Палестина 1936: «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта
- -
- 100%
- +
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)
Переводчик: Евгений Поникаров
Научный редактор: Людмила Самарская, канд. ист. наук
Редактор: Кристина Цхе
Издатель: Павел Подкосов
Руководитель проекта: Александра Казакова
Художественное оформление и макет: Юрий Буга
Корректоры: Ольга Петрова, Елена Рудницкая
Верстка: Андрей Ларионов
© Oren Kessler, 2023
All rights reserved
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026
* * *
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
Моим родителям,
Рут и Давиду
Районы подмандатной Палестины, из доклада комиссии Пиля 1937 г.
(Cmd. 5479)[1]
Введение
Забытое восстание
Сообщения со Святой земли рисуют мрачную, но знакомую картину.
Палестинцы, отчаявшись из-за несбывшихся национальных надежд, устраивают акции протеста, прибегают к бойкоту, саботажу и насилию. Вокруг них неумолимо растут еврейские поселения. Исламские радикалы срывают мирные переговоры, убивают сторонников умеренного курса и тех, кого подозревают в коллаборационизме. Оккупационные войска применяют карательные меры, сносят дома, возводят разделительную стену, что вызывает осуждение за нарушение прав человека. Мировая держава, обладающая максимальным влиянием на обе враждующие стороны, настаивает на плане раздела, хотя, по-видимому, сомневается в его жизнеспособности. Среди евреев раскол: одни готовы поступиться частью Земли Израильской во имя мира, другие требуют все древние территории, пусть даже силой оружия. Кровопролитие кажется неизбежным[2].
Так могли бы выглядеть сегодняшние новости. Или заголовки времен второй интифады начала 2000-х гг., а также первой интифады или любых других столкновений, произошедших за три четверти века после создания еврейского государства в 1948 г.
Однако речь идет о более ранних событиях, о первом арабском восстании в Палестине – эпохальном трехлетнем бунте, случившемся за десять лет до рождения Израиля, во многом предопределившем взаимоотношения евреев и арабов[3].
В ходе тех событий погибло 500 евреев (невиданное до XXI в. число жертв среди гражданского населения), а также сотни британских военнослужащих. Однако арабы понесли куда большие потери, и не только человеческие.
Великое восстание 1936–1939 гг. стало горнилом, в котором сформировалась палестинская идентичность. Оно объединило враждующие семейства, горожан и жителей сел, богатых и бедных против общего врага – еврейской национальной идеи (сионизма) и ее повивальной бабки, Британской империи. Шестимесячная всеобщая забастовка, одна из самых продолжительных в современной истории, привлекла к Палестине внимание арабов и мусульман всего мира[4].
Однако в итоге восстание обернулось против самих арабов. Междоусобицы и сведения счетов разорвали ткань арабского общества, прагматиков сменили радикалы, начался исход первых беженцев. Остальное довершили британские войска, изымая оружие, оккупируя города, устраивая репрессии, в результате которых тысячи людей погибли, а десятки тысяч были ранены. Боеспособность арабской Палестины оказалась подорвана, экономика – разрушена, политические лидеры отправились в изгнание.
Восстание, призванное покончить с сионизмом, вместо этого сокрушило и покалечило самих арабов, в то время как евреи спустя десять лет устремились к собственной государственности. Именно тогда палестинцы оказались ближе всего к победе, но с тех пор так и не оправились от поражения[5].
Евреям это восстание оставило совсем иное наследство. Именно тогда сионистские лидеры начали расставаться с иллюзиями относительно уступчивости арабов и столкнулись с тревожными перспективами: осуществление их мечты о суверенитете, возможно, означало вечную опору на силу оружия[6]. В ходе восстания Великобритания, самая мощная на тот момент военная держава мира, обучив и вооружив тысячи евреев, превратила самоорганизованные охранные отряды в зачатки грозной армии, располагающей войсками специального назначения и офицерским корпусом.
