Преступления без наказания

От Хабаровска до Москвы скорый поезд идёт 7 дней. На первый взгляд может показаться странным, что в начале XXI века, века сумасшедшей космической скорости, многие предпочитают эту поездку самолёту. Нет, не из-за экономии, скорее, вопреки большим скоростям, кое-кто – из-за романтики и в редких случаях – из-за боязни летать.

Андрей давно мечтал повторить поездку, которую он совершил 33 года тому назад. Тогда он впервые побывал на родине его деда и отца. Произошло это в конце 70-х, и в голове 33-летнего внука белого иммигранта, который воевал против советской власти, была смесь огромного любопытства и некоторого опасения. Она оставалась с ним до конца турне.

После этого Андрей часто посещал СССР, а потом Россию, и проработал там больше полутора десятков лет. Иногда ему казалось, что он изучил эту трудную страну досконально, иногда – что не знает о ней почти ничего. Последнее происходило, когда он снова и снова сталкивался с непредсказуемыми, почти феноменальными сюжетами, которые подбрасывала ему жизнь.

В ту, первую поездку поезд из дюжины вагонов полпути тянул тепловоз, а остальной путь – электровоз. Стояла суровая зима 77-го, окна были наглухо закрыты, а вагон нагрет до того, что и в майке было жарко. Постельное бельё на третьи сутки из белоснежного стало серым от копоти. Только в конце поездки Андрей с женой узнали, что свежее бельё можно было попросить за отдельную плату. В вагоне-ресторане пробка от шампанского, выстрелив в потолок, вызывала чёрный душ, который покрывал все блюда гарью с противным привкусом.

На этот раз Андрея уверили, что за минувшие 33 года сервис изменился в лучшую сторону, электровозы заменили тепловозы и что он будет приятно удивлён обслуживанием и непременно получит удовольствие от поездки.

В поездке за время долгого пути попутчики успевают подружиться, поругаться, сделать предложение и изменить. Ругаются реже. Скорее спорят, но расстаются, как правило, друзьями.

Желания общаться с незнакомыми попутчиками у Андрея не было. Напротив, хотелось побыть наедине с собой – такая возможность выпадает нечасто в суете и круговерти современного шального мира.

Однажды при встрече с одним из высокопоставленных чиновников большого министерства он и обронил эту мысль о сольном путешествии.

– У нас в России можно всё, – уверил чиновник Андрея и кому-то позвонил.

К перрону Андрея доставили с внушительным эскортом, и проводник с первых минут проникся к нему уважением. Один из провожающих пожал руку проводнику и что-то коротко сказал ему.

Проводник ловко убрал в карман кителя то, что было составным рукопожатия, и, когда поезд тронулся, заговорщицки подмигнул Андрею:

– Пусть господин не беспокоится, всё будет на высшем уровне.

Шёл 20-й год политики перемен и обновления России. Обращение «господин» применялось сейчас не только к иностранцам, как было лет двадцать тому назад. Однако Андрею резануло ухо это обращение, адресованное явно к бывшему «товарищу» с манерами мужика из глубинки, но при галстуке от «Кристиан Диор» и с бриллиантовыми запонками.

Однако Андрей вскоре забыл об этом эпизоде: он радовался выпавшей возможности побыть наедине с собой и, предвкушая длительный путь, весело поприветствовал кондуктора, который принёс ему постельное бельё. Затем, как водится, последовал чай в традиционном металлическом подстаканнике, и наконец двери, громко щёлкнув, закрылись.

В зеркале размером во всю дверь отражались купе с колышущимися свежими занавесками на окнах и редкое мелькание тусклых фонарей полустанков. Разогнавшись, поезд идёт мягко; ритмичное постукивание колёс гипнотизирует; пролетающие тускнеющие после заката пейзажи со временем не кажутся монотонными, и пассажир может часами, не отрываясь, смотреть в окно до того, как стемнеет. С наступлением темноты монотонность нарушают огни полустанков, станций и придорожных поселений.

