Дом призрения для бедных сирот

Глава 1

– Сударыня! Сударыня, вам дурно? – приятный баритон прорвался сквозь окружающую темноту.

Я попыталась разомкнуть веки. Получилось далеко не с первого раза, будто я забыла, как это делать. А разлепить одеревеневшие губы, чтобы ответить, оказалось и вовсе невозможно.

Организм, словно чужой, отказывался подчиняться.

– Дайте ей что-нибудь под голову, – велел всё тот же баритон.

Почти сразу я почувствовала, как осторожно приподнимают мою шею, подкладывая под неё что-то мягкое. Вслед за этим вернулось ощущение рук и ног. А затем я открыла глаза.

Пространство вокруг было тесным и тёмным, а ещё раскачивалось, то и дело подпрыгивая. Будто я ехала в старой легковушке по бездорожью. Но ехала не одна. Надо мной склонились трое – двое мужчин и женщина.

– Поднесите фонарь поближе! – снова приказал баритон.

В полумраке я не могла разглядеть лица мужчины, только абрис, но воображение дорисовало аристократический нос и красиво очерченные губы. Слишком привычно он отдавал приказы, будто не сомневался, что их исполнят незамедлительно.

Полумрак разогнал жёлтый свет фонаря. Да, мужчина действительно оказался хорош собой. Его тёмные глаза, смотревшие прямо на меня, завораживали.

– Вот, выпейте, – он ненадолго отвлёкся, а затем приложил к моим губам горлышко термоса.

Я уловила пряный аромат трав и ещё что-то сладкое, но смутно знакомое. Послушно сделала глоток горячего чая, мгновенно пробежавшегося теплом по замёрзшему телу. Несколько мгновений спустя тепло сменилось жаром, а затем пламенем лесного пожара.

Я резко села, открыла рот и жадно задышала, стараясь хотя бы немного охладиться и погасить пламя. Но тщетно.

– Перцовый чай даже мёртвого поставит на ноги, не то что худосочную барышню, – усмехнувшись, мужчина отсалютовал мне термосом и убрал его в сумку.

Мне не понравилась эта усмешка, откровенно-снисходительная, без грамма сочувствия. Так на меня уже кто-то смотрел, но я не могла вспомнить кто. Я вообще ничего не помнила. Ни имени, ни места, ни даже куда направляется это транспортное средство. Только поняла, что это не машина. Слишком просторно, вместо сидений – деревянные лавки.

Я сумела забраться на одну из них, рядом с женщиной. Напротив сидели мужчины. Тот, с приятным баритоном, но неприятным характером, исподволь меня рассматривал. Сам при этом делал вид, что уснул. Ага, за полминуты.

Откуда-то мне были знакомы подобные уловки. Я их не любила, но тоже использовала. Память ворочалась с трудом, будто огромный каменный жернов. Я толкала его изо всех сил, но всплывали лишь смутные детали, из которых невозможно понять главное – кто я и как здесь оказалась.

Попутчики выглядели странно, словно сошли с экрана исторического фильма. Век так девятнадцатый. Неприятный тип был одет в длинную дублёнку без пуговиц, под ней виднелось серое двубортное пальто, брюки в клетку и высокий воротничок белой рубашки, прихваченный галстуком. На втором я разглядела чёрное пальто с пелериной на спине. А на голове – цилиндр.

У соседки слева я видела только подол тёмного платья, достававший почти до пола, а сверху – то ли мантия, то ли накидка. Чтобы разглядеть, мне пришлось бы повернуть голову. А я, по примеру неприятного типа, делала вид, что сплю, и наблюдала за незнакомцами сквозь прикрытые веки.

Уже в последнюю очередь догадалась рассмотреть свою одежду. Она тоже мало походила на современную. Платье светлее, чем у соседки. Мне показалось, что ткань поистёрлась от частых стирок. На бедре, где заканчивались колючие шерстяные чулки и начинались панталоны, что-то царапало кожу, то ли край заплатки, то ли неровно заштопанная прореха. Поверх платья на мне был плащ с капюшоном и завязками у горла. Слишком лёгкий по сравнению с одеждой других пассажиров. Как впрочем, и обувь явно не по погоде.

Я ощутимо мёрзла. Изображать спящую становилось всё сложнее, так и хотелось сунуть руки под мышки, чтобы хоть немного согреться.