Именно в то время некоторые евреи, столкнувшись с фашизмом в Европе и резней в Палестине, решили, что простая пассивная оборона равносильна самоубийству нации, и именно тогда на горизонте впервые замаячил еврейский терроризм.
Таким образом, это история двух национализмов и их первого крупного столкновения. Восстали арабы, однако сионистское контрвосстание – военная, экономическая и психологическая трансформация евреев – как раз тот ключевой элемент в хронике превращения Палестины в Израиль, который упускают из виду.
Ведь именно тогда, а не в 1948 г., евреи Палестины заложили демографическую, географическую и политическую основу своего будущего государства. Именно тогда в международной дипломатической повестке впервые прозвучали такие знаменательные слова, как «раздел» и «еврейское государство».
Однако в итоге это восстание убедило Британию, что ее сионистский эксперимент, длившийся два десятка лет, слишком дорого обошелся: он повлек как человеческие, так и финансовые потери и привел к утрате доверия значительной части населения империи. В условиях надвигающейся войны с Гитлером правительство Чемберлена заключило, что пришло время захлопнуть двери Палестины – практически единственные, которые все еще были открыты для евреев. Мало какие решения ХХ в. имели столь значительные и долговременные последствия.
Читатель может предположить, что события такого масштаба уже весьма хорошо изучены. В конце концов, речь идет о самом обсуждаемом из текущих мировых противостояний, всеобъемлюще определяемом как «Ближневосточный конфликт». И тем не менее желающие углубиться в тему сталкиваются с нехваткой информации: в общих трудах по истории региона восстанию посвящают несколько страниц (или максимум главу)[7]. Примечательно, что об этом важном, но подзабытом восстании не вышло ни одной публикации, рассчитанной на широкую аудиторию.
Немногочисленные работы, посвященные этой теме, ограничиваются академической средой, первая книга на английском языке вышла только в середине 1990-х гг. Ее автор Тед Сведенберг отметил, что его ошеломила «скудость информации об этом важнейшем восстании», которое, как он осознал, «либо замалчивалось, либо принижалось в господствующей израильской и западной историографиях»[8].
Похожая ситуация и с работами на иврите – до сих пор опубликовано лишь одно полноценное научное исследование[9]. Этот пробел вполне объясним: сторонники сионизма всегда рассматривали восстание как борьбу за самоопределение, а не как отказ в этом праве другим. Традиционная израильская национальная история последовательно движется от первых волн иммиграции и декларации Бальфура через государственное строительство 1920-х и 1930-х гг. и трагедию холокоста к обретению государственности. Масштабное скоординированное восстание нарушает цельность повествования.
Объяснимо и почти полное отсутствие арабских работ. Мустафа Кабха, историк из Открытого университета Израиля, сетует, что в палестинской коллективной памяти это восстание отодвинуто на второй план и даже замалчивается, «полностью вытесненное памятью о Накбе 1947–48 гг.»[10]. Он замечает, что кажется вполне естественным «сосредоточиться на Накбе из-за масштабов катастрофы и того, что большую часть вины можно возложить на внешние факторы: сионистов, арабские государства, британцев и так далее. Разбор событий 1936–39 гг. требует гораздо большей самокритики»[11].
Этот очевидный пробел и подтолкнул меня к написанию книги: я осознал, что обнаружил пустующее место на скрипящей книжной полке с литературой по арабо-израильским отношениям. Так начался пятилетний проект, включивший исследования на трех континентах и на трех языках.
И все же существует надежное правило: писатель редко идет один. После того как я приступил к работе, появились две новые книги об этом восстании: «Усмирение Палестины Британией» (Britain’s Pacification of Palestine) Мэттью Хьюза и «Преступление национализма» (The Crime of Nationalism) Мэттью Крэйга Келли. Обе книги представляют собой ценные строгие научные труды; в работе Хьюза скрупулезно анализируются военные и правовые средства, к которым прибегла Британия для подавления восстания, Келли сосредоточился на имперском восприятии криминала и национализма[12].
