Попаданка в 1812: Выжить и выстоять

Посвящается Тиме,

очень-очень хорошему мальчику,

с которым вместе мы писали эту книгу

Глава 1

– Помрёт она. Точно тебе говорю.

– Не каркай, Спиридоновна.

– Каркай, не каркай, пустое всё… Ты глянь, как личико ейное распанахали. А така хорошенька барышня была.

– Выкарабкается. Она сильная.

– А коли нет? Говорю тебе, Лукея, уходить надо!

– Воды лучше чистой принеси. И потише там. А ну как вернутся.

Голоса жужжали, то поднимаясь в верхний регистр, то опускаясь до басов. Басила та, кого называли Лукеей. Писклявая Спиридоновна вызывала головную боль. Но едва она замолкла, я поняла, что дело не в ней.

Моя голова пылала болью. Особенно левая сторона лица, от носа до уха. Я никогда не испытывала ничего подобного. Даже когда наступила на гвоздь в детстве.

Вдохнула, и лицо обожгло новой порцией боли. Я захныкала, обиженная такой несправедливостью.

– Тише-тише, барышня, – раздался голос Лукеи совсем рядом. – Сейчас Грипка водицы свежей принесёт. Сразу полегчает.

Кто такая Грипка и почему полегчает от водицы, я не поняла. Это был бессмысленный набор слов. Вообще всё происходящее не имело смысла, а значит, я сплю. Только во сне могут происходить лишённые логики события.

И я бы спала дальше, если б не эта боль. Она впилась в лицо хищным зверем. Грызла. Рвала. Терзала.

– Ну где тебя носит, Спиридоновна?! Худо ей, не видишь? – в голосе Лукеи слышалась паника.

– Бегу ужо, – Спиридоновна запыхалась, словно и правда бежала.

Затем раздался звук воды, разбивающейся о землю. И моего горящего лица коснулась блаженная прохлада. Я протяжно выдохнула, чувствуя, как угасает пламя и уходит боль.

– Помирает она, – всхлипнула Спиридоновна.

– Да помолчи ты! – прикрикнула на неё Лукея.

И тут я открыла глаза.

В помещении, где я находилась, царил полумрак. Пахло животными и соломой. Свет поступал из распахнутой настежь двери, а ещё оттуда тянуло дымом костра.

– Это тоже сон? – поинтересовалась вслух.

– Очнулась! – воскликнула Лукея. – Жива наша барышня!

– Счастье-то какое! – Спиридоновна всхлипнула.

Обе женщины склонились надо мной. Я сразу поняла, кто из них кто.

– Ты, – указала на дородную женщину лет пятидесяти, чьи тёмные кудри с проседью были коротко и неровно острижены, словно ребёнок баловался с ножницами, – Лукея.

Я вспомнила её низкий, грудной голос.

– А ты, – эта женщина была старше, а ещё меньше и изящнее, круглолицая, с острым носиком и тёплыми глазами. Из-под платка выбивались тонкие пепельные пряди и падали на лицо. – Ты – Спиридовна.

Женщины переглянулись.

– Перепутали вы, барышня, – стриженая покачала головой, отчего её кудри заколыхались, и стало ещё более заметно, что они откромсаны. – Это я Агриппина Спиридоновна, то есть Грипка. А она – Лукея, но Лушей её никто не кличет. Лушка у нас другая. То есть была… Нету больше Лушки…

Спиридоновна разрыдалась. Махнула рукой и отошла в угол.

Рядом со мной осталась Лукея.

– Ничего, барышня, после такого немудрено путаться. Главное, что живы остались. А память – дело наживное. Вернётся память. И личико заживёт, – она вздохнула и бросила в угол, где всхлипывала Спиридоновна, скорбный взгляд.

Снаружи донёсся вопль, полный отчаяния и боли. Я приподнялась на локтях. Да что за сон такой? Нельзя сменить на что-нибудь повеселее?