Поэтому приходилось отвлекаться, чтобы не выдать себя ненароком и не нарваться на беседу. Инстинкт и рефлексы подсказывали не общаться с попутчиками. Они меня не знают, но, если начнут задавать вопросы, я наверняка ошибусь.

Я пыталась вспомнить, какую одежду предпочитала прежде, раз эта кажется мне устаревшей. В памяти, увы, ничего не всплывало, кроме слова «джинсы», ни о чём мне не говорящего. Зато физически я ощущала полную гармонию, словно носила это платье долгое время, почти не снимая.

То, что происходило со мной, казалось до того странным и нелогичным, что напрашивалось одно-единственное разумное объяснение – это сон. Ну разумеется, сон. И как я раньше не догадалась? Во сне не действуют законы логики и вообще никакие законы.

Скоро я проснусь, и не будет ни этой тряски, ни холода, ни пристального взгляда типа напротив. Решив, что я уснула по-настоящему, он разглядывал меня, уже не таясь. Ну и пусть, во сне это не имеет никакого значения.

Вскоре мне стало теплее, и я улыбнулась. Ну вот, что и требовалось доказать – это был дурной сон. Утром сварю кофе и залезу в интернет, чтобы посмотреть, к чему может сниться такая ерунда.

Транспорт резко дёрнулся, и я проснулась. В последнюю секунду сумела удержаться на лавке, чтобы не свалиться прямо к ногам неприятного типа.

Фонарь уже не горел. В этом не было необходимости. Сквозь занавески пробивался свет наступившего утра.

Я была накрыта дублёнкой с пряным мужским запахом и ароматом дорогого парфюма. Так вот почему согрелась во сне.

– Спасибо, но не следовало, – смутившись, стянула дублёнку и отдала мужчине.

Он равнодушно пожал плечами и положил её на колени, даже ничего не ответив. Ну и зачем это сделал, если ему всё равно? Испугался, что я замёрзну до смерти, и придётся ехать рядом с трупом?

Я тоже пожала плечами – мысленно. У меня были проблемы поважнее.

Попутчики уже подхватили вещи и собрались выходить. Мужчина в цилиндре первым отодвинул занавески и открыл дверь, которая оказалась ровно между окошками.

На меня пахнуло морозной свежестью. Белое сияние снаружи не оставляло сомнений – на улице сейчас царит самая настоящая зима. Не знаю, почему я так легко одета, но это явное упущение. Может, и не стоило сразу возвращать незнакомцу тулуп.

Однако снова одалживать его я не стала, да и не успела бы. Незнакомец тоже ушёл. Я осталась одна. Осмотрелась. На лавке рядом со мной стоял саквояж. Красивый такой, старинный, кожаный, с бронзовыми заклёпками. Настоящий раритет. Правда, сильно потёртый. Им явно часто пользовались.

Раз его не забрали, значит, мой. Я открыла саквояж, чтобы посмотреть, что внутри. Вдруг увижу свои вещи и что-нибудь вспомню. Однако ничего особенного не нашла. Смена белья, ещё одно платье, гребень.

Так, а это что? Я вытащила на свет прямоугольный свёрток. Обёрточная холстина перевязана бечёвкой. Попыталась развязать узелок, но непослушные от холода пальцы плохо сгибались. Никак не удавалось справиться.

– Так, барышня! – от окрика свёрток упал на пол. – Долго ты тут рассиживать собираешься? Мне разгружаться надобно и дальше ехать.

В распахнутую дверь заглянул мужичок в тулупе и лохматой шапке в тон такой же лохматой бороды.

– Извините, – я подобрала свёрток, подхватила саквояж и по скрипучим ступенькам спустилась на улицу.

И остановилась, рассматривая нечто, одновременно похожее и не похожее на карету. Она вовсе не напоминала сказочную. Ни тебе изогнутых рессор, ни колёс с тонкими спицами, ни королевского герба на двери.

Больше всего это походило на большой короб, поставленный на длинные полозья. В эту недокарету были впряжены три лошади, тоже совсем не сказочные – серые, грязные, с выражением тоскливой усталости на мордах.

– Отойди от кибитки! Не ровён час зашибу! – крикнул мужик.

Я испуганно отскочила, поскользнувшись на взбитом копытами и полозьями снегу. Едва сумела удержать равновесие. Кибитка пронеслась мимо, обдав меня снежным крошевом.

Передо мной открылось большое бревенчатое здание в два этажа. Брёвна потемнели от времени, но наличники на окнах радовали белизной. Надпись на длинной широкой доске гласила «Почтовая станция «Сосновый бор».