Настоящая книга иного рода. Я не ученый, а журналист, аналитик и писатель, специализирующийся в основном на Ближнем Востоке. Моя цель – создать первую полномасштабную, глубокую, но интересную для широкого круга читателей историю событий: самого восстания, его влияния на еврейский и арабский национализм в Палестине, геополитических движений, которые оно породило, и наследия, дожившего до наших дней.
Свое повествование я решил строить вокруг нескольких героев – арабов, евреев и британцев. Большинство из них перечислены в глоссарии имен, но для некоторых менее очевидных фигур приведу краткие пояснения.
Главные еврейские деятели известны читателям, хоть немного знакомым с канвой событий: Хаим Вейцман (лицо и мускулы сионизма за рубежом в годы между мировыми войнами), Давид Бен-Гурион (безусловный лидер евреев Палестины с середины 1930-х гг.) и Моше Черток (позже Моше Шарет, фактический «министр иностранных дел» евреев). Через десяток лет они станут, соответственно, первыми президентом, премьер-министром и министром иностранных дел Израиля. Владимир Жаботинский – основатель ревизионистского движения, предшественника партии «Ликуд» Биньямина Нетаньяху и других направлений правого сионизма.
Ключевые британские роли в этой драме принадлежат двум верховным комиссарам Палестины (Артуру Уокопу, затем Гарольду Макмайклу) и двум министрам колоний (Уильяму Ормсби-Гору, затем Малкольму Макдональду). Особое место занимает Бланш Дагдейл (Баффи), писательница и племянница Артура Бальфура – и как женщина на преимущественно мужской арене, и как влиятельная посредница, имевшая хорошие связи в британской и сионистской элите.
Важный деятель этого периода с арабской стороны – верховный муфтий Мухаммад Амин аль-Хусейни, политический лидер арабов Палестины и духовный глава мусульман. Наряду с ним я выбрал Мусу Алами и Джорджа Антониуса, двух выдающихся арабов, которых счел интересными, сложными и в то же время понятными англоязычному читателю.
Мне показалось особенно уместным вернуть из полузабвения имя Алами. Выпускник Кембриджа, он, что редкость, пользовался почти всеобщей симпатией и уважением у арабов, британцев и евреев. Он отличался необычной способностью сходиться с центрами власти и влияния, сохраняя при этом независимость мышления. Хотя многие относили его к умеренным, Алами поддерживал связи со сторонниками жесткой линии – не в последнюю очередь с муфтием – и участвовал в тайных операциях, которые ошеломили бы его западных поклонников, если бы о них стало известно.
Антониус тоже окончил Кембридж, но раньше. Неспокойная жизнь этого писателя и интеллектуала – пример тяжелой судьбы человека, разрывающегося между двумя культурами, родной арабской и усвоенной западной. Однако подобная двойная идентичность имела свои преимущества: его книга «Арабское пробуждение» (The Arab Awakening, 1938) познакомила Запад с арабским национальным движением и оказала огромное влияние на попытки Британии и других стран разрубить палестинский узел.
Как и остальные аспекты этого конфликта, его терминология тоже остается предметом споров, однако я старался по возможности избегать анахроничных формулировок и выражений. Слово «Палестина» используется здесь в тогдашнем значении как официальное общепринятое английское наименование Святой земли. Те, кого мы сегодня называем палестинцами, несколько тяжеловесно и громоздко обозначаются как «палестинские арабы» (или вариациями этого выражения), поскольку в те времена их почти всегда называли именно так, в том числе и их представители. Вероятно, очевидно, почему члены ишува – сообщества палестинских евреев, еще не имевшего собственного государства, – не упоминаются здесь как израильтяне, хотя именно так их будут называть всего через десяток лет.