– Лягте, барышня, не след вам ещё вставать, – Лукея аккуратным, но твёрдым движением уложила меня обратно. – Давайте-ка повязку вам сменим. Коли рану в чистоте держать, так и заживёт быстрей.

Её голос действовал успокаивающе. А ещё тёплый взгляд и мягкие руки. Я даже не сразу поняла, о какой повязке идёт речь. Боль, ещё недавно сжигавшая моё лицо, исчезла без следа.

Впрочем, во сне такое случается.

Лукея осторожно приподняла тряпицу, прикрывавшую левую сторону моего лица, и, вскрикнув, уронила обратно.

– Что?! Опять? Идут?! – Спиридоновна бодро вскочила и бросилась к выходу.

Правым глазом я смотрела, как она застыла в проёме, ухватившись за боковины расставленными руками. Мой левый глаз прикрыла упавшая тряпица. Теперь она мешала, и я убрала её. А затем села, осознав, что всё это время лежала на кучке соломы.

Лукея попятилась, глядя на меня расширенными от испуга глазами.

– Нету никого, – сообщила Спиридоновна, поворачиваясь. – Чего кричала-то?

Когда её взгляд остановился на мне, женщина пошатнулась, опершись плечом о косяк. Рот открылся буквой «О». Брови поднялись так высоко, что, казалось, ещё чуть-чуть и коснутся волос.

– Батюшки святы, – Спиридоновна широко перекрестилась, не отрывая взгляда от моего лица.

Мне надоели эти непонятные гляделки. Я поднялась на ноги, чувствуя себя странно и непривычно. Такое ощущение, что стала выше ростом. А ещё, я коснулась волос – густых, длинных, заплетённых в косу и тоже не моих. Да и одежда…

Я сделала шаг и запуталась в длинной многослойной юбке. Никогда такие не носила. К тому же подол и рукава были густо заляпаны кровью. Я опустила взгляд – верх платья тоже перепачкан. Сейчас я ощутила насыщенный железистый запах.

Очень странный сон.

И эти женщины, которые смотрели на меня как на привидение и отступали, стоило мне сделать шаг вперёд.

Я решила, что с меня хватит их общества и направилась к выходу. Глядишь, там новый сон начнётся, получше этого.

Выбившиеся из косы волосы защекотали лицо. Я смахнула их и почувствовала на коже нечто чужеродное. Болезненно реагирующее на прикосновения. То, чего не должно там быть.

У двери, на границе света и тени, стояло ведро. Я направилась к нему и угадала – оно было доверху наполнено водой.

Собрав волосы, чтобы не лезли в глаза, я склонилась и тоже чуть не отпрыгнула. Из отражения на меня смотрела незнакомка с огромным багровым рубцом, пересекавшим лицо от переносицы до левого уха.

– Что это такое? – вырвалось у меня испуганное.

Сон из просто неприятного перешёл в разряд кошмаров.

Это было не моё отражение. Уж себя бы я узнала. Почти тридцать лет каждое утро в зеркало смотрю. Глаза у меня голубые, слегка прищуренные из-за близорукости. Лицо округлое, нос картошкой. Волосы по совету коллеги я постригла и покрасилась в блондинку. Не скажу, что стала супермоделью, но без очков была вполне ничего.

И я не понимала, куда делось моё лицо. Привычное, родное и потому любимое.

Эта девушка из отражения была моложе и привлекательнее. По крайней мере, с правой стороны. Глаза зелёно-карие, с красивым разрезом. Изящный профиль. Волосы длинные и густые, с рыжеватым отливом.

Правда, этот ужасный шрам всё портил.

Но больше всего мне не нравилось, что, когда я касалась пальцами рубца, девушка в отражении в точности повторяла мой жест. И чем больше я его трогала, тем сильнее он зудел.

– Что происходит? – я повернулась к женщинам.

