Замок ангела

Посвящается киевским дигерам.

Они не теряют веру в постижение нового под землей.

А также всем, кто интересуется собственным городом и хочет посмотреть на него по-другому:

через детективную призму лет…

Пролог

… Пан подкаштелян Антоний Пясота последний раз был в этой замковой бане всего два дня назад. Он парил свои заскорузлые кости, пытался избавиться от блох-прилипал, гнид и клопов. Пясота дышал волшебными ароматами благовоний. Однако послание, которое пану подкаштеляну тайно подложили сегодня ночью под дверь его усадьбы, не заставило его долго ждать. Антоний Пясота снова оказался у этой же замковой бани. Подло пискнули скрипучие дубовые двери. Он осторожно зашел в темную раздевалку. Снял толстый жупан, повесил его на ржавый гвоздь и прошел дальше в опочивальню. Там он зажег огнивом две толстые восковые свечи. У пана Антония Пясоты чего-то вдруг участилось сердцебиение. Эта подлая аритмия, звеня словно мелкие монеты в лавке, отсчитывала последнее часы его жизни. Долго Пясоте ждать не пришлось. Из тени у стены, вдруг отделился сгорбленный субъект в монашеской сутане с капюшоном. В опочивальне запахло сыростью и гнилью. Больное сердце пана подкаштеляна тревожно заныло. Субъект кивнул Пясоте и сам присел за стол напротив него. Пан подкаштелян был на полтора, а то и две головы выше своего жалкого оппонента. Но у этого существа были достаточно сильные и длинные руки. Как цыганские плети.

– Я смотрю, что ты совсем не меняешься! – произнес Пясота и демонстративно приложил к носу дрожащей рукой ароматный платочек с вышитыми вензелями – «А. П.». Пан подкаштелян на дух не переваривал дурные запахи. Особенно гниль и вонь. А этот запах был очень невыносимым и отвратительным! Здесь дело пахло холодной могилой-матушкой!

– Да что ты такое болтаешь?! Разве ты, Пясота, ощущаешь эту разницу между миром живых и царством мертвых?! А? Тебя всегда интересовала только твоя собственная душа!.. – произнес гнусавый голос из-под вонючего капюшона.

– Ну а ты, можно подумать, видишь? У тебя же все время перед глазами – сплошная ночь!!! Ты ведь света белого не видишь!.. – Пясота продолжал спасать свой чувствительный нос и нюхал платок, пропахшей восточной душистой лавандой.

– У меня?! Я – вижу… Еще как вижу! гы-гы-гы… Хоть я и живу вот уже скоро 30 лет в мире мертвых. Но я иногда выхожу к живым… А как иначе?! А? Как я буду решать свои дела?! Записку мою получил, суеверный ты наш?!

– Да. Получил. – кивнул пан подкаштелян Пясота и снова понюхал свой лавандовый платок.

– Давай ее сюда! – властно потребовал гнусавый голос из-под вонючего капюшона.

– Я ее сжег…

– Вот тебе кукиш, Пясота! Так я тебе и поверил!

– Придется! – сказал Антоний Пясота.

– Сейчас-сейчас, я загляну в твои честные глаза…

– Ну ты, словно, тот ангел… – испуганно сказал пан подкаштелян и затрясся от страха…

– Э – нет, старик… Ошибаешься! Я уже давно – не ангел! Я – хозяин всего этого!!!

– Хозяин чего?! Не смеши! Ты уже хуже последнего ростовщика! Тебе даже душу никто не заложит! Говори – чего вызвал…?! – крикнул Пясота. Он хотел как можно скорее покончить с этим гнусным делом.

– Сейчас-сейчас. Приступим, помолимся святому Пантелеймону! – сказала сгорбленная монашеская сутана и молниеносно взмахнула левой рукой, словно большим черным крылом.