Я также старался удержаться от соблазна оценивать прошлое с точки зрения настоящего. В основных главах нет слова «Израиль» (в политическом смысле), и причина проста: никто – ни евреи, ни арабы, ни британцы – не считали, что живут в период «до государства». Или до чего-либо еще: евреи Европы понимали, что на их долю выпали неспокойные и тревожные времена; однако они не знали, что их жизнь – это последняя стадия перед холокостом. Многие палестинские арабы ощущали, что их борьба дошла до решающего этапа, но не думали, что живут в эпоху, о которой впоследствии будут печально вспоминать, находясь в изгнании[13].
В первую очередь я пытался поместить читателя в пространство и время, описанное в книге.
И все же это не моментальный снимок или капсула времени – восстание по-прежнему отбрасывает тень на восемь десятилетий арабо-израильского противостояния. Вооруженное крыло ХАМАС носит имя священнослужителя-боевика, насильственная смерть которого послужила толчком к восстанию; сегодняшняя кампания по бойкоту Израиля – прямой потомок забастовки 1936 г. Когда израильские войска задерживают подозреваемых без предъявления обвинений, устанавливают контрольно-пропускные пункты и разрушают дома, они опираются на тактику и законы, унаследованные от британских предшественников. И когда Вашингтон настаивает на варианте с двумя государствами, это отсылка к предложению комиссии Пиля 1937 г. – прародителю всех последующих планов раздела, начиная с принятого ООН в 1947 г. и заканчивая «Параметрами» Клинтона, «Сделкой века» Трампа и официальной политикой администрации Байдена.
Как написал один романист, «прошлое не бывает мертво. А это даже не прошлое»[14][15]. Для израильтян и палестинцев это восстание продолжается.
Глава 1
Паводки в пустыне
На протяжении нескольких веков Иерусалим находился во власти небольшой группы великих семей, османы называли их «эфенди», арабы – айан, а англичане – «нотабли». Каждая обладала определенными привилегиями: из рода Халиди происходили гражданские и шариатские судьи, Даджани присматривали за гробницей Давида на горе Сион, Нусейбе хранили ключи от храма Гроба Господня. Нашашиби изготавливали луки и стрелы для воинов султана, а Хусейни становились накиб аль-ашрафами, то есть занимались делами ашрафов – потомков пророка Мухаммеда. На протяжении первых веков османского владычества из рода Алами происходили высшие религиозные авторитеты Иерусалима – муфтии, которые издавали правовые постановления, именуемые фетвами[16].
Как и Хусейни, Алами были ашрафами и возводили свою родословную к Хасану, внуку пророка Мухаммеда. Во время первых волн исламского завоевания один из их предков пришел из Аравии в Марокко и взял имя в честь горы Алам на севере региона. Когда в XII в. Саладин собирал людей для борьбы с крестоносцами, на его призыв откликнулся один из Алами – местный вождь и суфийский шейх. Очевидно, он храбро сражался на Святой земле, поскольку получил обширные владения, включая большую часть Елеонской горы, на которой, согласно Новому Завету, Иисус вознесся на небо и где, по утверждениям древнееврейских пророков, Бог начнет воскрешать мертвых.
В 1860-х гг. османы решили, что Иерусалиму положено иметь мэра. С тех пор все занимавшие этот пост принадлежали к одной из шести названных семей, причем минимум четверо – к семье Алами[17]. В 1906 г. султан назначил на этот пост Файдаллу аль-Алами, когда-то прежде мэром был его отец Муса. К тому времени семья покинула тесный мусульманский квартал Иерусалима и переехала в Мусрару – район, примыкающий к Старому городу и ставший одним из первых арабских поселений за пределами средневековых стен. Лето они проводили в новом доме в Шарафате, деревне на дороге в Вифлеем, а зиму – в Иерихоне, в сухой долине Иордана.
