решат и примут. Колокола Софийского собора и Никольского храма на Ярославовом дворище разорвут тишину на обоих берегах Волхова и известят о наступлении новолетия. Если повезет и здоровье Архиепископа не подведет, то и его выступление услышит каждый, кто придет к Торгу.

Не часто простому люду доводится видеть и слышать своего Владыку. И на Степень Торговой стороны его Преосвященство взбирался и вовсе только в этот день. А потому народу к тому часу там соберется много. Помимо бояр и купцов будут на Торге и охочие люди. Придут туда люди черные и житьи. С разрешения хозяев своих постоят в сторонке холопы. Вместе с православными подтянутся и инородцы. И хотя во всем они равны, не всем им по нраву были здешние порядки и не все Новгородскую Правду приняли. Относились к ней как неизбежной данности. А на лицах татар, корел, ижорцов, вепсов и многих других малолюдцев в такие минуты проступало и непонимание, и почтение, и зависть одновременно.

Ну, а сегодня горожане на площади долго не пробудут. Прогорят первые костры и взрослое население разойдутся по домам. Хоть и последний день седмицы подступил, дел и забот меньше не станет. Ребятня вездесущая на площади же останется. Но и тоже ненадолго. Огневые подкинут сушняка, и пламя возьмется снова. А когда прогорит, то и молодежь потянется по своим дворам. Следующие топки будут освещать город лишь для припозднившихся гостей или недавно освободившемуся от труда люду. Часам к четырем ночи и они догорят. Огневые присыплют снежком головешки, и город окончательно погрузится в сон.

Вот завтра, когда неделя закончится, соберутся все с домочадцами кто за дубовым столом, кто у липовой столешницы. Хозяйки заставят их тем, чем богаты, что в закромах и погребах припасено. Не без удовольствия отведают те, кто постарше годами бражки из ячменного солода или медовухи забористой. У тех, кто побогаче ставленая медовуха на такой случай имеется, а другие и вареной настойкой обойдутся. Благо прошлый год для бортников был удачным. Медовых сот и патоки они запасли с лихвой. И всяк, кто желал, могли купить или выменять ее у торгашей. А младшие в этот день наедятся досыта, что есть из сладкого. Наверняка родители побалуют своих чад пирогами с ягодой и пряниками все из того же меда пчелиного. Встретят новолетие застольем праздничным. Пожелают здоровья Владыке своему и друг дружке. На том и день тот закончится.

Солнце зашло, и почти сразу с первого часа ночи яркие звезды вместе с ленивой луной появились над городом и рассыпались по безоблачному небу. Старики, глядя на беспечно дремлющих собак, и сами в этот день легли спать уверенные, что такая погода простоит денек-другой. Кости накануне не ломило, спина не ныла – по всему выходило, что в первую весеннюю ночь будет спаться крепко и не тревожно. Завтра будет новый день. И хорошо, что он начнется с приятного яркого солнышка.