– Хранцузы эти проклятущие постреляли всех да порубали… – всхлипнула Спиридоновна и снова разрыдалась.

Хранцузы – это французы? Мой кошмар превращался в горячечный бред.

Лукея покачала головой и спросила:

– Вы совсем ничего не помните?

– Не помню, – я не стала спорить.

В детстве у нас была такая присказка: не знал, не знал, да и забыл. Вот примерно так я себя сейчас ощущала.

– Войско-то главное мимо прошло. К Москве торопятся. Но мародёров в округе полно рыскает. Папенька ваш пистоли при себе держал, чтоб, значит, спугнуть, коли сунутся к нам.

– Папенька? – перебила я. То, как Лукея произнесла это слово, мне не понравилось.

– Нету у вас папеньки боле, – выкрикнула из угла Спиридоновна. – Порубили его хранцузы окаянные.

Я перевела взгляд обратно на Лукею. Она смотрела с сочувствием.

– Они перед рассветом пришли. Почти два десятка, – вздохнула она. – С пистолями, ружьями и саблями. Нас-то поболе было, но спали ещё. Врасплох застали, ироды. Часовые крик поднять лишь и успели. Мужики повыскакивали, кто с топором, кто с вилами. А хранцузы по ним как давай с ружей палить… Почти все и полегли. Потом саблями добивать стали. Никого не жалели, ни баб, ни детей малых...

Звучало просто чудовищно. Хорошо, что всё это не по-настоящему. Хотя для сна тоже было слишком жестоко, прежде мне такие не снились.

– Как погиб мой отец? – кажется, я начинала принимать правила игры.

В мыслях возник непрошенный образ – высокий мужчина со строгим лицом и тёплым взглядом карих глаз. Мой настоящий отец тоже погиб. И этот вопрос словно бы вернул меня в те дни, когда мама бесконечно плакала, а я не понимала, как может быть, что папа не вернётся. Ведь он всегда возвращался домой.

– В кабинете своём, – ответила Лукея. – Так за столом и сидел. Только с одного пистоля стрельнуть и успел папенька ваш. Хранцуза застрелил, а другой его самого…

– Что было потом?

– Так вы, Катерина Пална, на шум прибежали. Как папеньку увидали, бросились к нему. А хранцузы по кабинету шастали, ценности искали. Ну и… – она сделала паузу, но затем всё же продолжила: – Ну и порубили они вас.

Чем больше рассказывала Лукея, тем более личной для меня становилась эта история.

Может, потому, что она говорила обо мне. Той мне, которой я была и не была одновременно. Впрочем, для сна это вполне нормально.

Только одно меня смутило. Я потрогала шрам на щеке.

– Когда, вы говорите, произошло нападение?

– Дык сегодня и произошло, – Спиридоновна перестала рыдать в углу и присоединилась к нам. Я решила, что она не может долго находиться в одиночестве. Компания ей жизненно необходима. – Ровнёхонько перед рассветом ироды явилися.

Я глянула на дверной проём. Солнце стояло высоко. Сейчас примерно середина дня. Я снова потрогала рубец и перевела взгляд на женщин.

– То есть меня ранили сегодня утром? Несколько часов назад? И рана почти зажила за это время?

Звучало ещё невероятнее, чем напавшие на рассвете «хранцузы» и застреленный из «пистоля» папенька.

Судя по вытянувшимся лицам, обе дамы думали точно так же.

– Когда мы вас сюда притащили, – поведала Спиридоновна, – на вас и личика-то не было. В кровище всё и зубы торчат…

– Грипка! – одёрнула её Лукея.

– Что Грипка? – огрызнулась на неё Спиридоновна и продолжила для меня: – Ей-богу, барышня, правду говорю. Я испужалась страх как. Думала, помрёте, как ваш батюшка…

Её лицо сморщилось. Раздался всхлип. И эмоциональная Агриппина Спиридоновна снова отошла в угол, чтобы поплакать.