Голова пана подкаштеляна Антония Пясоты мгновенно упала на руки…

По его лицу текли свежие кровавые слезы…

Глава 1

Девятое ноября 1649-го года. Подходил к концу второй, еще более страшный год освободительной войны Богдана Хмельницкого против польского господства. Затяжной, кровавой и жестокой войны…

Как тогда говорили про это не простое время: «смешать надо спелую вражескую кровь на поле битвы с желтым песком!». И это после нескольких лет так называемого «Золотого Затишья». В стране вновь появились калеки и инвалиды. Кто без рук, кто без ног, кто уже ничего не увидит…

… Зима того проклятого ноября так и не начиналась. Моросил холодный дождь, а снега пока не было. Транзитная восьмиместная карета без опознавательных знаков, в которой была впряжена шестерка добрых коней, спустилась Вознесенским оврагом вдоль шумной и вонючей реки Глубочицы. В ее колесо вдруг попала толстая ветвь и извозчик – старый Якуба Фарман, которого все звали просто – пан Куба, как только услышал глухой треск, чтобы окончательно не сломать колесо, сразу сделал холодными губами:

– Тпрууу!!! а ну-ка стоять, Леопольд!!!

И Леопольд – быстрый и ловкий из всех добрых вороных коней в этой упряжке, услышав знакомую команду, тут же покорно встал. За ним сразу же остановились и все остальные лошади. Леопольд – любимец пана Кубы. Он выпустил пар из ноздрей, стал копытами топаться по грязи, а затем бесстыдно вывалил на сырую землю большой, теплый конский «пирог». От него шел теплый пар…

… Лошади покорно стали, а вместе с ними остановились 12 вооруженных до зубов всадников с белыми, словно от анемии, лицами. Карета слегка качнулась и внутри зашевелились от холода три пассажира…

Первый – пан, 50-ти лет. У него серебряная борода и пепельного цвета волос. Одет в очень простой дорожный костюм. Без лишних пышностей. Его сопровождает 35-летний мужчина. Он больше похож своим внешним видом на османа. Или как тогда говорили в Киевском воеводстве – на «бусурмана». Одет просто, как для тех времен – надежно и добротно. Широкие черные шаровары, утепленный жупан, который в Диком Поле называли просто – «кожанка». А под ней несколько металлических пластин. Надежная защита от коротких стрел и острого ножа. Загорелая голова выбрита «под колено». За ухом казацкий чуб. От одного внешнего вида этого бусурмана уже сквозила какая-то опасность. Третий их спутник, совсем, казалось бы был доходягой. «Их Бессилие». Полумертвец. Ксендз. Он в простой монашеской сутане. Под ней худая дырявая ряса. А еще под ней достаточно легкий поджупанник в котором полно надоедливых блох. Паскуда, как они не умирают на таком холоде?! Руки пана «Их Бессилия» даже во сне перебирают вишневые четки. Сначала он в дороге часто молился. Тонкие пальцы постоянно бегали по небольшим деревянным шарикам. Дергали их. Губы во сне бормотали латинские слова о «mea culpa» – «моей вине», а затем его часто тошнило. Несколько раз за Житомиром они останавливали лошадей и «их преподобие»… блевало какой-то красной субстанцией…

… Теперь же почти на подъезде к Киевскому Замку двое из трех сладко дремали. Осман с чубом на голове от абсолютной скуки даже украл у ксендза из-под рясы тяжелый желтый брелок, что висел на длинной цепочке. Это была голова собаки с зажженным факелом в открытой пасти. Ксендз «Их Бессилие» ничего не заметил и тихонечко похрапывал. А этот проклятый басурман для себя решил: а ничего, мол, потом верну! О! Вот смотрите, мол, не ваша ли вещь, ваше преподобие!? Здесь упало на пол нашей кареты… Я ее поднял… Вот держите!..