Теперь предстояло расположиться поудобнее. Семь дней в пути в одиночестве, в маленьком купе, с мобильной связью, работающей только вблизи крупных городов, да и то ненадёжной, – казалось, это вовсе не то, что нужно сверхзанятому бизнесмену. Андрей тем не менее был рад, что сумел оторваться от суеты, позволил себе такой необычный отпуск и стал недоступен для всех.

…Итак, на свободную полку лёг плеер с дисками новой коллекции классической и современной русской музыки. Там же разместились, в надежде быть прочитанными, несколько книжных томов. Это были произведения русских писателей – книги Андрей покупал постоянно, но они годами томились на книжных полках в ожидании почти невозможного – свободного времени. Вот сейчас, вероятно, и настал их черёд!

Вагон-ресторан блистал белизной скатертей и радовал глаз изящно расставленной посудой. Не похоже, чтобы пробка от шампанского уже могла приправить искусно и аппетитно приготовленные блюда дождём накопленной гари с потолка. В ресторане было много свободных мест – возможно, потому, что вечер ещё не вступил в свои права, а возможно, потому, что цены здесь были довольно высокие для русских среднего достатка. Да, за тридцать три года всё изменилось в корне. Не приходится заранее подкупать официанта, чтобы и сервис, и блюда были отличные. С сервисом, правда, не торопились, но спешить было некуда.

Двести граммов ледяной «Сибирской» водки сменили усталость долгого дня на приятную расслабленность, и Андрей решил перед сном начать читать новую книгу. Однако после тёплого душа и выпитой водки усталость взяла своё, и глаза стали закрываться уже после первой страницы. Волшебный ритмичный перестук колёс погрузил Андрея сначала в гипнотическую дрёму и совсем скоро – в такой редкий для него глубокий сон. Проводник обещал разбудить к завтраку по прибытии к первой остановке в большом городе, до которого ходу было больше восьми часов.

Проснулся Андрей от того, что кто-то бесцеремонно тряс его за плечо. Он открыл глаза. За окном ещё стояла кромешная тьма, значит, проводник – а это был он – оказался в купе явно не для того, чтобы разбудить Андрея к завтраку. Лицо проводника выражало смесь виноватости и растерянности. Позади него, в двери купе, стоял огромный «шкаф» в военной форме. По большой звезде на погонах Андрей понял, что это генерал, но каких войск – не разглядел.

– Вы нас извините, – суетился проводник. – Товарищ генерал вынужден разделить с вами СВ.

Почему здесь всё ещё «товарищ» и генерал был «вынужден», Андрей понял чуть позже. Чертыхаться, качать права, разбираясь с проводником, было бесполезно. В России, где нет ничего невозможного, действительно можно было всё, и максимум, что он мог сделать позже, – это пожаловаться тому самоуверенному министру, который обещал ему полное одиночество.

Андрей быстро собрал лежащие на второй полке диски и книги и, не вступая в разговор, молча лёг на свою. Он был раздражён наглостью проводника, который прервал его сон. Генерал громко вещал проводнику, что ему нужно принести, и, наконец, дверь купе со щелчком захлопнулась. Андрей лежал лицом к стене и слышал, как генерал шуршал бумагой, наверное, доставая продукты.

После того как Андрея разбудили, поезд стоял не больше минуты, и что это была за остановка, Андрей не знал. За окном светились 2–3 фонаря – явно какой-то небольшой полустанок. Он вспомнил слова проводника при отправлении из Хабаровска, что следующая остановка будет только к завтраку. Значит, это не плановая остановка. Потом он узнал, что поезд остановился здесь именно ради генерала, а полустанок находился недалеко от ракетной базы.

Прерванный сон не возвращался. Через некоторое время вновь открылась дверь, нарушая ночную тишину, и в купе вошёл проводник с подносом. Ресторан уже был закрыт, но, как вы помните, в России нет ничего невозможного. Андрей повернулся на другой бок, чтобы видеть происходящее. На подносе была закуска, которую вряд ли мог затребовать обычный пассажир. Андрей с любопытством разглядывал, как подобострастно проводник освобождал столик и пытался уместить принесённое на его крошечной поверхности. Такое поведение проводника было бы типичным до развала СССР, когда звезда генерала да ещё звезда Героя много значили, но и военные и герои потеряли свою значимость после 1991-го, если их имена не были связаны с власть предержащими.