А я поймала взгляд Лукеи.

– Не знаю, как так может статься, Катерина Паловна, – она пожала плечами. – Перетащили мы вас сюда едва живую. И лица у вас не было – рана одна. Грипка не лгёт, зубы видать было. Вы всё стонали, стонали, а потом раз – и будто не было ничего. Только это вот…

Она провела по своей щеке, изображая мой шрам.

Я устала стоять без движения, что для сна было странно. А ещё запёкшаяся кровь неприятно стягивала кожу. Вспомнив о ведре с водой, я попыталась вымыть руки.

Кровь отходила с трудом. Кожа чуть посветлела, но не более. Зато вода обрела розовый оттенок.

– Зачем вы вытащили меня из дома? – спросила у Лукеи, думая, что там наверняка нашёлся бы кусочек мыла. – Разве внутри не удобнее оказывать помощь?

– Так это… – теперь уже всхлипнула Лукея. – Сожгли дом-то.

– Всю усадьбу нашу сожгли, – донеслось из угла. – Всё наше Васильевское…

Глава 2

Я бросилась к проёму. Выглянула наружу и застыла, не решаясь двинуться дальше. Ибо то, что передо мной предстало, я не могла даже назвать человеческим словом.

Сейчас действительно была примерно середина дня. По ярко-голубому небу проплывали белые ватные облака. Светило солнце, лаская лучами сочную зелёную траву, на которой в неестественных позах лежали люди – мужчины, женщины, дети.

Возле кого-то рыдала жена или мать, другим перевязывали раны. Босоногий мальчишка с встопорщенными вихрами и перемазанным сажей лицом грыз краюху хлеба, отщипывая кусочки для такой же лохматой собачонки.

Усадьба пропахла дымом. Большинство зданий превратились в чёрные остовы, из которых торчали обгоревшие печные трубы. Уцелел лишь пустой хлев, откуда я вышла, и пара деревянных домиков.

Я почувствовала, как закружилась голова. От запаха дыма и крови, от вида людских страданий.

Мне не нравится этот сон. Он слишком жесток. Хочу проснуться. Я хочу проснуться!

Ущипнула себя за руку, затем ещё раз – сильнее. Зажмурилась и сосчитала до десяти, прежде чем снова открыть глаза.

Всё осталось прежним. Тёплый солнечный день, кровь и плач по погибшим.

Я услышала, как сзади подошли Лукея со Спиридоновной.

– Это не сон? – спросила я, не оборачиваясь.

– Явь это, Катерина Паловна, явь, но такая, что лучше б сон, – голос Лукеи пропитался скорбью.

– Барышня! Живая! Барышня наша жива!

Кто-то заметил меня и сообщил остальным. На меня показывали пальцем. Ахали, смотрели и улыбались. А ещё шли, оставляя своих умерших, помогая раненым. Шли ко мне. В голосах звучала радость. На лицах появилась надежда.

– Чудо это! Божий промысел! – мой шрам тоже не остался без внимания.

Меня пугали эти люди. То, как они смотрели. Словно у меня были ответы на все вопросы. Словно я сейчас скажу, что делать. Как им быть.

Их было четырнадцать. Тех, кто мог держаться на ногах. Многие легко ранены. Две женщины прижимали к груди младенцев. Ещё шестеро детей примерно от пяти до пятнадцати лет стояли между взрослых. И только двое держались за одежду матерей. Остальные выглядели потерянными и одинокими среди людей.

Большинство было в ночных рубахах, испачканных кровью, землёй и сажей. Волосы растрёпаны или, как у Спиридоновны, откромсаны. Теперь я знала, что произошло. Не могла лишь понять – почему?

У кого может подняться рука на пожилую женщину? Старика? Ребёнка? Кем нужно быть, чтобы прийти в сумерках, разграбить и сжечь усадьбу, оставив горстку выживших на произвол судьбы?