… Карета резко остановилась… Осман мгновенно положил тяжелую, желтую голову собаки с факелом в пасти к себе в глубокий боковой карман…

… Конь Леопольд громко захрапел. Послышалось недовольное бормотание и кряхтение опытного извозчика Кубы Фармана. Он нехотя слез с козел и стал рассматривать, как бы ему вытащить ту проклятую толстую ветку! Кубе не хотелось платить из своего кармана несколько серебряных талеров за сломанное колесо. В дороге, за сохранность кареты, отвечал конечно же пан извозчик. Такими были строгие правила путешествия на достаточно длинные дистанции.

Вскоре дверь кареты открылась и из нее вылез тот самый загорелый осман. Он сладко потянулся, чтобы размять свои окоченевшие от холода кости. Зевнул. Извозчик Фарман ковырялся у того проклятого колеса. К спасительному Киевскому Замку оставалось каких-то полчаса езды…

… Между тем за каретой тщательно следили две пары жадных и голодных глаз. Вернее сказать, глаз этих самых было всего три. Правый глаз одного наблюдателя был выбит несколько лет назад в холодной камере литовской тюрьме. В жестокой драке. За карточный долг. И теперь эту затянувшуюся дыру у соривголовы скрывала черная кожаная повязка. Эти три глаза принадлежали двоим давно небритым мужчинам в драных кожухах. Они внимательно следили за проезжающими одинокими всадниками и каретами с небольшой охраной. В надежде напасть из своего укрытия и хоть чем-то поживиться…. Ведь время-то было очень страшное, голодное, шла война… В лесах между городами и селами жадно рыскали банды налетчиков и отчаянных головорезов. Эти мерзавцы прикрывались именем Богдана Хмельницкого и ради золотых дукатов с изображением усатого короля Яна-Казимира Второго или его предшественника Владислава Четвертого творили разные неслыханные безобразия и зверства.

– Смотри, смотри Гонта! Это же целое состояние! – тихо, но уверенно сказал одноглазый. – Если раздеть их до нитки, всех этих мужичков, забрать у них все их личное оружие, забрать хороших скакунов, их быструю карету, а извозчика повесить на ветке, то за все получится почти пятьдесят дукатов! По двадцать золотых на рыло…

– Дура ты, Бабак, дуралей! Не по двадцать…

– Ну а по скока? По трицатнику? И то и хорошо! По трицать еще лучше, чем по двадцать! Гы-гы! – пробормотал тот, который был Бабаком.

– Тебя что счету не учили, грамотей?

– У нас в Литве хорошо учили в подземной тюрьме полной кловой и вшей. Ударами плетью по пяткам считать. Так у нас воров и насильников надзиратели-литвины пытались с начала перевоспитывать. Именно так и учили, Гонта! Но все напрасно! А почему на троих? А?! Не пойму?

– Дуралей ты! Невежда! Поэтому и дурачек! А ты что Чуба уже атаманом не считаешь?!!

– Э… да-да, как же я забыл о нем! Вот холера! И тут этот Чуб влез между нашими звонкими денежками! Мы же этих проходимцев обнаружили… – ответил Бабак и одел на голову дряную «кучму» – высокую лохматую шапку. Тут он стал воображать, как они уже делят эту шкуру еще живого неубитого карпатского медведя. 50 золотых дукатов! Уммм! Это ж весьма кругленькая сумма! Это ж какие деньжища! И не малые!

Бабак стал мечтать! Это ж сколько всего можно накупить! Модный жупан, османские яловые сапоги, острую саблю «карабелу», пистоль с гравировкой, горелого вина – бочку! Пол-бока хорошего полтавского сала! А еще и бабу! Нет, двух! И молодых! А еще небольшое село! Нет, три села с крестьянами и настоящей мельницей с корчмой!