Из труб на крыше шёл полупрозрачный дымок. Значит, внутри тепло.

Подумав о тепле, я тут же ощутила, как мороз пощипал щёки, огладил вдоль талии, прошёлся по ногам. Вот какой умник придумал зимой чулки носить вместо колготок? Платье, хоть и было длинным, совершенно не грело.

Я перехватила окоченевшими пальцами саквояж и направилась к небольшому крылечку. Металлическая ручка на двери была обернута тряпкой. Меня порадовало это ноу-хау для тех, кто путешествует без перчаток. Не хотелось бы примёрзнуть и остаться на крыльце, в двух шагах от тепла.

Я потянула дверь на себя. В ноздри ударили запахи свежей сдобы и кофе. Сделала шаг и остановилась на пороге, не уверенная, что мне стоит сюда заходить.

Если это кафе, то придётся что-то купить. А я не знаю, есть ли у меня деньги. Даже думаю, что их нет.

Конечно, можно уговорить сотрудников, чтобы позволили мне посидеть в уголочке, погреться. Если повезёт, может, и кипятка нальют.

Однако я не уверена, что выдержу пытку ароматами. Судя по всему, я не ела со вчерашнего дня или даже дольше. Желудок требовательно заурчал, подтверждая.

– Не стойте на пороге, барышня, тепло выстудите, – произнёс из помещения певучий женский голос.

Это приглашение войти или требование выйти? Я решила истолковать в свою пользу, всегда можно сказать, что ошиблась.

Стоило закрыть за собой дверь, как меня окутало блаженное тепло.

Помещение было просторным, рассчитанным на большую компанию. Из него вели две двери, если считать ту, через которую я вошла, то три. У стены стояла массивная русская печь с лежанкой. Из-за занавески торчала чья-то босая нога.

Печная заслонка была отодвинута, и полная женщина в цветастом платье, подпоясанном передником, перемешивала угли длинной кочергой.

– Проходите, барышня, садитесь, я скоро управлюсь и подойду, – тем же певучим голосом предложила она.

Я с радостью воспользовалась её предложением и заняла ближайшую к печи лавку. Саквояж поставила на пол, а свёрток положила на колени, обхватив руками.

Как начать разговор, я не знала, поэтому молчала, продолжая рассматривать помещение.

Вдоль стены рядком стояли вёдра с водой. На открытых полках – глиняная посуда. С потолка свисали вязанки чеснока и лука, а ещё душистые травы.

Поворошив угли, женщина отошла к столу, на котором лежал большой, обсыпанный мукой кусок теста. Подхватив уже заполненный противень, она поставила его в печь и задвинула заслонку.

Утерев со лба пот тыльной стороной ладони, хозяйка обернулась ко мне.

– Добро пожаловать, барышня, чаёвничать будете, али обеда подождёте?

Я хотела отказаться, признаться, что у меня нет денег, поэтому я тут тихонько посижу, если она позволит. Однако сногсшибательный аромат, идущий от стоящего на подоконнике медного таза, заполненного уже готовой выпечкой, лишил меня силы воли.

– Я почаёвничаю, спасибо, – а потом, может, и обед подожду. Надо разобрать саквояж. Вдруг там всё же найдётся немного денег.

– Проходите в горницу, – женщина кивнула на одну из дверей. И сама пошла вперёд, чтобы её открыть.

Чуть промедлив, я послушалась. Подхватила вещи и двинулась за ней.

Горница оказалась светлой комнатой с тремя окнами. На подоконниках в горшках чахли герани или что-то на них похожее. В простенке уместился буфет. Вдоль стен вытянулись широкие лавки. А по центру стоял покрытый скатертью стол с подвинутыми к нему стульями.

– Вы располагайтесь, пока самовар не поспел, – женщина неопределённо махнула рукой, предлагая положить вещи, куда мне захочется.

А сама убрала к стене два стула из четырёх, оставшиеся немного отодвинула, чтобы садиться было удобнее. Достала из буфета две чайные пары, поставила на стол. Окинула натюрморт внимательным взглядом, поправила сбившийся край скатерти и направилась к выходу, пояснив:

– Меня Асиньей зовут. Зовите, не стесняйтесь.

Оставшись одна, я положила вещи на лавку. На одном её краю уже лежала большая, неопрятная куча одежды, покрывающая дорожную сумку. Вторым гостем станции явно был мужчина. Только они умеют быстро создавать художественный беспорядок.