«Значит, большая шишка», – подумал Андрей и после ухода проводника вновь попытался уснуть. Он опять повернулся к стене, но почувствовал лёгкое прикосновение к своему плечу. Андрей повернул голову.

– Мистер… плиз, – генерал жестом пригласил выпить, поднеся руку ко рту.

Ага, значит, проводник предупредил поселенца, что с ним в купе едет иностранец. Что-то есть положительное в новой демократии! До этого иностранцам подсаживали только гэбистов или проверенных партийных, а этот – генерал и с героем. Мало того, что едет с ним в одном купе, но и выпить предлагает. Андрей приподнялся на локте и с любопытством посмотрел на генерала, окинув взглядом полный стол закуски. На столике также стояли бутылка армянского коньяка и бутылки водки незнакомой ему марки.

Андрей колебался. Хотя сон улетучился и усталость как рукой сняло, в его планы не входило выпивать, да ещё и в такой компании. Но на лице генерала не было узнаваемого типичного отпечатка любителя выпить, свойственного многим военным. Его лицо выражало благодушие и даже, как показалось Андрею, смущение и искреннее гостеприимство.

– Благодарю вас, но… – начал было Андрей, но генерал перебил его, будто Андрей говорил не на чистом русском, а на непонятном ему языке.

– Плиз, – он вновь сделал характерный жест, приглашающий выпить, и показал на закуску.

– Вы знаете, я хотел в эту поездку отдохнуть…. Я вообще-то не особенно силён в этом деле, – и Андрей кивнул в сторону бутылок. Но генерал, будто не слышал, что Андрей говорит по-русски, и упорно повторял:

– Плиз, плиз… мистер!

Андрей улыбнулся, махнул рукой – ну что ж теперь поделаешь! – и сел, отбросив одеяло к ногам.

– Спасибо, но только ради знакомства.

Только тут до генерала дошло, что Андрей говорит по-русски и практически без акцента.

– Так этот же сказал, что вы того… иностранец?!

– Да, я того, иностранец, но я русский иностранец.

Недоумение, почти испуг промелькнули в глазах генерала. Он прищурился.

– Как это… русский иностранец? А-а-а… Вы стали иностранцем, то есть иммигрант?

– Я всё время был иностранцем. Это мои деды стали иммигрантами после революции. – Андрею захотелось его шокировать, и он продолжил: – Те, что воевали с красными, то есть с вами, а потом через границу – в Китай.

Генерал на мгновение притих, водя головой из стороны в сторону, будто осмысливая услышанное.

– Я понял, хотя всё это очень сложно. Сложно, но понятно, хотя и не совсем… Но важно то, что мы общаемся, что мы попутчики, поэтому будем знакомиться.

Он представился, назвав имя и отчество, Андрей же ограничился именем.

– А по отчеству?

– Я не привык на Западе, чтобы меня величали по отчеству. К тому же я из Австралии, а там вообще проще в обращении.

– Как это – в Австрии всё проще? Там же саксонский снобизм?!

– В Австралии, – уточнил Андрей. – Там, в бывшей английской колонии, как-то всё смешалось, и англосаксонский снобизм не привился. Может быть, раньше это и было!..

– Знаете что, давайте выпьем, и вы мне расскажете об Австралии, а особенно о ваших предках. Вы не думайте, что мы такие тёмные люди, но одно дело – из книг и вторых рук и другое – из первых, как говорится, уст, живого русского иммигранта, да ещё так хорошо сохранившего родной язык.

Андрей понял, что, по крайней мере, в эту ночь отдыха ему точно не будет, но генерал ему сразу понравился. Их стаканы, налитые доверху, прикоснулись с лёгким звоном, и попутчики посмотрели друг другу в глаза.