Бабак сладко улыбнулся от такого невероятного счастья и поднял руку по направлению к карете. Он стал условно стрелять двумя пальцами по всадникам. Бах! Бах-бах! Бах-бах! Да. Этот есть, готов! Бах! Бах-бах! Этот тоже! Хотя никакого пистоля у него, конечно, не было. Все его оружие – это ржавый пернач, которым можно только хорошенько оглушить… Если сильно ударить сзади по шее… У его подельника Гонты при себе был только обломок той самой польской сабли «карабелы». Такой только самому зарезаться можно. Если хорошо постараться…

Но тут, вдруг, к этим двум небритым головорезам ветер донес обрывок брошенной в никуда фразы:

– Я сейчас быстро! я за дерево! панове, до ветру только! Полминуты дело, Ваша Милость! И мы снова едем! Нас уже, наверное, давно ждут! Ужин стынет в горячих горшочках! Вытаскивай скорее уж ту ветку, пан Куба! Я сейчас!

В их сторону шагал какой-то загорелый типок. Похож на османа. В черных шароварах, в походном жупане. Опасен.

– Давай, хоть этого, Гонта, этого… может у него кошелек с собой, мы его быстро погасим, сапоги его кожаные. Стырить и все! И бежать! В таких каретах бедные не ездят! У него должно быть при себе много денег! Ты же видел сколько их… Уууу, волки зубастые! Все с пиками, хоть кебабы на них татарские жарь…

– Ага… Ша! Только тихо ты… – шикнул на него подельник Гонта.

Они быстро приготовились. Бабак крепко сжал свой ржавый пернач, Гонта вытащил обломок «карабелы». Польской сабли, которую называли еще «орел». Именно за характерную рукоять в виде грозной птицы с острым клювом… Совсем рядом остановился тот загорелый басурман. Он стал возиться с широким кожаным поясом. Тихонько подкрался сзади Гонта, приставил к смуглой шее этого подлого неверного обломок холодного металла и тихо, но очень четко сказал:

– Честь! сукин сын! Гони, деньги, паскуда! И тихо! Ты хоть по-нашему понимаешь, чушкан?! Только пикнешь, пустим в сухую земельку твою грязную кровь! Заметь, я – мастер убийства! – напугал его налетчик.

Навстречу этому загорелому бусурманину приблизился одноглазый Бабак и ткнул ему в лицо ржавый пернач. Разбойник оскалился гнилым ртом. У Бабака не было большей половины зубов. А оставшиеся плохо пахли. Он страшно зыркал одним живым левым глазом.

– Глухой, глухомань???! Слышишь меня? Кумекаешь по нашему или нет?! Гони деньги!

– Э… пенендзы! Гельден! Дэнге! Парэ! – чеканил Гонта, словно восточную мантру, известные ему слова, означавшие деньги.

– Кумекаю-кумекаю! Все я понимаю, хлопцы! Да вы что?! Я ж свой! Сейчас… сейчас! – ответил без какого либо акцента на местном языке этот смуглый типок, – Дайте только найду свой толстый кожаный кошелек! Уберите свою саблю! Мне и так уже страшно! Аж ноги в коленях трясутся…

Налетчики Гонта и Бабак уже слышали приятный звон золотых монет в кожаном кошельке… Вот тяжелые золотые флорины пересыпаются в их гнилые, дырявые карманы. Их грязных подертых кожухов… Но тут случилось нечто невероятное!

Этот ловкий басурман резко выгнулся, словно пустынная змея, и подельник Гонта, который стоял как раз позади, получил сильный удар ногой в пах! Ай-яй-яй-яй! Из его рук выпал кусок «карабелы» и он со стоном завался на землю. В тот же миг, этот смуглый типок стальной рукой схватил одноглазого Бабака за кисть руки, в которой был ржавый пернач и стал выворачивать ее на 180 градусов! От страшной боли в суставе Бабак чуть не откусил себе язык. А из самого черного глаза потекли кровавые слезы. Он также выронил из руки свое ржавое оружие и тут же получил мощнейший удар ладонью. Сначала по шее, а затем и в челюсть. В единственном его глазу резко стало темно и пусто. Налетчик Бабак через мгновение потерял сознание и также отключился…

… Ну что этот наш смуглый осман? Он, словно ничего и не было, весело улыбнулся сам себе. – Я молодец! Сплюнул на тело Бабака и тихо произнес: «Кюреш – гюреш»! Не по правилам бьемся, хлопчики, соблюдаем дисциплину! Двое против одного – это нечестно, панове-проходимцы! Хотя откуда вам наглецам знать, что у меня грамота по османской борьбе?! Ха…

Наш молодой вспомнил, ради чего именно сюда пришел. Он справил малую нужду и, насвистывая веселую османскую песенку, о некой «Чок Гюзель байян» то есть «очень соблазнительной красавице» стал возвращаться назад.