– Какой сейчас год? – спросила я охрипшим голосом.

– Тысяча осьмсот двенадцатый от рождества Христова, – сообщила Спиридоновна, вставшая за моим правым плечом.

Что?

Тысяча восемьсот двенадцатый год и напавшие на усадьбу французы? В голове сразу возникла единственная ассоциация, связанная одновременно с двумя этими фактами.

– Где мы находимся? – уточнила я, чтобы убедиться, что угадала верно.

– На Смоленщине, – подтвердила Лукея, стоявшая слева. – До Москвы четыреста вёрст. Три дня пути. Вот они и идут, ироды.

Летом тысяча восемьсот двенадцатого года к Москве двигалась армия Наполеона. Французские солдаты мародёрствовали в деревнях и усадьбах, проявляя нечеловеческую жестокость.

Это я помнила из уроков истории.

Однако было очень сложно поверить в то, что я оказалась в прошлом. Пусть и во сне. Но очень необычном сне – детальном, хорошо продуманном, слишком реалистичном.

Мои ступни чувствовали мелкие камешки. Ноздри различали запах дыма. Кожу стягивала засохшая кровь, так и не отмывшаяся до конца.

Я опять ущипнула себя за руку. В том же месте, которое ещё болело после первого щипка. И снова ничего не изменилось.

Неужели я не сплю? Неужели я действительно оказалась в прошлом? Вокруг меня творится история, которая стала моей реальностью.

Голова опять закружилась. Я почувствовала, как Спиридоновна справа подхватила меня под руку. Слева плечо подставила Лукея.

Люди направлялись ко мне. Подойдя, они образовали полукруг. Все взгляды обращены на меня. В них плещется боль, страх и надежда. Надежда, что я исправлю то, что сотворили французские солдаты. Что верну их близких, исправлю искорёженные жизни, залечу раны и сотворю иные чудеса.

Я не могла сказать им, что произошла ошибка. Что я не их барышня, чудом оставшаяся в живых. Что я попала сюда из далёкого будущего и всё ещё не до конца уверена, что это не сон.

Вокруг меня стояли живые люди. Испытывали боль и страх. Надеялись на меня. У меня просто не осталось иного выбора. Мне пришлось стать Екатериной Павловной (или как там теперь меня зовут?) и сказать…

Я должна была что-то сказать. Они все этого ждали. Сказать им, что теперь делать.

У меня не было опыта выживания в сожжённой французами усадьбе, но логика подсказывала, что здесь могут появиться и другие мародёры. А значит, оставаться небезопасно. Нам нужно уйти подальше от дороги на Москву, по которой движется наполеоновская армия, и найти убежище.

И пока я решу, куда нам отправиться, нужно занять людей полезным делом. Чтобы они думали не о том, чего лишились в прошлом, а о том, что ждёт их в будущем.

– Здесь, – горло сжалось от волнения. Мне пришлось откашляться, прежде чем продолжить. – Здесь оставаться опасно. Нам нужно уходить. Но сначала мы должны собраться и оценить свои возможности. Я прошу детей проверить всё, куда не добрались мародёры и огонь.

Я решила, что детям, особенно тем, кто остался без родителей, будет полезно отвлечься от своих потерь и заняться важным делом.

– Собирайте всё, что найдёте, и несите сюда. Продукты, одежду, инструменты – всё-всё, что может быть хоть немного полезным. Понятно?

Дети вразнобой закивали.

– Тогда бегите. Пункт сбора будет здесь! – последнее я выкрикивала уже им вслед.

– Теперь раненые… Кто знает, как оказывать помощь? Поднимите руки.

Одна рука взметнулась вверх. Вперёд вышла худая высокая женщина с узким лицом и светлыми волосами.

– Я травница. Могу остановить кровь и зашить рану.

– Очень хорошо, – обрадовалась я, что у нас есть тот, кто не растеряется при виде крови. – Как вас зовут?