Правление Файдаллы прошло спокойно – самым тяжелым для Иерусалима станет следующее десятилетие: Первая мировая война, декларация Бальфура, гибель империи, правившей четыре столетия, и появление другой. Хотя образование Файдаллы, для друзей Файди, базировалось на священных текстах (в 1904 г. он даже опубликовал конкорданс Корана, который используется до сих пор), он был космополитом и, в отличие от почти всех членов своей общины, много путешествовал по Европе и часами потчевал гостей историями о континенте. Файдалла часто рассказывал, как в Австрии познакомился с последним европейским новшеством – лифтом.
Сын мэра Муса родился весной 1897 г. – за четыре месяца до первого сионистского конгресса в Базеле, созванного Теодором Герцлем. До восьми лет мальчик находился на домашнем обучении и жил довольно закрыто: осваивал аристократические занятия вроде охоты, но почти не общался со сверстниками. Как только отец осознал эту ошибку, потомок Мухаммеда и слуга османского халифа отправил сына в школу англиканских миссионеров в Иерусалиме. Директор школы мистер Рейнольдс поначалу с радостью принял ребенка мэра, но вскоре пришел к выводу, что тот не поддается обучению, и посоветовал эфенди определить его в ученики к столяру.
Муса начал учиться столярному делу в Американской колонии – религиозно-филантропическом сообществе, которое возглавлял богатый пресвитерианский юрист из Чикаго. Через шесть месяцев, когда стало ясно, что мальчик, по словам главы, «не совсем необучаемый», его забрали из столярной мастерской и отправили в класс, где учились собственные дети юриста. Как позже Муса Алами рассказывал своему биографу, ему только спустя много лет удалось выяснить, что мистер Рейнольдс, желая угодить мэру, перевел его в более старший класс, где он не понимал ни слова[18].
Затем мальчик перешел в престижное и строгое заведение Collège des Frères[19]. Он ненавидел его, но при этом хорошо учился, особенно преуспевая в истории, литературе и философии. Усвоив английский язык от англикан и пресвитериан, Алами теперь учил французский у католиков.
Муса Алами хорошо знал и евреев. Накануне Первой мировой войны они составляли, вероятно, 7% из 800-тысячного населения Палестины, причем в основном это были религиозные иудеи из Иерусалима. Многие из них происходили из сефардских[20] семей, проживавших там веками: они говорили на том же языке, что и арабы, носили ту же одежду, любили ту же музыку и ели похожую пищу. Среди ближайших друзей его родителей была еврейская пара из Алеппо, которая почти каждый вечер заглядывала в гости.
Согласно местному обычаю, если две матери рожают сыновей в одном квартале в одно время, повитуха знакомит их и каждая из них кормит мальчика другой. После этого дети до конца жизни считаются молочными братьями, а их семьи должны поддерживать дружбу, невзирая на религиозные или классовые различия. Молочным братом Мусы оказался сын еврейского бакалейщика, жившего на той же улочке. В течение трех десятилетий семьи навещали друг друга, обменивались подарками по праздникам, поздравляли или соболезновали, когда того требовала жизнь[21].
В начале XX в. сионизм интересовал лишь небольшое, идеалистически настроенное меньшинство евреев. Как-то, будучи мэром, Файди аль-Алами встретился с приезжим сионистским лидером из Берлина. «Неправда, что мы против переезда евреев сюда, – сказал Алами. – Наоборот, они нужны нам, это стимулирующая прогрессивная сила, вызывающая брожение. Вопрос только в численности. Они как соль в хлебе – без щепотки не обойтись, но, когда ее много, это хуже, чем совсем ничего». – «Вы ошибаетесь, – ответил гость. – Мы не хотим быть солью. Мы хотим быть хлебом!»[22]
Мальчик по имени Верный
По соседству с Мусрарой – вдоль северной стены Старого города рядом с Дамасскими воротами – находится район Шейх-Джаррах. Здесь, примерно в то же время, что и Муса Алами, в одной из великих иерусалимских семей, Хусейни, родился еще один ребенок.