Через час они громко и оживлённо беседовали. Их объединяли один возраст, одно происхождение, язык и даже общая культура, но всё же оба чувствовали какую-то невидимую стену, мешающую им полностью раскрыться, довериться друг другу. Ясно, что генерал имеет ограничения, но Андрей боялся чего-то непонятного, необъяснимого. Может, он не хотел обидеть собеседника своей прямотой, осуждая режим, в котором тот воспитывался, хотя генерал и сам открыто критиковал явные недостатки. А может, из-за полярности их судеб многие нюансы сказанного в полной мере не доходили до обоих.

Было понятно, что генерал сердцем не воспринимал аргументов вроде бы такого же русского, но всё равно чужого, не своего – человека, не звучащего с ним на одной волне. Он вежливо кивал, соглашался, и Андрей, наконец, научился выдавать информацию дозированно – ровно столько, сколько собеседник сможет переварить. Андрей чувствовал, что не должен выдавать генералу, несмотря на его подготовленность и осведомлённость, информацию, от которой как до, так и после перестройки его ограждала система. Иначе говоря, Андрей понял и был уверен в своей правоте, чего боялся генерал! Он воспринимал сказанное собеседником как пропаганду или чистой воды вымысел.

Андрей перестал спорить и возражать, и беседа, которая продлилась до утра, потекла непринуждённее. Впоследствии Андрей жалел, что не смог записать всю беседу. Если бы он сделал это сразу, то не смог бы услышать всего сказанного, что-нибудь бы упустил. Поэтому решил просто запомнить разговор и потом воспроизвести его. Так и появились эти записки, которые стали основой дальнейших рассказов – в точности в той последовательности, как шла беседа.

Солнце ещё не взошло, но становилось всё светлее. Генерал замолчал. Мысли в голове Андрея беспорядочно роились – полностью осмыслить всё услышанное ему мешали алкоголь и усталость.

Генерал лёг, скрестив руки на груди, и, к удивлению Андрея, мгновенно уснул. Андрей тоже лёг, не раздеваясь, ему казалось, что он не сможет уснуть. Вроде бы щёлкнула дверь купе, поезд остановился… А дальше мысли спутались, затуманились, и мозг погрузился в тёмную пропасть.

Кто-то упорно трясёт Андрея за плечо.

– Господин, вставайте, я обещал разбудить вас на завтрак.

Голова шумела. Андрею казалось, что он только заснул.

– А где генерал?

Полка напротив была будто нетронутой. Столик – чистый. Проводник, выходя из купе и закрывая за собой дверь, ответил:

– Ресторан закроется через полчаса.

Андрей продолжал смотреть на полку, тряся головой и ничего не понимая. Впереди были шесть с половиной суток путешествия в одиночестве.

Что Андрей рассказал о себе генералу

Я умиляюсь, когда мои сверстники вспоминают свои детство, отрочество и юность так подробно, словно это было совсем недавно. Честно говоря, мне иногда сложно вспомнить, что происходило в прошлом году. Поэтому когда я слышу воспоминания о детстве от других, думаю, что это скорее попытка выдать желаемое за действительное, то есть мои сверстники хотят помнить всё именно так, как они рассказывают.

Память у меня хорошая, несмотря на мои 70, но, как я её ни напрягаю, кроме каких-то отдельных и редких детских эпизодов, мало что припоминаю. Судя по семейным альбомам, родителям было не до фотографий. Всё, что я собрал по своим архивам и с помощью старших сестёр, – это две-три фотографии, на которых мне примерно год и где снят такой толстый бутуз, что мне не верится, что это я!

Как рассказывала мама, по вине японских врачей я едва не умер в годовалом возрасте от какой-то неведомой желудочной болезни. Выходила меня заговорами какая-то бабка. Видимо, поэтому у меня по сей день нет большой любви к японцам, а заодно и к врачам. Вероятно, по этой же причине, если что случается со здоровьем, я ищу какую-нибудь бабку, которая вылечила бы меня от любой напасти.