– Верея, – женщина, а следом и остальные смотрели удивлённо, начали перешёптываться.

– После ранения я ничего не помню, – пояснила сразу, чтобы вопросов больше не было. – Поэтому вам придётся заново называть мне свои имена и подсказывать то, что я забыла. Верея, возьмите двух или трёх помощников и соберите раненых в одном месте. Нам нужно оценить их состояние, чтобы знать, с какой скоростью мы сможем передвигаться.

– Как прикажете, Катерина Паловна, – Верея склонила голову. Коснулась рукой двух женщин и увела за собой.

Я окинула взглядом оставшихся. Их взгляды переменились, из угрюмых стали сосредоточенными. Давая каждому простое задание, я словно бы возвращала им смысл жизни. Людям необходимо занятие, чтобы отвлечься от боли и страха. Нужно что-то понятное, доступное, то, что принесёт пользу.

– Как вас зовут? – я обратилась к женщинам с младенцами.

– Я – Марфа, – ответила молодка лет двадцати с растрепавшейся пшеничной косой. – А она – Василиса.

Вторая молчала. На вид она была совсем юной, лет восемнадцати, не больше. Голубые глаза, курносый носик и волосы совсем светлые, выгоревшие на солнце до золотого блеска.

– Марфа и Василиса, вы – матери, поэтому возьмите на себя заботу о малышах. Я пока не знаю, где мы укроемся, но в любом случае придётся идти. Вы должны приглядывать за детьми, чтобы никто не потерялся. И ещё пройдитесь опытным взглядом по усадьбе. Может, найдёте то, что пригодится младенцам. Вы должны знать, что нужно вашим детям.

– Как прикажете, Катерина Паловна, – поклонилась Марфа. – Токмо Васька не мать. Энто братик ейный. А мамку ихнюю с папкой и старшими братья´ми хранцузы порубали.

Кто-то невидимый сдавил когтистой рукой моё горло. Сдавил так сильно, что я не могла дышать.

Ненавижу этот сон. Ненавижу тех, кто сотворил всё это. Ненавижу!

Воздух не проходил в лёгкие. Я начала задыхаться. Кажется, у меня случился приступ паники. Вот только я не могла вспомнить, что нужно делать.

От недостатка кислорода закружилась голова, я пошатнулась и шагнула назад. С двух сторон меня подхватили.

– Барышня, миленькая, что случилось?

– Не видишь, худо ей. Слаба ещё! Сама ж едва с того свету выбралась.

– Дыши, дыши, Катерина Пална, нам без тебя не жить!

Я почувствовала, как меня гладят по спине. Сначала аккуратно, затем сильнее, растирая её. Наклоняют вперёд, заставляют разогнуться и снова сгибают.

Когда лёгкие заработали, и я наконец смогла набрать полную грудь воздуха, это показалось мне истинным счастьем. Самое главное, что я жива. И эти люди живы. Вместе мы выкарабкаемся.

– Передохнуть бы вам, барышня, – наткнулась на обеспокоенный взгляд Лукеи. И улыбнулась.

– Всё прошло, спасибо за помощь. Мне уже лучше.

– Это не ей спасибо, – поправила Спиридоновна, – это вон, Васька вас раскачала. Она за матушкой вашей ухаживала, когда бедняжка слегла. Доктору далече кататься было, он Ваську нашу и учил, как приступы останавливать.

– Спасибо, Василиса, – я всё ещё дышала глубоко и жадно, радуясь и наслаждаясь этой возможностью.

Всё-таки как мало человеку нужно для счастья.

Вася коротко поклонилась, не поднимая на меня взгляда, и забрала ребёнка, которого сунула в руки другой женщины, чтобы спасти меня от удушья.

К этой Василисе стоит приглядеться. Уверена, она тоже может заниматься ранами и болезнями. По крайней мере, окажет первую помощь, не растерявшись в трудной ситуации. Но сейчас помощь была нужна ей самой. И девушка искала утешение в выжившем братике, прижимая его к себе и словно бы прячась за ним от реальности.