…. Этот ловкий малый приблизился к транзитной карете. В эту минуту, где-то высоко, на Киевской горе раздался выстрел из тяжелого двуствольного мушкета. Ветер дул в их сторону. Сначала прогремел один глухой выстрел. Ба-бах! Затем другой. Бу-буххх!! А потом еще и третий… Бдзенннь! Хотя третий, судя по этому «пчелиному укусу – бдзенннь», был из обычного короткого пистоля.

– Что это такое, пан Куба? – спросил смуглый осман и стал оглядываться по сторонам. – Это в нашем замке? Там на горе стреляют? Ты что не слышал, старик?

Извозчик Куба Фарман поковырялся пальцем в правом ухе, выцарапал оттуда старый кусок серы. Затем недовольно хмыкнул и пожал плечами.

– Не знаю, мол. Ну, выстрел да и выстрел!. Может по птицам бьют?! А что тут такого?! Время у нас не спокойное, молодой человек. Война. А где вас дьявол носит, пан Лооз?! Что – что? До ветру ходили… Ага… Ясно-ясно…

Этот ловкий осман заскочил в карету. Извозчик Куба Фарман ударил холодный воздух длинным кожаным кнутом. Гу-гуххх! Затем свистнул и сначала 12 всадников-телохранителей с белыми словно от анемии лицами, а после и сама карета медленно двинулись в сторону строгого и неприступного Киевского замка. Этой путешествующей делегации нужно было проехать через сторожевой пост у первой башни. А потом их ждал сложный подъем на гору через «Воеводские ворота»…

… Ну а эти мерзавцы, разбойники Бабак и Гонта пришли в себя только через полчаса. От страшной боли и отрезвляющего холода.

– Ой! Тьфу! Да что же это такое?! Что это было, холера?! – сплюнул Гонта на землю красной слюной. От неожиданного хлесткого удара он чуть не откусил себе язык. Рот полон соленой крови. Десна кровоточили. Он ощупал языком челюсть, зубы вроде все были на месте…

– Не знаю! Эта, курва, выбила мне левый клык и, кажется, трещина в ребре. Ааа, ноет, болит мне сильно… – заныл подельник Бабак.

– Мне тоже что-то не хорошо… Голова гудит, словно бубен и между ног ветер гуляет… Так, где этот чёрт, взялся на нашу голову? Кто ж знал?… – спросил Гонта.

– Пойду я к реке, рожу свою умою! Жди меня здесь! – и Бабак, матерясь, направился к вонючей реке Глубочице… Наводить порядок на избитой этим бусурманом физиономии.

… А Гонта посмотрел на небо. Его лицо сияло довольной улыбкой. Правая рука в гнилом кармане, в котором давно ничего не было, даже дохлой мыши, нащупала одну тяжелую вещь. Именно Гонте повезло в неравной возне с этим юрким османом. Он скрыл от подельника явную добычу. Пока его приятель, одноглазый Бабак пытался доказать тому смуглом малому, что они сильнее его, хитрый Гонта умудрился залезть ему в карман и тиснуть какую-то штуковину. Бабак ушел умываться, а его сообщник, оставшись в одиночестве стал рассматривать ее. Это был тяжелый необычный брелок. Желтая голова собаки с факелом в открытой пасти! Да-да – в открытой пасти! И, главное, что было так очевидно. Это было вожделенное золото!!