Я расположилась на другом краю лавки, благо она была длинной. Сняла плащ, аккуратно сложила. Достав из саквояжа гребень и маленькое зеркальце, поправила волосы. Ещё бы умыться с дороги, а то я так растерялась, что забыла спросить Асинью, где это сделать.

Однако сначала нужно посмотреть, что в свёртке. Может, удастся пролить свет на происходящее.

Я развязала бечёвку, развернула холстину. В ней оказалась большая тетрадь в твёрдом переплёте. Раскрыв её на первой странице, увидела надпись, сделанную по диагонали от руки, крупными красивыми буквами: «Моей драгоценной Иде».

Следующая страница начиналась словами «Моя дорогая Лайса», написанными другим почерком. Дальше шли пустые страницы. Похоже, некая Лайса сделала подарок Иде, чтобы та вела дневник и фиксировала всё, что с ней происходит. Однако что-то помешало.

На всякий случай я пролистала тетрадь, из неё выпало ещё несколько листов.

Сверху лежал конверт, адресованный градоначальнику Соснового бора, некоему Берриану Монту. Я отложила его в сторону и тут же выбросила имя из головы.

Взяла первый лист, вверху которого крупными буквами было написано «ПАСПОРТ». Общая информация напечатана типографским способом, а индивидуальные данные владельца вписаны от руки. Бумага была плотной, с гербом в виде незнакомого мне животного в короне. Паспорт много раз складывался вчетверо и выглядел довольно потрёпанным. Мне казалось, что такой документ должен быть книжкой, а не просто листком бумаги, пусть и плотной. Однако придираться я не собиралась. Если паспорт обнаружился в моём саквояже, значит, он мой. И я наконец узнаю, кто я такая и как меня зовут.

Аделаида Вестмар, двадцать пять лет, волосы светлого колера, глаза голубые…

Я снова достала зеркальце. Из отражения на меня смотрела девушка с таким описанием. Следовательно, меня зовут Аделаида.

Ещё в паспорте указывался рост, вес, место рождения, образование…

Хм, оказывается, я окончила Женскую гимназию Министерства народного просвещения. Было сложно осознавать себя учительницей, но паспорт – документ серьёзный. Интересно, какой предмет я преподаю?

Следующий листок являлся назначением Аделаиды Вестмар директрисой дома призрения для бедных сирот Сосновоборского уезда с… завтрашнего дня. То есть я буду руководить детским приютом?

Час от часу не легче.

Последней была подорожная, выданная всё той же Аделаиде Вестмар для проезда от столицы до Соснового бора. Чтобы попасть сюда, я преодолела путь почти в триста вёрст и получила на проезд девять серебряных и шесть медных монет. Деньги мне выдали ровно до почтовой станции «Сосновый бор», а отсюда меня заберёт приютский возница.

Это известие меня обрадовало. Значит, деньги на обед вполне могли быть. Нужно только поискать получше.

Я выложила из саквояжа содержимое и принялась исследовать карманы и кармашки. Затем развернула платье, шаль, заштопанную во многих местах. Перетряхнула и нижнее бельё, каждую вещицу по очереди.

Что ж, похоже, деньги у меня действительно были только ДО этой станции. А дальше следует ждать возницу из приюта.

Наверное, мне нужно всё же отказаться от выпечки и подождать транспорт. Не стоит попадать в некрасивую ситуацию в первый же день. Репутацию приютской директрисы стоит беречь. Мне ещё письмо мэру относить.

Я начала сворачивать сорочку, чтобы положить в саквояж, и именно в этот неудачный момент открылась дверь. В горницу вошёл тот самый неприятный попутчик, который то помогал мне, то насмехался.

Глава 2

Он окинул меня быстрым взглядом, который задержался на сорочке, а затем приподнял левую бровь и усмехнулся.

– Нет, благодарю, я бы предпочёл полотенце, – полотенце ему действительно пригодилось бы.

Незнакомец явно нашёл, где умыться. С влажных волос стекали капли, бежали по шее и груди, верх которой виднелся в распахнутом вороте рубашки.

Я не сочла нужным отвечать на очередную насмешку и отвела взгляд. Смотреть на незнакомца не хотелось. Точнее хотелось, потому что он был привлекателен, хорошо сложён, и ещё эти капли так дразняще скользили по коже.

Я раздражённо закинула в саквояж одежду единой кучей, сунула бумаги в тетрадь и бросила её сверху. Резко закрыла сумку и села рядом, отвернувшись к окну.