Так что Василису пока трогать не будем. Пусть придёт в себя.

К тому же рядом стояли ещё женщины. Двоих я отправила собирать одежду и любые ткани. Нам всё пригодится. Остальные должны искать еду, вернуть разбежавшихся кур и другой уцелевший скот.

С ранеными с младенцами нас получалось больше двадцати. Я надеялась, что будет ещё больше. Ведь кто-то мог убежать в лес, и вернётся позже.

– А нам что делать, барышня? Нам-то вы задания не дали, – удивилась Лукея, когда мы остались втроём.

– Мы будем делать самое трудное, – ответила я, собираясь с духом.

– Что? – спросила Спиридоновна.

– Мы должны собрать тела умерших и устроить им погребение, – вздохнула я.

– Да разве ж мы управимся вдвоём-то? Копать до завтра придётся, – Спиридоновна хоть и ворчала, но взглядом уже проходилась по телам, словно бы подсчитывая и оценивая фронт работ.

– Нас трое, и мы не будем копать, – успокоила её. – Мы устроим огненное погребение.

– Не по-христиански это, – Лукея тоже высказала свои сомнения. – Надо бы могилку и чтоб крест стоял…

– У нас сейчас нет ресурсов, чтобы устроить погибшим достойные похороны. Поэтому мы позаботимся о том, чтобы до них не добрались звери и следующие банды мародёров. А потом, когда станет спокойнее, вернёмся и похороним прах по всем правилам. Согласны?

Они согласились, потому что логика была за мной. Однако, подойдя к первому умершему, я почувствовала, как у меня дрожат руки. Стараясь не смотреть на лицо молодого парня с забавными ушами, похожими на лопухи, я коснулась пальцами шеи, надеясь нащупать пульс.

Жизнь уже давно покинула этого юношу. Кожа была холодна. Однако я проверила ещё и запястье. Было слишком тяжело признать действительность. Я не лукавила – нам троим досталась самая трудная работа.

Чтобы отвлечь помощниц, я приобняла их и велела:

– Пока работаем, вы должны придумать, куда мы пойдём. Такое место, чтобы не слишком далеко отсюда, при этом тихое, подальше от жилья и дорог. Я ничего не помню, поэтому вся надежда на вас.

Женщины задумались.

Мы переносили тела в хлев, в котором я очнулась. Раскидали по полу солому и укладывали, стараясь, чтобы нашим мёртвым было удобно лежать. Может, это и глупо, но обходиться с ними иначе я не могла. И мои помощницы тоже.

Дело шло медленно. Спешить не получалось. Сначала к нам присоединились раненые и травница. Затем дети. А потом и все остальные.

Над усадьбой воцарилась тишина. Мы работали молча. Слышался только шелест травы, скрип песка и сбившееся дыхание.

Закончили уже на закате. Женщины укладывали последние вещи и завязывали узлы. От хлева все старались держаться в стороне. Мёртвые теперь были не с нами. Они покинули нас и отправились на ту сторону. А мы всё ещё живы и будем бороться за своё будущее.

Дедушка, имя которого я не запомнила, раскладывал солому вокруг строения.

Когда на усадьбу опустились сумерки, наш скорбный караван тронулся в путь. Я оглянулась. Старичок поджёг солому. Огонь быстро перебрался на крышу и охватил весь хлев.

Глава 3

Шли медленно.

Большинство сгибалось под тяжестью вещей. Несмотря на мои попытки организовать процесс, собирались впопыхах. Похватали больше, чем пригодится. Но как бросить наживаемое долгие годы? Особенно если оно уцелело от мародёров и огня.

Один мальчишка нёс на голове большой медный таз, в который мог бы забраться целиком. Когда голова уставала, ребёнок спускал таз на плечи, горбился и изображал черепаху.