… Гонта поднял глаза к небу. Перекрестился. На небе уже проглядывал желтый месяц. Он также улыбнулся этому разбойнику. Он напоминал Гонте монету в два золотых дуката. Нет! В три… а то и может в пять, а то и того больше… что можно было выручить, сдав хитрым ростовщикам эту великолепную штуковину…

Глава 2

… Карета и всадники начали медленный подъем вверх. Они должны были пройти основные въездные ворота. Они выходили прямиком на север. Их в Киеве называли – «Воеводская брама». Поскольку через них в замок вот уже более ста лет попадали все киевские воеводы. У ворот были возведены две огромные, высотой в двадцать саженей, деревянные башни. При них располагался идентичный друг другу – боевой отряд. Дружина. 10 стражников с одним десятником на каждой башне. Всего 22 бойца. Сегодня старшим был десятник с башни, которая слева. А завтра будет главным тот, что с правой башни. И так они регулярно чередовались. Все воины были вооружены арбалетами, мушкетами, кривыми длинными саблями и короткими пистолями. На вооружении еще у них две заряженные легкие пушки – «тарасницы». Они метко были шагов на 300 страшной картечью. Металлическими гвоздями и измельченными камнями. Только горящий факел поднеси к пороховому отверстию! Вот так, собственно, встречали в Киеве в то смутное время всех без исключения незваных гостей…

… Только-только на «Воеводских воротах» – «Браме» уже четыре раза продзенькали механические часы. Их между собой называли – «Петухи». Не потому что они достаточно противным громким звуком напоминали кукареканье, а потому что на часах висели длинные красные шарфы. Они как раз были для красоты. И поэтому были похожи на только что выдраные петушиные перья. Это были единственные заводные часы с гирей в Киеве. С одной большой часовой стрелкой. Она только покрыла собой цифру «4». Начинало темнеть. К башне у «Воеводской Брамы» подъезжали неизвестные всадники и какая-то транзитная карета. Охрана башен сразу же напряглась, подняла в сторону неизвестных пришельцев тяжелые заряженные свинцом мушкеты. Но в этот миг над каретой извозчик пан Куба вывесил на длинном древке пехотной пики – воеводский штандарт. Герб седого мужчину внутри. «Белая полевая палатка с православным крестом над ней. Палатка была перевязана ярко кровавой полосой». Словно, тем шарфиком со звонких «Петухов».

– А ну стой! Тайное слово, гость!? – крикнул часовой сквозь ладони со сторожевой башни и тут же направил в сторону внезапно появившейся делегации дуло тяжелого заряженного мушкета. Его 20 граммовая свинцовая пуля могла прошить сразу нескольких лошадей…

… Первый всадник поднял руку с белым платком, отделился от остальных и стал медленно приближаться к высоким сторожевым башням. Вскоре к нему выбежал сам пан начальник воеводской стражи – Казимир Рыжий. Десятник в облегченных офицерских доспехах и с острым копьем в руке. Он вопросительно стал всматриваться в анемическое лицо неизвестного всадника. Тот убрал белый платок, наклонился к начальнику караула и достал из-за пазухи на короткой цепочке «серебряного польского орла» – символ королевской власти. Всадник быстро что-то прошептал на ухо пану Казимиру Рыжему. У десятника сразу перекосилась его надменная физиономия. Он крикнул своим – мол, «открывайте, лентяи, да быстрее! Дорогие хозяева прибыли к нам!». Стражники «Воеводской Брамы» отставили в сторону оружие. Стали тужиться и крутить скрипучие деревянные барабаны, на которые наматывалась длинная ржавая цепь. Въездные ворота медленно поднимались вверх.

– Королевская ревизия пожаловала к нам? А? – спросил один из стражников у пана начальника Казимира Рыжего.