Тогда как Алами ведут свою родословную от Хасана, Хусейни претендуют на происхождение от его младшего брата Хусейна. Как и Алами, они утверждают, что прибыли в Иерусалим в XII в., но не из Марокко, а из Аравии и их предок тоже воевал с Саладином против крестоносцев. Как и в случае с Алами, из рода Хусейни происходили мэры и муфтии. И хотя в Средние века среди муфтиев преобладали Алами, с конца XVIII в. этот пост почти всегда доставался Хусейни.
В 1869 г. муфтием был назначен Тахир Хусейни. К этому моменту в городе уже проживало много евреев, к 1880-м гг., после масштабной религиозной миграции из Европы, они стали большинством. В 1897 г. османы назначили Тахира главой комитета, которому поручили снизить масштабы еврейских территориальных приобретений в Иерусалиме[23]. Комиссия добилась определенных успехов, но по сути была фикцией: Тахир Хусейни, как и многие арабские нотабли, сам участвовал в продаже евреям земель в Святом городе и его окрестностях[24].
В том же году у него родился сын от второй жены, тихой и благочестивой Зейнаб. Мальчика назвали Амин, что означает «заслуживающий доверия» или «верный».
В 1908 г. Тахир умер, и на посту муфтия его сменил сын Камиль. На фоне старшего сводного брата Амин буквально бледнел: светлая кожа, рыжеватые волосы, голубые глаза. Младший Хусейни был невысоким хрупким ребенком и стеснялся своей шепелявости. От мальчика много не ожидали: как и подобает сыну эфенди, он посещал куттаб – мусульманскую начальную школу – и изучал религию дома. Как и Алами, он учил французский язык в Collège des Frères, а также в иерусалимском отделении общества Alliance Israélite Universelle[25], которым руководил еврейский преподаватель из Дамаска (но, что важно, не сионист).
Когда Амину исполнилось семнадцать лет, Камиль отправил его в каирский университет Аль-Азхар – центр суннитского образования, основанный еще тысячу лет назад. Через год они с матерью совершили паломничество в Мекку. Всю свою жизнь он будет цепляться за почетное звание хаджи – нескольких лет, проведенных в Аль-Азхаре, было недостаточно для звания шейха, на которое мог претендовать настоящий знаток веры[26].
Наставником Амина в Каире стал Рашид Рида. Этот исламский теолог был одновременно модернистом и фундаменталистом. Он признавал технологическое, экономическое и геополитическое отставание мусульман от Запада и призывал перенимать знания у христиан, однако само отставание он объяснял тем, что мусульмане отошли от примера Пророка и его последователей. Возвращение к прошлому, к настоящим принципам ислама – вот путь к овладению будущим.
Рида стал одним из предшественников арабского национализма: он отошел от османов, когда те после Младотурецкой революции 1908 г. отказались от панисламизма в пользу светского турецкоцентричного курса. В отличие от мусульманских мыслителей того времени он предпочитал Британскую империю Османской и передал эти взгляды своему ученику.
Британцы также старались отделять своего османского врага и зависимых от него арабов. В начале Первой мировой войны верховный комиссар Египта Артур Генри Макмагон вступил в переписку с Хусейном – шерифом[27] из династии Хашимитов, правившей Меккой, – обещая, что Лондон поддержит арабов, если те восстанут против султана.
За девять месяцев они обменялись десятью письмами. Самое важное, датированное 24 октября 1915 г., обещало, что корона признает претензии Хусейна на независимость арабов, но не в «частях Сирии, лежащих к западу от районов Дамаска, Хомса, Хамы и Алеппо», где проживали не только арабы и где историческими и стратегическими правами обладали британские союзники – французы. Приходилось также учитывать «устоявшиеся позиции и интересы» Лондона в Ираке. Однако широкая полоса между Аравией и Сирией после четырех веков османского владычества могла теперь рассчитывать на самоуправление – с одобрения Великобритании.