Тип подошёл к другому концу лавки, где лежала та самая неопрятная куча из одежды. Ну конечно, это его вещи. Не зря он мне сразу не понравился. Невоспитанный неряха.

Впрочем, сейчас у меня в сумке примерно та же картина…

– Асинья! – гаркнул тип так, что я подскочила на лавке и повернулась к нему.

– Ну что вы кричите?! – возмутилась. – Нельзя ли вести себя потише?

Незнакомец мои слова попросту проигнорировал, что возмутило ещё больше. Правда высказаться я не успела.

Спустя секунду дверь распахнулась, и к нам заглянула хозяйка.

– Где этот бездельник? – тип с ходу начал предъявлять претензии. – Я же просил развесить мои вещи! И полотенце принести!

– Сейчас, господин Монт, сию секунду! – Асинья поклонилась и исчезла за дверью.

Значит, незнакомца зовут Монт. Ой, извините, «господин Монт» – мысленно я произнесла это противным голосом, ещё и рожу скорчила. У меня этот «господин» не вызывал никакого уважения и вообще положительных эмоций. А излишний пиетет Асиньи только добавлял праведного возмущения.

Запугал женщину грубым поведением, вот она и кланяется.

– Я слышала, что воспитанные мужчины ведут себя вежливо, – сказала словно бы сама себе, но громко и с ядовитым сарказмом.

– А я слышал, что воспитанные женщины помалкивают, пока их не спросят, – отбрил тип раздражённо, и тоже не глядя на меня.

Я аж задохнулась от возмущения. Что он вообще себе позволяет? Нахал! И только набрала воздуха, чтобы сообщить, что думаю о его поведении, как дверь открылась снова.

В комнату вбежал босой мужичонка с всклокоченными волосами и бородой. В коротких, до щиколоток, несуразных штанах с заплатками и широкой длинной рубахе, к которой так и просился пояс. В руках он держал полотенце. С порога мужичонка начал кланяться, а как подбежал к типу, бухнулся на колени. Полотенце при этом поднял вверх, протягивая мерзавцу.

– Простите великодушно, господин Монт! Нечистая меня свалила, не иначе. Ждал, ждал, да и уснул! – мужичонка, приподнявшись, чтобы выдать оправдательную тираду, снова склонился к полу, но перестарался и крепко приложился лбом.

Даже я услышала, как он крякнул от боли. Однако тип никак не отреагировал на унижение и травму человека, продолжая копаться в своей дорожной сумке. Как будто именно это было сейчас самым важным.

– Как вам не стыдно так себя вести!? Ему же больно! – я бросилась к мужичонке.

Подхватила под руку, помогая подняться. Он вяло сопротивлялся и смотрел на меня полным недоумения взглядом. Как будто происходящее было самым что ни на есть естественным ходом вещей, и это я сейчас нарушала его права, а не мерзавец Монт.

Как можно довести живого человека до такого состояния?!

– Вставайте, уважаемый, нечего стоять на коленях перед этим… – я сделала паузу, пытаясь подобрать слово политературнее, но так и не договорила. – Надо осмотреть вашу голову. Наверняка шишка выскочит, вы так бумкнулись об пол. Как бы сотрясения не было.

Поднять его на ноги мне удалось, а дальше произошло и вовсе немыслимое. Мужичонка вырвался, подскочил к неприятному типу и спрятался за его спиной.

– Господин Монт, чаво это с ней? – расслышала я.

И растерялась. Со мной что? Это что с ними?

– А это, – тип язвительно усмехнулся и смерил меня оценивающим взглядом, – сударыня изволит демонстрировать модную нынче в столице идею о всеобщем равенстве и братстве.

– Чаво? – переспросил мужичонка.

– А того, брат Стешка, – серьёзным голосом, полным сарказма, ответил Монт, – что сударыня считает, будто между нами нет разницы. И относиться к нам с тобой следует одинаково. Даже, я бы сказал, к тебе получше должно быть отношение, судя по строгой отповеди, высказанной мне.

– Ой, барышня, – Стешка покачал головой, словно услышал нечто из области фантастики, – замуж бы вам надо, да деток побольше. Тогда все эти идеи из головки-то повылетят, как делом займётесь.

Сам он, высказывая мне эту точку зрения, наконец подал Монту полотенце и принялся разбирать его одежду, аккуратно складывая в саквояж. А затем поклонился и исчез за дверью.