– Нет, болван! Это наш пан воевода Адам Кисель, сам королевский комиссар, прибыл… Человек далеко не бедный! Говорят, 60 сел у него за его честной душой. Целых три города ему принадлежит. Во как, болваны! Говорят, 50 тысяч золотом в год имеет! Астрономическая сумма! Сам король всей нашей славной Речи Посполитой не прочь у него занять… Так теперь нам придется… э… открывай ворота! закрывай ворота!.. Разъездятся теперь они… Не к добру это, когда в воеводстве растет тень смуты и близится кровавая война! Вот-вот придет к нам с Левобережья…

… Между тем, транзитная карета скрипнула колесами, проехала «Воеводскую Браму» и исчезла среди искореженных временем и сильным ветром деревьев. Крутая извилистая дорога между глухих отрогов вела прямиком наверх. К мрачному Киевскому замку, раскинувшемуся на самом верху. Воеводе Адаму Киселю – мастеру компромиссов, дипломату, явно не по душе было это место… И ведь было от чего…

… Пан подкаштелян замка, то есть управляющий этой крепости, Антоний Пясота – их так и не встретил перед башней «Воеводских ворот» у деревянного моста через реку Глубочицу. Это был довольно плохой знак! Здесь что-то было не так… Какая-то неприветливость! То ли это погода, то ли это его, Адама Киселя, старая знакомая – болезнь… Она снова начинала давать о себе знать…. Пропащее это место…. Сырой Киев. Мрачный замок. Скрипучая гора и вокруг гуляет ледяной ветер…

… Киевский замок возвышался над Нижним Городом. Крепость как бы нависала над Подолом. В замке регулярно гулял злой, шальной ветер. Высота не шуточная – почти 120 шагов над уровнем Днепра! Место ненавистное, таинственное. По слухам, говорили местные, ночью Киевская гора тяжело дышала. Зевала. Как будто у нее продолжалась хроническая простуда. А вместе с ней скрипел своими старыми костями и замок. Это был уже второй или третий замок, отстроенный польско-литовской властью в Киеве. И всегда крепость на горе сопровождала какая-то печальная участь. То страшные пожары сожгут замок дотла, то враждебные набеги, которые приведут к сокрушительному разрушению… Нынешний замок ничем особенным не отличался от предыдущих. Так же хорошо был сложен из толстенных бревен. Стены оштукатурены известью. За время и непогоду известь превратилось в серо грязную скорлупу толщиной в широкую ладонь или пол локтя. Стрела арбалета шагов с 50-ми уже не пробьет стену насквозь. А только так – вонзится на четверть своей длины. В самом замке было нескольких десятков строений. Собственно, 12 сторожевых верхних башен. Трехэтажный дворец самого пана воеводы с несколькими палатами для городских заседаний и вершения справедливого суда.

Внутри замка – личные палаты многоуважаемого киевского воеводы. Был один костел, две церкви. Город в основном православный. Три колодца глубиной более 65-ти шагов. Пекарня. Склад с продуктами на случай длительной осады. Арсенал с оружием и пороховыми зарядами. И конечно же тюрьма… А как же вы думали? Без нее в таком большом городе никак нельзя! Поскольку славный Киев – столица самого крупнейшего воеводства Польско-Литовского Королевства – Речи Посполитой. Тюрьма была как надземная, где были небольшие комнаты для обычных досудебных допросов, так и подземная… С карцерами для особо опасных преступников: убийц, шпионов, головорезов и подстрекателей. На противоположной стороне от «Воеводских ворот» располагалась «Драбская брама». Там тоже были две сторожевые башни и также 22 вооруженных до зубов воина. Они пристально следили за соблюдением закона и порядка. 20 воинов и два десятника. У одной из башен, той, что ближе к урочищу Гончары, был флагшток. Высотой 20 саженей. На нем развивался на ветру огромный, длиной в пять косых саженей, городской флаг с гербом Киева. Он был пурпурного цвета, там изображен покровитель и защитник всех без исключения горожан. Ангел с белыми крыльями. Архистратиг Михаил. Ранее, только по большим праздникам и на день города, честь поднять этот славный флаг получал самый обездоленный житель города – горбун…