Когда родились мои дети (а произошло это в столице Австралии – Канберре), мне кажется, не проходило и дня, чтобы их не фотографировали, поэтому альбомы со снимками их счастливого детства занимают не одну полку в книжном шкафу. Вот десятки фотографий моего полугодовалого сына. А здесь ему годик… Тут и видео. Количество и того, и другого удвоилось с появлением на свет дочки.

Когда рождались мои дети, я присутствовал при родах. Не понимаю, почему женщин всё время пугают родами? Мне кажется, наш первенец так легко достался жене, что я не знаю, как жена, – но я даже не успел испугаться, а вот с дочкой запаздывал принимающий врач, и все немного запаниковали. Когда же жене при родах что-то надрезали, я чуть не упал в обморок.

Сыну было около двух месяцев, когда я уехал в первую длительную командировку в Москву, будучи главой семейства из трёх человек. Вернулся я, когда сыну исполнилось шесть месяцев, и он, естественно, меня не узнал, но с любопытством трогал меня за бороду.

Сам я родился (и об этом знаю по рассказам родителей) на станции Аньда, что на западе от Харбина. Когда мне исполнилось пять лет, мы переехали в Харбин. От рождения до Харбина я помню только один эпизод. Я иду по рельсам железной дороги, которая, видимо, находилась рядом с домом. И всё! Насколько это воспоминание важно для психоанализа по методу Фрейда и важно ли вообще, не знаю.

В Харбине мы жили в посёлке Ченхе, на берегу Сунгари. И здесь детали как-то спутались, хотя помню, что жили мы с 1950 по 1964 год в двух домах. В первом – большой семьёй. Бабка с дедом, тётя с сыном, моим кузеном, мать, две старшие сестры. Отца помню смутно. Мне кажется, он часто уезжал. В хозяйстве были две коровы, утки и курицы. Всем этим заведовала бабка, уже тогда сутулая и почерневшая от забот старуха. Как я позже понял, она меня очень любила и всё мне прощала. Прощала, когда я сбрасывал только что вылупившихся утят с высокого крыльца, и они гибли. Прощала, когда я воровал у неё копейки, покупая что-то у китайца-лоточника тут же, за углом. Иногда с группой таких же малолетних сорванцов, как и я, мы по очереди отвлекали этого лоточника и крали у него конфеты. Мне не было пяти, когда я попал в полицейский участок за то, что спустил колесо у автобуса на стоянке напротив дома. Бабке, чтобы выкупить меня, пришлось дать взятку в виде корзины со сливами. Поможет ли и тот эпизод в моём психоанализе сейчас, я не знаю! Знаю, что бабка, иногда рассказывая гостям о моём далёком криминальном прошлом, простила мне и это.

Хотелось отдельно рассказать о моих предках. Всё, что я о них знаю, я собрал по крохам, расспрашивая и родителей, и родственников. Сведений немного, и я не уверен в их правдоподобии. Однако я вижу в себе кое-какие объяснимые наследственные качества. Так, по крайней мере, я думаю. Но из-за запутанности биографий и отсутствия хотя бы каких-то устных деталей я просто отмечу своё генетическое состояние, то ощущая себя отпрыском прародителей голубой крови, то признаки мещанства, а порой и плебейские наклонности.

Я помню своего неродного деда с того момента, когда он после контузии был почти без движения. Они с бабкой ютились на кухне. Из-за его болезни атмосфера в доме была напряжённой, и бабка часто молилась, чтобы Бог поскорее забрал деда. Бог, видимо, тогда был очень занят и забрал деда позже – он умер в Гонконге, на пути в Австралию. Через два года после смерти деда я навестил его могилу. Спустя сорок лет могилы я уже не нашёл, но сейчас пытаюсь выяснить её местонахождение, чтобы поставить там памятник. Я чувствую свою вину перед ним за свою невнимательность к его болезни и детскую неосознанную грубость. Дед служил делопроизводителем при адмирале Колчаке и мог бы рассказать много интересного. Он был очень образованным человеком, но я никогда не видел, чтобы дед читал что-нибудь, кроме Библии.