Поведение обоих меня ошарашило и на время выбило из колеи. Может, действительно я не права, и люди не должны быть равными во всём. Я ведь совсем ничего не помню. Хотя в глубине души зрела уверенность именно в моей правоте. Заблуждались эти двое. Однако обосновать это я пока ничем не могла, поэтому промолчала.

Монт же будто забыл обо мне. Он вытирался, не торопясь, основательно. Лицо, шею, руки сначала промакивал, затем тщательно растирал. Я поймала себя на том, что слежу за ним, словно загипнотизированная этими движениями.

И тип это тоже заметил. Его довольная ухмылка послужила мне ушатом ледяной воды.

Я сделала вид, что вовсе не пялилась, а выжидала удобный момент, чтобы спросить:

– Не подскажите, где здесь можно умыться?

Сжала кулаки, внутренне готовясь дать отпор. Если он ещё раз усмехнётся, я за себя не ручаюсь. Неприязнь к Монту, вызванная постоянным напряжением, росла в геометрической прогрессии. Не знаю, встречались ли мне раньше настолько раздражающие попутчики, но уверена, что этот точно занял бы призовое место.

К счастью, тип не стал усугублять и просто махнул полотенцем.

– Проходите сени насквозь, за следующей дверью – умывальня.

Я уже собралась вежливо его поблагодарить, как Монт добавил:

– Вряд ли вам понравится, но тут у нас не столица. Почему вы уехали так далеко от дома? От кого-то бежите? Полиция? Жених? Муж?

– Нет! – я возмутилась таким нелепым подозрениям.

В паспорте значилось, что я незамужняя. Да и с полицией у меня вряд ли есть проблемы. Конечно, стопроцентной уверенности не было, но я не чувствовала себя преступным элементом.

– Тогда что вы здесь делаете? – не отставал Монт.

Я задумалась. Стоит рассказать о своём назначении или обойдётся? Этого типа я не знаю, он мне не нравится, значит, я не обязана ему что-либо рассказывать.

Поэтому я отправилась умываться, оставив вопрос без ответа. За спиной послышалось негромкое хмыканье, но оборачиваться, чтобы убедиться в этом, я не стала.

Умывальня мне действительно не понравилась. Монт оказался прав. Не знаю, к чему именно я привыкла, но это мрачное сырое помещение внушало опасения.

Окошко было маленьким и находилось почти под потолком. Мне показалось, что оно не застеклено, поскольку оттуда сильно тянуло холодом. Помещение выстыло. Я коснулась небольшой чугунной печи. Сегодня её точно не топили.

Деревянный пол был мокрым, приходилось ступать осторожно, чтобы не поскользнуться. Половицы при каждом шаге скрипели и прогибались, под ними что-то хлюпало.

В конце помещения, как раз под окошком располагалось возвышение с широкой крышкой посередине. Интуитивно приподняв её, я поняла, что угадала. Это были «удобства».

Забираясь на возвышение, я чувствовала себя эквилибристом, балансирующим на тонком канате. Одно неверное движение – и рухну вниз. Вот господин Монт посмеётся, когда меня будут вытаскивать из ледяной ямы.

К счастью, всё завершилось благополучно. Немного повеселев, я приступила к умыванию. Здесь оказалось проще.

На широкой лавке стояла деревянная бадья, почти до середины заполненная водой, по поверхности плавал ковш. В глиняной миске я нашла застывший мыльный раствор с резким запахом.

В стоящей рядом деревянной шайке с большими «ушами» для хватания была налита вода. Не успела я порадоваться заботе, как разглядела мыльную пенку по краям. Этой водой уже кто-то умывался. И я знала, кто именно.

Разумеется, господину Монту не по статусу самому выливать воду из таза.

– Он ведь лучше всех нас, выше, сильнее, умнее, и вообще путешествующий инкогнито принц, – раздражаясь всё сильнее с каждым словом, я выплеснула обмылки на пол и прополоскала шайку.

Вода была ледяной. Пальцы свело от холода. Однако я тщательно вымыла руки и лицо. Хотелось бы искупаться полностью, но в таких условиях – это самоубийственно. Потерплю до приюта.

Теперь и передо мной встала проблема с полотенцем, точнее его отсутствием. А всё этот Монт виноват – отвлёк своими расспросами.

Чувствуя, как намокают рукава, и холодные капли стекают за ворот, я скорее покинула умывальню. Уже в дверях столкнулась с Асиньей.